Глава 20.

Следующее утро было серым, как старая мантия, которую не выносили из шкафа много лет. Небо над Хогвартсом затянули тяжёлые свинцовые тучи, обещавшие дождь, но так и не решившиеся пролиться, — они висели над замком, давили на башни, на шпили, на души тех, кто смотрел вверх. Воздух был влажным и холодным, пахло озоном и прелой листвой — запах, который всегда появляется перед грозой, но сама гроза застревает где-то в горах и не идёт. Оливия стояла у окна в своей комнате, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как ветер гоняет по двору сухие листья. В руке она сжимала записку — мятый клочок пергамента, который ей принесли с утренней совой. Почерк был аккуратным, чуть старомодным, с завитушками на заглавных буквах: «Оливия, в полдень у северного входа. Лес ждёт. Не опаздывай. Т. Рид». Она перечитывала эти строки уже в десятый раз, и каждый раз сердце билось быстрее. Не от страха — нет, она давно перестала бояться профессора Рида, хотя что-то в его светлых глазах всегда вызывало у неё легкую дрожь, мурашки по позвоночнику, тот самый холодок, который невозможно объяснить, но невозможно и игнорировать. Сегодня к этому холодку примешивалось другое — странное, щемящее чувство, похожее на предчувствие. Она не спала всю ночь после того, как подслушала разговор отца с Драко, и в голове до сих пор гудело, как в улье: «Ты взял то, что не принадлежало тебе… Ты сломал её… Ребёнок был моим… Оливия — моя дочь». Слова отца врезались в память, как заклинания, которые невозможно забыть. Моя дочь. Он сказал это Драко. Сказал с такой уверенностью, с такой гордостью, с такой болью, что у Оливии до сих пор сжималось горло, когда она вспоминала его голос — сломленный, хриплый, живой. Отец спал сейчас в своём кабинете — она заглянула туда на рассвете, тихо приоткрыв дверь. Он сидел в кресле, откинув голову на высокую спинку, и на лице его не было привычной маски ледяного спокойствия — только усталость, только морщины, только седина, которую он обычно скрывал заклинаниями. Рядом с ним на полу валялась чёрная ткань — та самая, что скрывала портрет, — а сам портрет был открыт. Гермиона Грейнджер смотрела на спящего Снейпа с той же улыбкой, с какой смотрела на него при жизни — с любовью, с нежностью, с лёгкой насмешкой над его вечной серьёзностью. Оливия тогда постояла на пороге минуту, другую, а потом тихо закрыла дверь и ушла к себе. Она знала, что ей нужно сделать. Она должна узнать правду о матери. Всю правду — не ту, которую отец скрывал семнадцать лет, не ту, которую он начал раскрывать вчера, а ту, о которой молчат даже портреты. И профессор Рид обещал ей эту правду.

***

В полдень Оливия уже стояла у северных ворот, закутанная в тёплую шерстяную мантию, которую вязала для неё тётя Джинни — нелепую, цвета гриффиндорского золота, с вышитой на вороте буквой «О». В руках она держала маленькую корзинку для трав — чистую формальность, повод, который не вызовет подозрений. Внутри лежали два пустых пузырька и тупой нож для срезания корней — всё, что полагалось брать с собой в лес за травами. Но она знала, что сегодня никакие травы не интересуют ни её, ни профессора Рида. Сегодня будет что-то другое. Профессор уже ждал её. Он стоял у старого дуба, что рос в нескольких шагах от ворот, прислонившись спиной к морщинистому стволу, и смотрел в сторону Запретного леса. Сегодня на нём была не привычная тёмно-синяя мантия, а чёрная — почти такая же, как у Снейпа, но без гербов, без отделки, без единого опознавательного знака. В полумраке утра, в тени дерева, он казался частью леса — такой же древний, такой же опасный, такой же манящий. Когда Оливия подошла ближе, он повернул голову, и светлые глаза блеснули из-под капюшона — холодно, внимательно, изучающе. Но на губах уже расцветала привычная лёгкая улыбка — та, которая всегда появлялась, когда он разговаривал с ней. — Вы пришли, — сказал он, и в его голосе послышалось удовлетворение — не вопрос, а констатация факта. — Я не сомневался. — Он отлепился от дерева и сделал шаг в сторону леса, приглашая следовать за ним. — Идёмте, Оливия. Лес сегодня особенно щедр на ответы. Надо только уметь спрашивать. Она пошла за ним, чувствуя, как под ногами хрустит сухая трава и мелкие ветки, сброшенные вчерашним ветром. За воротами Хогвартса сразу пахнуло иначе — сыростью, грибами, прелью. Лес дышал, как огромный живой организм, втягивая и выпуская воздух в ритме, который слышали только те, кто умел слушать. Где-то в глубине ухнула сова, где-то треснула ветка под чьей-то тяжёлой лапой, где-то зашуршали листья — и Оливия не могла понять, были ли это животные или сам лес разговаривал с ней на своём древнем, забытом языке. — Вы плохо спали, — сказал Рид через минуту, не оборачиваясь. Он шёл впереди, легко переступая через корни и камни, почти не касаясь земли, словно нёсся над ней. — Это заметно по вашим глазам. И по тому, как вы сжимаете корзинку — словно боитесь, что её у вас отнимут. Оливия посмотрела на свои руки — костяшки побелели, пальцы вцепились в ручку корзины так, что ногти впились в кожу. Она заставила себя разжать хватку, вздохнула, поправила сползающую мантию. — Я слышала разговор отца, — сказала она тихо, сама не зная, зачем признается этому человеку. Но слова рвались наружу, как вода из прорванной плотины, и она не могла их остановить. — Вчера ночью. Он говорил с Драко Малфоем. О моей матери. О том, что… что он её любил. О том, что она была беременна. И о том, что я — его дочь. Не Драко, как он боялся. Его. Снейпа. Рид замедлил шаг, потом остановился. Он стоял к ней спиной, и Оливия видела, как напряглись его плечи, как пальцы, сжимавшие палочку, чуть дрогнули — но это длилось всего секунду, и вот он уже снова повернулся к ней с тем же безмятежным, чуть задумчивым выражением лица. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю это уже давно. — Он сделал паузу, давая словам осесть в её сознании. — Ваш отец, Оливия, не единственный, кто умеет хранить секреты. И не единственный, кто их раскрывает. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — так часто, что она почувствовала пульсацию в висках, в горле, в кончиках пальцев. — Откуда? — спросила она шёпотом. — Откуда вы знали? Рид улыбнулся — той самой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. В его светлых глазах заплясали золотистые искры — отражение солнца, пробившегося сквозь кроны, или что-то другое, более древнее и опасное. — Потому что я знал вашу мать, — ответил он. — Гермиону Грейнджер. Я знал её лучше, чем ваш отец. И я знал, что она ждала ребёнка. И я знал, чьим был этот ребёнок. Это не было тайной для тех, кто действительно умел видеть. — Он шагнул ближе, и Оливия почувствовала исходящий от него холод — не физический, а магический, тот самый, который чувствуешь кожей, когда рядом проходит призрак. — А теперь, Оливия, я расскажу вам то, что ваш отец никогда не расскажет. Правду о том, как она умерла. И о том, кто убил её. Оливия побледнела. Корзинка выпала из рук, покатилась по земле, пустые пузырьки внутри жалобно звякнули, но она не обратила на это внимания. Она смотрела в глаза Рида — и видела в них не сочувствие, не скорбь, а что-то другое. Ожидание. Жажду. Голод. — Говорите, — выдохнула она. Они шли ещё минут двадцать, пока лес не расступился, открывая поляну, которую Оливия никогда раньше не видела. Она была круглой, как арена, и в центре её возвышался старый каменный алтарь — поросший мхом, покрытый трещинами, но всё ещё внушительный, всё ещё опасный. Вокруг алтаря росли странные цветы — синие, почти чёрные, с острыми лепестками, похожими на лезвия. Воздух на поляне был тяжёлым, сладковатым, с привкусом металла и крови — запах, который Оливия не могла определить, но который заставлял желудок сжиматься в тугой узел. — Вы знаете, что это за место? — спросил Рид, останавливаясь у края поляны. Он не переступал невидимую границу, словно ждал её разрешения. — Нет, — честно ответила Оливия, разглядывая алтарь. На его поверхности она заметила тёмные пятна — въевшиеся в камень, старые, почти чёрные. — Но мне… мне здесь не нравится. — И правильно, — кивнул Рид. — Это место не должно нравиться. Оно пропитано страхом и болью. Здесь приносили жертвы древние маги — задолго до основания Хогвартса. Кровь, пролитая на этом алтаре, до сих пор шепчет по ночам. — Он помолчал, давая ей прочувствовать тяжесть момента. — Но именно здесь, Оливия, вы сможете увидеть правду. Увидеть то, что было скрыто семнадцать лет. Смерть вашей матери — не тайна. Это преступление. И преступник до сих пор не наказан. Оливия перевела дыхание. — Покажите, — сказала она твёрдо. Голос не дрогнул — она гордилась собой за это. — Я хочу знать всё. Что бы это ни было. Рид шагнул вперёд, и Оливия последовала за ним. Ритуал, который начал Рид, был недолгим, но каждый его этап врезался в память Оливии, как раскалённое клеймо. Он начертил на алтаре круг — не мелом, а собственной кровью, пустив её из пореза на ладони. Кровь была тёмной, почти чёрной, и когда капли падали на камень, алтарь начинал светиться — тусклым, болезненным красным светом, похожим на свет умирающего пламени. — Ваша кровь, Оливия, — сказал Рид, протягивая ей маленький серебряный нож. — Всего несколько капель. Этого достаточно. Она взяла нож. Лезвие было холодным и острым — она порезала палец, даже не почувствовав боли. Кровь — её кровь — капнула в центр круга, смешиваясь с кровью Рида, и свет из красного превратился в золотой — тот самый, который она видела вчера на лице отца, когда он держал нить между каплями. — Смотрите, — прошептал Рид, отступая на шаг. И Оливия увидела. Воздух над алтарём задрожал, сгустился, и из него начала складываться картина — как будто кто-то рисовал акварелью на влажном стекле. Сначала размытые силуэты, потом чёткие лица. Она узнала их: Гарри, Рон, Гермиона — молодая, живая, с растрёпанными волосами и заплаканным лицом. Они бежали. Бежали откуда-то — из огромного мрачного особняка, из поместья, судя по гербам на стенах. А потом из темноты вылетел нож. Серебряный. Маленький. Сверкающий в тусклом свете факелов. Он летел медленно, как во сне, вращаясь в воздухе, и Оливия видела каждую деталь: гравировку на рукоятке — змею, обвивающую букву «Л»; лезвие, покрытое странной тёмной патиной; брызги крови, уже засохшие на нём от прежних жертв. Нож вонзился Гермионе в спину — чуть ниже лопатки, с левой стороны. Она вскрикнула — тихо, почти беззвучно — и упала на руки Гарри. А из темноты, оттуда, откуда прилетел нож, вышла она. Беллатриса Лестрейндж. Вся в чёрном, с безумными глазами и растрёпанными волосами, она смотрела вслед исчезающей Гермионе и смеялась. Смеялась так, как смеются только безумцы — громко, надрывно, не заботясь о том, что её слышат. Нож в её руке — уже другой, чистой — блестел, и она облизывала лезвие, как дикая кошка, слизывающая кровь с лап. Картина исчезла. Алтарь погас. Тишина стала абсолютной — даже ветер замер, даже птицы замолчали, даже лес перестал дышать. Оливия стояла, не двигаясь. Слёзы текли по её щекам — горячие, быстрые, неудержимые. Она не вытирала их. Не могла. — Беллатриса, — прошептала она. — Моя крёстная. Моя… она убила её? Она убила мою мать? Рид стоял рядом, скрестив руки на груди. В его глазах не было торжества — только спокойствие хирурга, который только что провёл сложную операцию. — Не нарочно, — сказал он тихо. — Нож предназначался не ей. Но это не меняет сути. Тёмная магия, которой был пропитан нож, отравила кровь вашей матери. Рана не заживала. Лихорадка сожгла её за три дня. Ваш отец держал её за руку до самого конца. И ни один целитель не мог помочь. Ни одно зелье. Ни одно заклинание. — Он помолчал. — Потому что нож Беллатрисы Лестрейндж был проклят тысячей Круциатусов. Он нёс в себе боль сотен маглорождённых. И эта боль перешла в вашу мать. Оливия закрыла лицо руками. Сквозь пальцы текли слёзы, и она не могла их остановить. — Она знала, — прорыдала Оливия. — Она знала всё это время. Она притворялась, что ничего не случилось. Сидела с нами за одним столом. Целовала меня на ночь. И всё это время на её руках была кровь моей матери. — Она не знала, — поправил Рид мягко. — Не знала, что нож попал в цель. Не знала, что рана смертельна. Она узнала это только вчера — вместе с вашим отцом. — Он вздохнул. — Но это не делает её менее виновной, Оливия. Незнание — не оправдание. Особенно когда речь идёт о жизни и смерти. Оливия опустилась на колени прямо на холодную землю, на сырой мох, на острые камни. Обхватила себя руками, сжалась в комок — маленький, дрожащий, потерянный. — Что мне делать? — прошептала она в пустоту. — Как мне теперь смотреть на неё? Как мне… как мне жить с этим? Рид опустился рядом с ней на корточки. Положил руку ей на плечо — осторожно, почти невесомо, и в этом прикосновении не было ничего утешительного, только — странное, чужое тепло, от которого хотелось отодвинуться, но не было сил. — Вы не обязаны ничего делать прямо сейчас, — сказал он. — Но вы должны знать правду. Вся правда. Ваш отец скрывал её от вас, потому что боялся. Он думал, что молчание — это защита. Но правду нельзя убить молчанием. Она живёт в крови. В магии. В этом лесе. — Он убрал руку и поднялся. — Теперь вы знаете, кто убил вашу мать. Вопрос в том, что вы с этим знанием сделаете. Оливия медленно поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо. Вытерла лицо рукавом — мокрым, холодным, пахнущим потом и слезами. — Я хочу её видеть, — сказала она. — Не портрет. Не воспоминания. Я хочу… я хочу попрощаться. Рид посмотрел на неё долгим взглядом. В его светлых глазах что-то мелькнуло — удовлетворение? предвкушение？ — Это можно устроить, — сказал он тихо. — Но не сегодня. И не здесь. Есть ритуал — древний, опасный. Он позволяет увидеть тех, кто ушёл. Поговорить с ними. Попрощаться по-настоящему. Я помогу вам, Оливия. Если вы захотите. Она кивнула, не раздумывая. — Я хочу. — Тогда завтра, — сказал Рид. — В это же время. Я всё подготовлю. А сегодня… возвращайтесь в замок. Отдохните. Поговорите с отцом. Не молчите — теперь молчание только вредит. Они пошли назад, в сторону Хогвартса. Лес расступался перед ними, как море перед Моисеем, — или как перед теми, кто нёс в себе смерть и правду.

***

В сумерках Оливия вернулась в директорский кабинет. Отец сидел на том же месте, где она оставила его утром — в кресле у камина, с бокалом огневиски в руке. Он не спал — просто смотрел на догорающие угли, на золу, на редкие искры, которые ещё пытались бороться с темнотой. Портрет Гермионы был открыт — она смотрела на Снейпа с той же улыбкой, с той же любовью, с той же грустью. И ей не нужно было слов. — Ты ходила в лес, — сказал Снейп, не оборачиваясь. Не вопрос — констатация. Он чувствовал запах леса на её одежде, на её волосах, на её коже. — С Ридом. — Да, — ответила Оливия. Она подошла к портрету, встала перед ним, рассматривая лицо матери — внимательно, жадно, как будто пыталась запомнить каждую черту, каждую морщинку, каждый блик в глазах. — Он показал мне, как она умерла, — сказала Оливия тихо. — Беллатриса. Её нож. Это была Беллатриса. Тишина стала густой, как патока. Снейп медленно поставил бокал на стол, поднялся и подошёл к дочери. Встал рядом, тоже глядя на портрет. — Я знаю, — сказал он. — Узнал вчера. Нарцисса сказала. Беллатриса подтвердила. Она не знала, что попала в неё. Не знала, что убила. Но это ничего не меняет. — Ничего не меняет, — эхом повторила Оливия. — Она моя крёстная. Я люблю её. Как я могу любить ту, кто убил мою мать? Снейп молчал долго. Потом взял её за руку — холодными, сухими пальцами, сжал осторожно, почти ласково. — Мы не выбираем, кого любить, — сказал он. — Мы можем только выбирать, как жить с этой любовью. Я тоже любил её. И до сих пор люблю. Беллатрису. Несмотря ни на что. Потому что когда-то она спасла мне жизнь, когда я был готов умереть. Потому что она была рядом, когда никого не было. Потому что она… она тоже человек. Ошиблась. Ужасно ошиблась. Но человек. Оливия посмотрела на отца. В его глазах — в чёрных, уставших, старых — она увидела то, чего никогда не видела раньше. Прощение. Не принятие, не забвение — а именно прощение. Тяжёлое, выстраданное, почти невозможное. — Я не могу её простить, — сказала Оливия. — Не надо, — ответил Снейп. — Прощение — не обязанность. Но и месть — не выход. Просто живи. Дыши. Будь счастлива. Это самое лучшее, что мы можем сделать для тех, кого больше нет. На подоконник села бабочка. Голубая. Та самая — или новая, но такая же — с огромными крыльями, похожими на витражи. Она сидела неподвижно, глядя на отца и дочь своими фасеточными глазами, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то вечное. Оливия протянула руку, и бабочка взлетела — покружилась над её ладонью, но не села. Только коснулась крылом кончика пальца — легонько, как поцелуй — и улетела в темноту за окном. — Мама, — прошептала Оливия. — Это ты? Снейп не ответил. Только крепче сжал её руку. А бабочка летела всё дальше, в ночь, в темноту, туда, где заканчивается Хогвартс и начинается что-то новое. Что-то, что ещё не случилось, но уже дышало за порогом, ждало своего часа, ждало, когда бабочка приведёт его за собой.