Глава 23.

Оливия не знала, сколько прошло времени — минуты, часы, вечность. Она лежала на холодном камне алтаря, прижимая к себе бездыханное тело отца, и слушала, как бьётся его сердце — слабо, редко, как последние капли в пересохшем колодце. Вокруг было темно — свет погас, когда шагнула в круг, но теперь, понемногу, тьма начала расступаться. Сначала зажглись свечи — одна, две, десять, сотня — они вспыхивали сами собой, без чьей-либо воли, словно сам замок просыпался и звал своих защитников. Потом засветились стены — древние камни, помнившие основателей, замерцали тусклым серебристым светом, открывая иероглифы, которые никто не читал тысячу лет. А потом загорелась палочка в руке Рида — ярко, ослепительно, как маленькое солнце, и Оливия увидела его лицо. Это было уже не лицо Томаса Рида — элегантного преподавателя дуэлей с вежливой улыбкой и светлыми глазами. Это было лицо Того-Кого-Нельзя-Называть. Лицо, которое она видела на старых фотографиях, в книгах по истории магии, в кошмарах, которые снились её отцу. Кожа была бледной, почти прозрачной, как пергамент, на котором писали заклинания тысячу лет назад. Глаза — красные, вертикальные зрачки, как у змеи перед броском. Рот — узкая щель, в которой застыла вечная, нечеловеческая усмешка. — Ты, — выдохнула Оливия, прижимая отца крепче. — Ты… это был ты всё это время. Рид. Ритуалы. Записки. Всё. — Я, — ответил Волдеморт, и его голос — шипящий, вкрадчивый, как у змеи, зовущей свою жертву — разнёсся по Тайной комнате, отразился от стен, вернулся эхом, искажённым, чужим. — Я всегда был здесь. Я ждал. Я готовился. Я знал, что ты придёшь, Оливия Снейп. Дочь Грейнджер. Ребёнок, которого я не учёл в своих расчётах. Ребёнок, который мог всё изменить. И теперь — изменит. Не так, как ты думала, но изменит. Он поднял палочку, и свет сконцентрировался на кончике — яркий, белый, смертоносный. Оливия зажмурилась, прикрывая отца своим телом, хотя знала, что это бесполезно. Если он хочет убить нас — он убьёт. От этого не спрячешься. Но удар не пришёл. — Expelliarmus! — закричал кто-то сзади, и палочка Волдеморта вылетела из его руки, описала дугу в воздухе и упала на каменный пол, звеня, как разбитое стекло. Оливия обернулась. Вход в Тайную комнату был открыт — огромные каменные двери, которые, казалось, никто не сможет сдвинуть с места, распахнулись настежь, и в них стояли люди. Гарри Поттер — с обнажённой палочкой, в мантии, испачканной грязью и кровью, но живой, целый, яростный. Драко Малфой — бледный, с дрожащими руками, но с решительным лицом человека, который больше не боится. И другие — авроры, преподаватели, даже некоторые ученики — они заполнили проход, и в их глазах горел тот самый свет, который Волдеморт ненавидел больше всего. Свет сопротивления. — Ты опоздал, Поттер, — прошипел Волдеморт, и его губы растянулись в улыбке. — Как всегда. Я уже получил то, что хотел. Кровь Снейпа. Кровь Грейнджер. Ритуал почти завершён. — Ритуал завершён, — сказал Гарри, шагая в комнату. Он шёл медленно, не отводя глаз от лица врага, и в его руке палочка дымилась — не от заклинаний, от гнева, который переполнял его, который требовал выхода. — Я чувствую это. Ты не получил ничего. Ты проиграл. Опять. — Проиграл? — Волдеморт рассмеялся — высоким, истеричным смехом, от которого у Оливии заложило уши. — Посмотри вокруг, Поттер. Посмотри на своего учителя. Он умирает. Посмотри на свою сестру. Она плачет. Посмотри на своих друзей — они дрожат. Ты думаешь, что победил? Ты никогда не побеждал. Ты просто везло. Но везение кончилось. — Везение здесь ни при чём, — Гарри поднял палочку. — Я не везучий. Я просто не сдаюсь. И он выстрелил. Началась битва — не дуэль, а настоящая битва, такая, о которой Оливия читала в учебниках истории, но никогда не думала, что станет её участником. Вокруг летали заклинания — красные, зелёные, белые, — они сталкивались в воздухе, взрывались, оставляли на стенах чёрные отметины, которые дымились и пахли горелой плотью. Авроры сражались с Пожирателями, которых Волдеморт привёл с собой — они вышли из тени, из щелей в стенах, словно рождались из самой тьмы, и Оливия узнавала их лица: кто-то был её соседом по Хогвартсу, кто-то — торговцем на Косой аллее, кто-то — просто человеком с улицы. Они повсюду, — подумала она. — Они всегда были повсюду. Мы просто не хотели их видеть. Гарри сражался с Волдемортом — и это было страшно и красиво одновременно. Два волшебника, олицетворяющие добро и зло, любовь и ненависть, жизнь и смерть, они кружили по комнате, обмениваясь ударами, и никто не мог вмешаться — ни авроры, ни Пожиратели, ни даже сама магия, которая, казалось, замерла в ожидании исхода. — Авада Кедавра! — закричал Волдеморт, и зелёный луч понёсся к Гарри. — Протего Максима! — ответил Гарри, и щит вспыхнул перед ним — золотой, сияющий, нерушимый. Заклинание ударило в щит и разлетелось тысячью искр, не причинив вреда. — Ты не можешь защищаться вечно, Поттер, — прошипел Волдеморт. — Твоя магия слабеет. Твоя жизнь утекает. Ты — человек. А я — больше. Я — магия. Я — смерть. — Ты — никто, — ответил Гарри. — Ты всегда был никем. Просто человеком, который испугался смерти и решил, что убивать — это способ стать бессмертным. Но ты ошибался. Бессмертие не в этом. Бессмертие — в памяти. В любви. В детях, которые помнят тебя. Он посмотрел на Оливию. Коротко. Быстро. Но она поняла. — Expecto Patronum! — закричала она, вскинув палочку, которую выхватила из рукава отца, пока он лежал без сознания. Из её палочки вылетел серебряный олень — огромный, сияющий, красивый. Он понёсся к Волдеморту, и тот закричал — закричал так, как не кричал никогда, потому что Патронус — это не просто заклинание. Патронус — это свет. Это надежда. Это всё то, что Волдеморт убил в себе много лет назад, и что теперь убивало его. — Авада Кедавра! — снова закричал он, но Патронус поглотил зелёный луч, растворил его в себе, как вода растворяет кислоту. — Сдавайся, — сказал Гарри, опуская палочку. — Это конец. Ритуал не удался. Твои Пожиратели разбегаются. Ты один. Всегда был один. Волдеморт посмотрел по сторонам. Комната была полна тел — мёртвых и живых, своих и чужих. Кровь текла по каменному полу, смешиваясь с водой, которая вечно сочилась из стен. Алтарь, на котором лежал Снейп, светился — тускло, болезненно, но светился. И над ним кружила бабочка — голубая, маленькая, нелепая. — Что это? — прошептал Волдеморт, глядя на бабочку. — Что это за тварь? — Это любовь, — ответила Оливия. — То, чего ты никогда не поймёшь. И бабочка бросилась на него. Нелепо. Смешно. Крошечное насекомое против величайшего тёмного волшебника всех времён. Но оно летело — не к лицу, не к глазам — к сердцу. Туда, где когда-то, много лет назад, билось живое сердце. Туда, где теперь была только тьма. Волдеморт замахнулся, чтобы ударить бабочку, но в этот момент что-то произошло. Из его груди вырвался свет — яркий, ослепительный, золотой — и он упал. Упал на колени, потом на спину, потом просто — исчез. Растворился. Испарился. Как дым. Как тень. Как сон, который забываешь через минуту после пробуждения. Тишина. Абсолютная, звенящая, удивительная. — Он умер? — спросил кто-то. — Нет, — ответил Гарри, опуская палочку. — Его никогда не существовало. Была только боль. Только тьма. Только пустота, которая проглотила сама себя. Оливия не слушала. Она смотрела на отца. Драко подбежал к ней, когда битва уже закончилась. Он был бледен, в крови — своей и чужой — но жив. Хромал на правую ногу — какое-то проклятие задело, не смертельно, но больно. Он опустился на колени рядом с Оливией, посмотрел на Снейпа — на его серое лицо, на закрытые глаза, на неподвижную грудь. — Он жив? — спросил Драко, и в его голосе впервые за все эти годы не было ни надменности, ни страха, ни злости. Только надежда. — Пока да, — ответила Оливия, не отрывая взгляда от лица отца. — Но… не знаю, надолго. Проклятие Рида было смертельным. Я чувствую, как магия уходит из него. — Отнесите его в замок, — раздался голос Гарри. Он стоял над ними, тяжело дыша, опираясь на палочку как на трость. — Мадам Помфри уже знает. Она готовит зелья. Мы сделаем всё, что можем. Всё. — Этого недостаточно, — покачала головой Оливия. — Это проклятие древнее. Противоядия не существует. Я читала. — Тогда будем искать, — сказал Драко. — Вместе. Всей школой. Всем миром. Он не умрёт. Я не позволю. — Он посмотрел на Снейпа, и в его глазах блеснули слёзы. — Ты слышишь, Северус? Ты не умрёшь. Ты должен жить. Ради неё. Ради нас. Ради всех нас. Снейп не ответил. Не пошевелился. Только грудь его чуть вздымалась — слабо, редко, как у человека, который уже стоит на пороге и выбирает — остаться или уйти. Останься, — мысленно взмолилась Оливия. — Пожалуйста, останься. Я не готова. Я никогда не буду готова. Просто останься. Бабочка, кружившая над алтарём, опустилась на грудь Снейпа и замерла.

***

Время в Тайной комнате остановилось. Авроры уводили пленных Пожирателей, преподаватели помогали раненым, ученики, которые пришли на помощь, плакали и обнимали друг друга в углах, боясь смотреть на тела, которые так и остались лежать на полу. Гарри руководил — он вдруг стал взрослым, настоящим лидером, не тем мальчиком, который случайно победил врага, а тем мужчиной, который выбрал эту войну сам. Драко носился по комнате, помогая, подставляя плечо, забыв о своей хромоте и о том, что ещё вчера его считали предателем. А Оливия сидела рядом с отцом и держала его за руку. Холодную. Неподвижную. Но живую — пока ещё живую. — Ты обещал, — прошептала она. — Ты обещал, что вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Помнишь? Когда я упала с метлы, ты поймал меня. Когда я боялась темноты, ты сидел у моей кровати. Когда мне было больно, ты гладил меня по голове и говорил, что всё пройдёт. Вот и сейчас пройдёт. Только не уходи. Пожалуйста. Где-то далеко, в конце длинного каменного коридора, завыла сирена — пришло подкрепление из Министерства. Затопали сапоги, зазвенели палочки, заговорили взволнованные голоса. Жизнь возвращалась в замок, который ещё минуту назад казался склепом. Но для Оливии жизнь замерла в одной точке — в руке отца, которую она сжимала так сильно, что костяшки побелели. — Папа, — позвала она, зная, что он не ответит. — Папа, я люблю тебя. Ты знаешь? Я никогда не говорила… вслух… по-настоящему. Я люблю тебя. Ты самый лучший отец на свете. Самый строгий, самый молчаливый, самый… самый мой. Не уходи. Просто не уходи. Бабочка на груди Снейпа шевельнула крыльями. Один раз. Два. И замерла снова. Но Оливии показалось — всего на секунду — что сердце отца забилось сильнее. Или ей просто хотелось в это верить.