Глава 22.

На следующий день Оливия проснулась затемно. За окном ещё не рассвело — небо было тёмным, только на востоке, за горами, проступала бледная, болезненная полоска, похожая на шрам от старой раны. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как бьётся сердце — ровно, спокойно, почти насмешливо. Ты не боишься, — подумала она. — Почему ты не боишься? Сегодня ты можешь умереть. Сегодня ты можешь увидеть мать. Сегодня всё может закончиться. Но страха не было. Только холодное, тягучее спокойствие, похожее на то, что бывает перед дуэлью, когда палочка уже в руке, противник уже в прицеле, а ты уже ничего не чувствуешь — ни пульса, ни дыхания, ни времени. Она медленно поднялась, накинула халат и подошла к окну. На подоконнике, ровно на том месте, где вчера сидела бабочка, лежало маленькое пёрышко — серое, мягкое, почти невесомое. Оливия взяла его, повертела в пальцах, потом убрала в карман халата. На память. На удачу. На всякий случай. Она оделась быстро, почти не глядя: тёплая мантия, удобные ботинки, корзинка для трав — та самая, вчерашняя, с пустыми пузырьками и тупым ножом. Рид сказал, что ритуал потребует её крови — всего несколько капель, совсем чуть-чуть. Отец грозился, что не позволит. Но отец не знал, как сильно она хочет увидеть мать. Не знал, как долго она ждала этого момента. Не знал, что ради одной минуты — одного взгляда, одного слова, одного прикосновения — она готова отдать всё. В коридоре было пусто. Портреты спали, привидения ещё не начали свой ночной обход, и только Добби, верный Добби, сидел у дверей её комнаты, свернувшись калачиком на маленьком коврике. При звуке шагов он открыл огромные глаза и прошептал: — Мисс? Куда мисс так рано? Мисс не выспалась, мисс бледная, мисс… — Тихо, Добби, — перебила Оливия, приложив палец к губам. — Всё хорошо. Я просто… погуляю. Дышать свежим воздухом. Добби посмотрел на неё долгим, недоверчивым взглядом — в его глазах светилась такая тревога, такая боль, такое желание защитить, что у Оливии сжалось сердце. Но она не могла взять его с собой. Не могла подвергать опасности того, кто был ей почти отцом — маленьким, морщинистым, с огромными ушами и бесконечной, безграничной любовью. — Добби подождёт хозяюшку, — сказал домовик, и в его голосе прозвучало обещание. — Добби будет ждать. Добби всегда ждёт. Оливия кивнула, сжала его маленькую лапку и пошла прочь, не оборачиваясь. Боялась, что если обернётся — не уйдёт. Останется. И тогда «потом» никогда не наступит.

***

У северных ворот её уже ждали. Рид стоял на том же месте, что и вчера, — у старого дуба, прислонившись спиной к стволу. Сегодня он был в чёрной мантии с капюшоном, низко надвинутым на лицо, и в полумраке утра казался частью дерева — такой же древний, такой же корявый, такой же живучий. Когда Оливия подошла, он поднял голову, и в прорези капюшона блеснули глаза — светлые, почти прозрачные, как лёд на Чёрном озере в январе. — Вы пришли, — сказал он. Та же фраза, что и вчера. Те же слова. Но сегодня в них не было удовлетворения — только твёрдая, холодная уверенность. — Хорошо. Идёмте. Лес уже проснулся. Лес ждёт. Они пошли в Запретный лес — молча, быстро, почти бегом. Рид словно летел над землёй, не касаясь корней, не спотыкаясь о камни, не замечая веток, которые хлестали по лицу. Оливия едва поспевала за ним, и скоро дыхание её стало сбиваться, в боку закололо, но она не просила остановиться. Нельзя останавливаться. Нельзя показывать слабость. Нельзя дать ему повод усомниться. Где-то позади, на грани слышимости, едва улавливаемый шорох — шаги отца. Он сдержал слово. Он был рядом. Невидимый. Неслышимый. Но здесь. Поляна с алтарём встретила их тишиной. Сегодня здесь не было ни ветра, ни птиц, ни шороха листьев — только тяжёлое, давящее молчание, которое давило на уши, на грудь, на мысли. Алтарь изменился — вчера он казался просто старым камнем, поросшим мхом, а сегодня… сегодня он дышал. Пульсировал. Жил. Тёмные пятна на его поверхности стали ярче, краснее, и Оливия поняла: это кровь. Не чья-то одна — многих. Тех, кто приходил сюда до неё. Тех, кто не ушёл. — Сегодня всё будет по-другому, — сказал Рид, скидывая капюшон. Лунный свет упал на его лицо — бледное, гладкое, почти восковое, и на секунду Оливии показалось, что она видит не человека, а куклу. Красивую, дорогую, безжизненную. — Ритуал, который я проведу, требует полной тишины и полного сосредоточения. Вы будете делать только то, что я скажу. Ни шага в сторону. Ни слова без разрешения. Иначе всё пойдёт прахом. И мы не увидим её. Никогда. — Я поняла, — кивнула Оливия. — Тогда встаньте в центр круга, — Рид указал на алтарь, где были начертаны какие-то символы — Оливия не узнала ни одного, хотя перечитала сотни книг по древней магии. — И не бойтесь. Ваша мать ждёт вас. Она всегда ждала. Оливия шагнула в круг. Камень под ногами был холодным, шершавым, и она чувствовала его холод даже сквозь подошву ботинок. В воздухе пахло кровью, серой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на запах разлагающихся цветов. Это запах смерти, — поняла она. — Смерть пахнет не так, как говорят. Не тленом. Не разложением. Смерть пахнет сладко. Потому что она хочет, чтобы к ней шли добровольно. Рид начал ритуал. Он говорил на древнем языке — том самом, на котором отец читал заклинания прошлой ночью, но слова были другими. Длиннее. Страшнее. Оливия не понимала их, но чувствовала, как они меняют воздух, как становятся тяжелее, как начинают давить на плечи, на голову, на сердце. Алтарь засветился — сначала тускло, потом ярче, всё ярче, пока свет не стал почти невыносимым, белым, ослепляющим. — Вашу кровь, Оливия, — сказал Рид, протягивая ей нож. Тот самый, серебряный, с гравировкой в виде змеи. Оливия взяла его и замерла. — Не бойтесь. Всего несколько капель. Ритуал соединит вашу кровь с кровью вашей матери, и она сможет говорить с вами. Только несколько капель. Оливия посмотрела на нож. На лезвие. На отражение собственного лица в отполированном серебре. Ты не боишься, — повторила она про себя. — Ты не боишься. Ты хочешь это сделать. Ты должна это сделать. — Не надо, Оливия. Голос раздался откуда-то сбоку — низкий, хриплый, отчаянный. Снейп вышел из-за дерева, скидывая мантию-невидимку. В одной руке он держал палочку, направленную на Рида, в другой — что-то маленькое, что поблёскивало в лунном свете. Серебряная нить, — поняла Оливия. — Та самая. Из ритуала. — Он держит её. Как талисман. Как память. Как оружие. — Северус Снейп, — протянул Рид, и в его голосе не было удивления — только насмешка. — Я ждал вас. Знал, что вы придёте. Не могли же вы оставить свою драгоценную дочь одну с таким страшным человеком, как я. — Он усмехнулся. — Но вы опоздали, профессор. Ритуал уже начался. Его нельзя прервать. Если вы попытаетесь — умрут все. И вы, и я, и девочка. Таков закон древней магии. — Я знаю закон, — ответил Снейп, и голос его был спокоен — страшно, неестественно спокоен. — Поэтому я не буду прерывать ритуал. Я заменю её. Моя кровь — вместо её. Моя жизнь — вместо её. Я — отец. Я имею право. Рид замер. На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность — смесь удивления, гнева и… уважения? — Это безумие, — сказал он. — Ритуал рассчитан на женскую кровь. На кровь дочери. Вы не подходите. — А вы проверьте, — Снейп шагнул в круг. Оливия попыталась остановить его, схватить за руку, но он мягко отстранился. — Я — мужчина, это правда. Но я — её отец. Моя кровь — её кровь. Моя магия — её магия. Я имею право заменить её. Если ритуал действительно древний — он примет меня. Рид смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно кивнул и отступил на шаг, освобождая место у алтаря. — Пусть будет так, — сказал он. — Если вы выживете — я признаю ваше право. Если нет — девочка всё равно сделает то, что должна. Снейп повернулся к дочери. Взял её за руки — холодными, сухими пальцами, сжал осторожно, почти ласково. — Не бойся, — сказал он. — Я буду рядом. Я всегда буду рядом. Даже когда меня не станет. — Папа, нет, — прошептала Оливия, и слёзы хлынули из её глаз. — Не надо. Я не хочу. Я передумала. — Поздно, — Снейп улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела только раз в жизни, когда была маленькой и упала с метлы, а он подхватил её в воздухе, прижал к себе и прошептал: «Я держу тебя. Я всегда буду держать». — Поздно, Ливи. Ритуал уже не остановить. Но я обещаю: я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Он поцеловал её в лоб — быстро, почти по-военному — и шагнул к алтарю. Взял нож. Порезал ладонь — глубоко, до крови — и положил руку на камень. Кровь потекла по древним символам, заполняя их, оживляя, пробуждая. А потом всё потемнело.

***

Оливия не знала, сколько прошло времени — минуты, часы, годы. Она стояла в круге и смотрела, как тело отца сотрясают судороги, как кровь течёт из его носа, ушей, глаз, как лицо становится серым, как пепел, как жизнь уходит из него капля за каплей, перетекая в алтарь, в ритуал, в тот мир, откуда никто не возвращается. Рид стоял рядом и что-то шептал — то ли заклинания, то ли молитвы, то ли проклятия. Глаза его горели — светлые, холодные, голодные. А потом в круге появилась она. Гермиона. Не призрак — не тень, не отражение. Живая. Настоящая. В белом платье, с распущенными волосами, с руками, лежащими на округлившемся животе. Она смотрела на Снейпа, склонившегося над алтарём, и слёзы текли по её щекам — не кровь, настоящие, живые, солёные. — Северус, — прошептала она. — Глупый, глупый Северус. Зачем ты это сделал? Снейп поднял голову. Посмотрел на неё — сквозь боль, сквозь кровь, сквозь умирание — и улыбнулся. — Потому что люблю тебя, — сказал он. — Потому что не смог уберечь при жизни. Хотя бы после смерти буду рядом. Гермиона шагнула к нему. Протянула руку — и он взял её. Их пальцы сплелись — живые и мёртвые, настоящие и призрачные, и в этом прикосновении было всё: боль, радость, прощение, любовь, та самая любовь, которая сильнее смерти, сильнее магии, сильнее всего на свете. — Я скучала, — сказала Гермиона. — Каждый день. Каждую ночь. Я смотрела на тебя с портрета и не могла ничего сказать. И это было хуже смерти. — Я знаю, — ответил Снейп. — Я тоже смотрел. И тоже молчал. Прости меня. — Не за что прощать, — она покачала головой. — Ты вырастил нашу дочь. Ты сделал больше, чем я могла мечтать. Я горжусь тобой. Я всегда гордилась. Оливия стояла в стороне, прижав руки к груди, и смотрела на родителей — на живого отца и мёртвую мать, которые сжимали друг друга в объятиях посреди круга, выложенного кровью. Она чувствовала, как слёзы текут по её лицу, и не вытирала их. Вот оно, — подумала она. — Счастье. Настоящее. Которое не купишь, не украдёшь, не выпросишь. Которое можно только заслужить. Только выстрадать. — Мама, — позвала она тихо. — Я здесь. Я пришла. Гермиона обернулась. Посмотрела на дочь — и улыбнулась той самой улыбкой, которую Оливия видела на портрете тысячу раз. — Здравствуй, Ливи, — сказала она. — Я так ждала тебя. Так долго ждала. Прости, что не могла быть рядом. Прости, что оставила тебя. Прости… Оливия шагнула вперёд, но Рид преградил ей дорогу, выставив руку. — Время вышло, — сказал он. — Ритуал завершён. Вы видели её. Вы говорили с ней. А теперь — возвращайтесь в замок. И забудьте всё, что здесь было. Это не ваш мир. Не ваша тайна. — Нет, — Оливия оттолкнула его руку. — Я не уйду. Я не оставлю их. Я хочу быть с ними. — Нельзя, — голос Рида стал жёстче. — Она должна вернуться в свой мир. Он — в свой. А вы — в свой. Таков закон. — К чёрту закон, — сказала Оливия. И шагнула в круг. В ту же секунду свет погас. Мир перевернулся — где верх, где низ, где право, где лево, было непонятно. Оливия почувствовала, как её тянет куда-то — вниз, вверх, в стороны, одновременно во все стороны, и она не могла понять, падает она или летит. А потом — темнота. И тишина. И покой. Она открыла глаза. Лежала на земле, на сырой, холодной земле, и над ней склонялось небо — чёрное, беззвёздное, пустое. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал отец. Он не двигался. Не дышал. — Папа, — позвала она. — Папа, проснись. Молчание. Оливия приподнялась на локтях, подползла к нему, положила голову ему на грудь. Сердце билось — слабо, редко, почти не слышно. Но билось. — Папа, не умирай, — прошептала она. — Пожалуйста. Ты обещал. Ты всегда возвращаешься. Где-то высоко, в чёрном небе, мелькнул голубой огонёк. Маленький. Трепетный. Бабочка. Она летела к ним, кружила над алтарём, над кругом, над отцом и дочерью, распластанными на холодном камне. Опустилась на грудь Снейпа — туда, где билось сердце — и замерла. И сердце забилось сильнее. Оливия заплакала — от облегчения, от радости, от бесконечной, невыносимой благодарности. — Спасибо, — прошептала она бабочке. — Спасибо, мама. Бабочка взлетела, покружилась над поляной и исчезла в темноте. Но тепло от неё осталось. Оно будет с ними всегда. Потому что любовь не умирает. Потому что бабочки возвращаются. Потому что, пока мы помним — мы живы.