Глава Первая Виски

             Москва. Конец 90-х. Клуб "Метелица" — злачное место в центре города, утопающее в неоне и сигаретном дыму. Пыльные бархатные шторы, облупившиеся стены с позолотой, зеркала в трещинах и облезающий потолок создавали атмосферу запущенной роскоши. В воздухе витал густой запах алкоголя, дешёвых духов и прелой кожи от старых диванов. Здесь собирались не только богемные одиночки, но и люди с криминальным прошлым — место, где тайны продавались с таким же успехом, как и песни на заказ.       Громкая музыка, алкоголь рекой и воздух, пропитанный табачным дымом. Здесь не задавали лишних вопросов. Здесь платили — за женщин, за песни, за молчание.              Катя Синицкая, в клубе известная как Синица, застыла у ржавого зеркала в туалете, беззвучно водя пальцем по трещине в стекле. Внутри у неё клокотало — смесь тревоги, усталости и непонятного ожидания. Она не просто смотрела на своё отражение — пыталась разглядеть в нём ту девочку, что когда-то верила в добро и песни. Её лицо, худощавое, с восточными чертами, казалось особенно бледным в тусклом свете. Катя родом из Худжанда — города на севере Таджикистана, где она жила до шестнадцати. Тогда её мир рухнул: отец погиб в гражданской войне, мать, некогда уважаемая учительница, сломалась, начала пить самогон. Родных больше не осталось. Катя решилась бежать. Москва казалась шансом.       Но столица встретила её холодно. Работы не было, прописки — тем более.              Она ночевала на вокзале, мыла полы в общепите, пока случайная знакомая не привела в "Метелицу". Катю не взяли в эскорт — слишком юная, слишком худая. Но она спела. И зал замер. Голос у неё был — чистый, сильный, как родниковая вода. Медведь, владелец клуба, с тяжёлым взглядом и хриплым голосом, усмехнулся, вытаскивая из-под стойки её паспорт: "Споёшь. А если надумаешь смыться — хрен там. Документики у меня. Так что не умничай, соловей. Работай — и всё у тебя будет."       С тех пор прошло семь лет. Сегодня Катя — одна из самых узнаваемых девушек клуба. Она не продаёт тело — только голос и немного иллюзий. Мужчины ей платили — за песню, за взгляд, за возможность посидеть рядом. Она научилась говорить по-московски, скрывать акцент. Но в душе              всё ещё носила те горы, тот родной дом, запах лепёшек из тандыра, голос бабушки, зовущий её Катюша с ласковым таджикским акцентом.       В туалете было душно. Она втянула носом остатки порошка, быстро умылась и посмотрела в зеркало.       — Ты справишься. Ты певица. Не забывай, зачем сюда пришла, — прошептала она себе.       Резкий стук в дверь:       — Синицкая! — заорал Медведь. — Ты где, мать твою?! Гость ждёт!       Катя глубоко вздохнула, отперла дверь. Девчонки, снующие по коридору, на мгновение замерли, наблюдая за сценой. Медведь стоял, распалённый, лицо налилось кровью.       — Ты мне на сцену была нужна ПЯТЬ минут назад! Думаешь, раз умеешь петь, можешь на уши сесть?!       — А ты позови Ленку, — спокойно              бросила Катя, поправляя платье. — Её ж все любят. Особенно за кулисами.       Смех пронёсся по коридору. Медведь нахмурился:       — Умничаешь? Напоминаю: паспорт у меня. Захочешь свалить — хрен выйдет. Без меня ты никто.       — Пока ты держишь меня как рабыню — ты точно не кто, — бросила Катя, забирая микрофон. — Я всё равно уйду. Вопрос только — с музыкой или с взрывом.       Она пошла по коридору, оставляя за собой аромат духов и ледяной холод собственного решения. На сцене её уже ждали. Среди гостей — криминальные авторитеты, спонсоры, в том числе и человек из Душанбе, о котором Медведь говорил с особым почтением.       Катя пела. Песня лилась, как горная река, мощная и свободная. Она исполняла старую восточную балладу              на русском с лёгким акцентом — песню о разлуке, памяти и боли. Зал затаил дыхание. Мужчины, привыкшие к пошлым куплетам, вдруг слушали по-настоящему: кто-то вспомнил мать, кто-то — ушедшую любовь. Даже официанты на мгновение замерли, пока её голос заполнял каждый угол клуба. голос её был пронзительно честным. Она не играла роль — она выживала. В каждом куплете слышался крик тоски, воспоминания о жарком таджикском солнце, о брате, которого забрали на фронт и не вернули. Её душа звучала — и зал замирал.       Когда она спустилась со сцены, её уже ждал мужчина в пальто цвета верблюжьей шерсти. Он стоял особняком, курил Camel и слушал, как будто понимал.       — Катя, да? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Ты поёшь не просто так. У              тебя боль в голосе. Настоящая.       Она кивнула. Он протянул ей визитку:       — Завтра зайди. В кафе у Павелецкого вокзала. Есть тема, интересная тебе. И, возможно, выход.       Эта встреча изменит её жизнь. Но пока — ночь, музыка и зеркало, в котором отражалась не певичка из клуба, а женщина, которая уже начала путь обратно к себе.       ...       Катя вернулась в гримёрку. Там, как всегда, пахло пудрой, лаком и разлитым алкоголем. Девчонки переговаривались шёпотом — после её выступления весь зал аплодировал стоя. Она переоделась, бросила взгляд в сторону сцены, где всё ещё звучала музыка, и вышла на улицу подышать.       Холод пробрал до костей. Она закуталась в пальто. Москва ночью была жестокой и прекрасной. Как и её              жизнь — на грани.       Словно отголосок прошлого, в голове всплыл голос отца: "Катя, стойкая будь, как горы наши. Не поддавайся страху."       Она не боялась. Она уже прошла слишком многое, чтобы дрожать от теней. Но эта новая встреча тревожила её. Мужчина в пальто. Его взгляд. Его слова. Он не был похож на остальных. Он видел её насквозь.       Катя сделала затяжку. Сигарета дрожала в пальцах. Завтра всё может измениться.       А может, и нет.       ...       Утро следующего дня началось в тишине. Москву медленно накрывал холодный туман, улицы были серыми и равнодушными. Катя сидела на подоконнике в своей крохотной квартире, закутавшись в плед, и смотрела на пустынный двор. В руке —              чашка крепкого чая, горького, как её мысли.       В голове крутилась та же фраза: "Есть тема, интересная тебе". Голос того мужчины был уверен и спокоен, как будто он уже знал, что она согласится. И это злило.       Она оделась просто — джинсы, тёплая куртка, волосы собраны в низкий хвост. Без макияжа. Она не хотела производить впечатление. Хотела понять, зачем он её позвал.       Кафе у Павелецкого вокзала было старым, с облезлыми кожаными диванами и мутными окнами. Она пришла раньше. Села в угол и заказала чёрный кофе. Пальцы подрагивали. В голове звучал голос матери: "Катюша, не верь людям, особенно тем, кто улыбается слишком легко".       Мужчина появился точно в назначенное время. Спокойный,              уверенный. Его взгляд снова пронзил её, но на этот раз она не отвела глаз.       — Ты пришла. — Он сел напротив. — Значит, интересно.       Катя молчала. Она не собиралась облегчать ему разговор. Мужчина положил на стол кожаную папку, слегка её приоткрыл и, словно невзначай, повернул в её сторону.       — Я слушаю, — наконец сказала она.       — Ты слишком умна и талантлива для того, чтобы оставаться в грязи, — проговорил он, не поднимая голоса. — У тебя слух, голос, интуиция. А главное — ты не боишься. Это редкость.       Катя прищурилась:       — Это похоже на вербовку.       — Это и есть вербовка, — усмехнулся он. — У нас есть люди в Москве, в Питере, в Душанбе. Нам нужны такие, как ты. Люди, которым нечего терять. И которые могут многого добиться.              Она сделала глоток кофе. Горечь разошлась по телу, будто впитываясь в нервы.       — Что я должна буду делать?       — Пока — слушать и смотреть. Потом — решать. Сначала — обучение. Визуальная память у тебя сильная, реакция — быстрая. Стрелять умеешь?       Она опустила взгляд:       — Нет. Только по целям в жизни.       Он хмыкнул.       — Научим. Главное — не забудь, как ты вчера пела. С тем же напором и будешь жить. Иначе здесь никто не выживает.       Он подвинул ей папку.       — Здесь инструкция. Первое задание — простое. Проводка груза. Один состав — из Душанбе. Твой контакт — Артур Лапшин. Встреча завтра.       Катя взяла папку, не открывая. Снова взглянула ему в глаза.       — А если я откажусь?       — Тогда завтра ты исчезнешь из клуба.              И твой паспорт исчезнет вместе с тобой. Москву лучше покинуть навсегда. Ты ведь знаешь, как она прощает ошибки.       Он встал. Пальто слегка распахнулось — Катя увидела под ним кобуру.       — Подумай. Но недолго.       Он ушёл. Она осталась сидеть в кафе, сжимая папку в дрожащих пальцах. Над головой зазвучала старая песня Софии Ротару. И в этот момент Катя поняла — назад пути нет.       ...       Позже, в своей квартире, она сидела у окна, глядя в темнеющий двор. Папка с заданием лежала рядом, но она так и не решилась открыть её полностью. В голове гудело: имена, намёки, тонкие угрозы, тишина между словами. Всё было как будто из сна — тяжёлого, липкого, где каждый шаг даётся с усилием.              Катя вспоминала клуб, зал, в котором каждый вечер продавала не песни, а кусочки своей души. Теперь ей предлагали другое — не просто выживание, а силу. Возможность действовать. Но какой ценой?       На кухне закипал чайник. Она встала, машинально сняла его с плиты. С этими людьми нельзя было шутить. Она это понимала. Их нельзя было игнорировать, но и доверять им — опасно.       Катя подошла к зеркалу. Всё то же лицо, всё те же глаза. Только теперь в них отражалась не усталость, а решимость. Не та, детская — когда хочется выбраться. А взрослая — когда выбора больше нет.       Она вытащила из папки лист, где был указан адрес встречи с Артуром Лапшиным. Рядом — время и подпись: «не опаздывай». Катя усмехнулась. Её              путь начался не в тот момент, когда она вошла в "Метелицу". А в тот — когда решила больше не быть жертвой.       Она достала сигарету, зажгла и глубоко затянулась. Вкус табака напомнил о Душанбе. О том, чего уже не вернуть. И о том, за что стоит бороться — за себя. За свободу. За голос, который у неё не отнять.       ...       На следующий день Катя приехала на встречу вовремя. Район был промзоной — серый, заброшенный, будто вымерший. Старые склады, ржавые ворота, бетонные плиты под ногами. Она подошла к указанному в записке ангару, двери которого скрипнули, едва она потянула их на себя.       Внутри пахло машинным маслом и холодным металлом. Посреди ангара стоял человек — высокий, плечистый, в              сером пальто и с вальяжной походкой. Он не спешил подходить.       — Катя Синицкая? — спросил он, закуривая.       Она кивнула. Он протянул руку:       — Артур Лапшин. Мы с тобой теперь временные напарники. Работа простая: завтра с вокзала уходит товар. Ты сопровождаешь, контролируешь, чтобы всё было по графику. Никого не пускаешь, ни с кем не говоришь. Твоя задача — смотреть и помнить. Сможешь?       — Что за товар? — спросила она, не отпуская его взгляд.       — Для начала — просто оборудование. Но ты же понимаешь, что всё не так просто, — он усмехнулся. — Не твоё дело пока. Будет нужно — скажем.       Катя почувствовала, как в груди что-то сжалось. Она не привыкла быть винтиком. Но знала: сейчас надо              играть. Наблюдать. Запоминать.       — Завтра в шесть у товарного склада. Времени на раскачку нет, — сказал Артур, бросая окурок на бетон. — А теперь иди. До завтра.       Катя развернулась и вышла. За спиной остался холодный ангар и человек с глазами, в которых не было ни сочувствия, ни страха.       Завтра начиналась её новая жизнь. И в ней не было места для ошибок.       ...       Утро выдалось серым и колючим. Мороз впивался в щеки, асфальт скрипел под ногами. Катя стояла у товарного склада, кутаясь в пальто, и время от времени поглядывала на часы. Шесть утра. На перроне царила тишина, нарушаемая лишь редкими гудками электровозов.       Вскоре к ней подошёл Лапшин. Сегодня он выглядел иначе: в пуховике, без              привычного пафоса, с пластиковым пакетом в руке.       — Слушай внимательно. Машина подойдёт к третьей платформе. Ты идёшь с грузом, садишься рядом с водителем и следишь, чтобы всё дошло до базы. Это в промзоне за Каширкой. Документы у тебя — фальшивка, но никто проверять не станет. Главное — лицо держи спокойное.       Катя молча кивнула. Внутри всё сжималось. Не от страха — от неизвестности. Было чувство, как перед выходом на сцену. Только публика теперь — не зрители, а люди с оружием.       Через двадцать минут подъехал длинный грузовик с полуприцепом. За рулём сидел бородатый мужчина лет сорока. Он коротко взглянул на Катю и откинул дверь.       — Садись. Без лишних слов.       Катя забралась в кабину. Лапшин              передал ей папку и шепнул:       — Если что-то пойдёт не так — делай вид, что просто поехала не туда. Глупая певичка. Поняла?       Она кивнула. Машина тронулась.       Дорога тянулась долго. Грузовик трясся на кочках, в кабине пахло бензином и табаком. Водитель не разговаривал. Катя сидела молча, вспоминая каждую мелочь — светофоры, повороты, знаки. Всё, как её учили.       Когда они свернули с трассы в промзону, сердце забилось чаще. Вдалеке виднелся ангар с открытыми воротами. Возле него стояли трое. Один в военной куртке, двое с капюшонами.       — Приехали, — сказал водитель.       Катя вышла первой. Достала из кармана документы и протянула ближайшему.              — Груз по списку. Срочная доставка. Расписываться будете?       Мужчина с капюшоном хмыкнул, забрал бумаги, мельком взглянул и махнул рукой:       — Ставь вон туда. Мы сами разгрузим.       Катя вернулась в кабину. Водитель кивнул — поехали.       Спустя десять минут она уже сидела в обшарпанной «Газели», которая увозила её обратно в город. Она достала телефон, набрала Лапшина:       — Всё. Сдано без шума.       Ответ был коротким:       — Молодец. Дальше — инструкции вечером.       Катя отключила телефон и прикрыла глаза. Первое задание позади. Но она уже чувствовала — это была лишь разминка.       ...       После успешного выполнения              нескольких заданий Катя стала чаще бывать на сборах, где собирались ключевые фигуры криминального мира 90-х. Она теперь уже не просто слушала, а начала входить в их разговоры, хотя осторожно и без лишних слов.       Саша Белый смотрел на неё с настороженной симпатией. Он видел в ней силу, но не понимал до конца — кто она и откуда. Его уважение приходилось заслуживать не речами, а поступками. Белый не любил хаос, предпочитал действовать по плану, и Кате импонировала его сдержанная, но мощная энергия.       Космос, напротив, с первого дня не доверял ей. Он мог бросить колкость, нахмуриться, и однажды даже вытащил пистолет в шутку:       — А ты не подстава, певичка? Вроде тихая, а глаза — как у ФСБшницы.       Катя выдержала его взгляд и ответила:              — Певица, но слух хороший. А петь научилась ещё в горах. Там тоже пули свистели.       Это немного разрядило обстановку, но Космос по-прежнему держал её на коротком поводке — эмоционально и настороженно. Он был как огонь: непредсказуемый, вспыльчивый, но если стать своим — мог сжечь за тебя весь мир.       С Валерием Филатовым отношения были ровными. Он был человеком дела, не лез в драмы, не сплетничал. В Кате он видел практичность и трезвость, поэтому, хотя и не сближался, уважал её. Иногда он даже комментировал её задания:       — Умеешь держать лицо. Меньше слов — меньше рисков. Нормально работаешь.       А вот Виктор Пчёлкин... Его интерес к Кате усиливался. Он стал звать её на              приватные встречи. Обсуждать с ней не только задачи, но и жизнь, музыку, воспоминания.       — Ты знаешь, Катя... — как-то раз сказал он, закуривая свою неизменную сигарету Cameц. — Я люблю людей, которые играют вдолгую. Я не про деньги. Я про честность. Я могу убить, но не могу предать. Поэтому, если однажды тебе будет плохо — иди ко мне. Без вопросов.       Катя начинала чувствовать, что между ними возникает что-то большее. Но и знала: Пчёла — человек сложный. В нём жило жадное желание власти и признания, но при этом — жгучая верность тем, кого он впускает в своё доверие. Ей нужно было быть осторожной.       Однажды на встречу в клубе явился Фархад — спокойный, сдержанный, с восточной вежливостью в манерах. Он              говорил тихо, но за его словами чувствовалась сила семьи, стоящей за ним.       — Москва может дать вам товар. Но мы хотим гарантий. Мы не хотим войны. Я пришёл с предложением, а не с угрозой.       Белов в ответ молчал долго. Потом сказал:       — Угроза здесь — это мы. Но слушать умеем. Только не ври, Фархад. Мы знаем, что ты уже начал продавать. Вопрос не в героине. Вопрос — с кем ты его продаёшь.       Катя стояла рядом, словно тень, впитывая каждое слово. Она чувствовала — назревает нечто крупное. Мир, в который она вошла, был на грани внутренней войны. И в этой игре она уже не просто наблюдательница.       ...       Вечером, как и обещал Лапшин, поступили новые инструкции. На этот              раз всё выглядело сложнее. Катя получила адрес квартиры на окраине Москвы, где ей предстояло забрать конверт. В нём — информация на человека, за которым нужно было проследить.       — Имя — Сергей Греков. Бывший военный, теперь работает на частную охранную фирму. Нам нужно знать, с кем он встречается, где бывает, что возит в своей машине. — Голос Лапшина по телефону звучал чётко и отстранённо.       — Это опасно? — спросила Катя.       — Всё, что мы делаем — опасно. Но у тебя уже есть лицо, которому верят. И ты — неприметная. Этим и ценна.       Квартира, куда она пришла, была пуста. Ключ под ковриком, как указано в сообщении. На столе — конверт, рядом старая плёнка для фотоаппарата и свёрток денег. Катя огляделась. Пыль,              тишина, будто здесь давно никто не жил.       Она забрала всё, что нужно, и вышла, стараясь не привлекать внимания. Снаружи уже сгущались сумерки. Москва превращалась в лабиринт теней, в котором она теперь была не гостьей, а участницей.       Слежка за Грековым началась утром. Катя сидела в старом автомобиле, припаркованном напротив бизнес-центра на юго-западе столицы. В руках — термос с кофе, на коленях — блокнот с заметками. Она не знала, зачем он нужен этим людям. Но у неё был приказ — и был талант наблюдать.       Греков был высоким, крепким, с военной выправкой. Он ездил на тёмно-синем "Форде", курил ментоловые сигареты и каждый день заходил в один и тот же киоск за свежей газетой. Иногда к нему подходили мужчины —              короткие беседы, быстрые рукопожатия. Катя всё записывала.       К концу третьего дня она заметила странное. Один и тот же чёрный внедорожник кружил в районе. Машина тёмным стёклами, без номеров. Каждый раз появлялся спустя полчаса после того, как уезжал Греков.       Она набрала Лапшина:       — Думаю, за ним уже кто-то следит. Не только я.       — Хорошо. Значит, ты нам нужна ещё больше. Продолжай. И будь осторожна. Если начнут интересоваться тобой — сразу сообщи.       Катя кивнула, хотя знала, что он этого не увидит. Но внутри уже зреет тревога. И новая сила — ощущение, что она всё глубже втягивается в мир, откуда не выйти просто так.       ...       Через пару дней Лапшин вывел её на              новую встречу — закрытая сауна в южном округе, скрытая за фасадом ремонтной мастерской. Внутри — мягкий свет, кожаные диваны, охрана у каждой двери. Там Катя впервые увидела тех, чьи имена до сих пор слышала только в шёпоте — Саша Белый, Валерий Филатов, Космос Холмогоров. Люди, вокруг которых вращалась полукриминальная элита Москвы.       Саша Белый, уверенный, сдержанный, говорил мало, но веско. Космос был вспыльчив, громкий, шутил грязно. А Филатов — опасная тень, всегда в стороне, но всё замечал. Катя старалась быть незаметной, просто слушала.       Именно в тот вечер ей представили Виктора Павловича Пчёлкина. Он был не как остальные. Старше, утончённее, без показного хамства. Его манера —              вежливая, почти учительская. Он смотрел на неё с интересом, но без торопливого желания. Скорее — как на фигуру в шахматной партии.       — Катерина, — произнёс он, усаживаясь рядом. — Вы необычная девушка. Мне вас рекомендовали. Говорят, вы наблюдательны.       Катя ответила, не опуская взгляда:       — Я учусь быстро.       Пчёлкин усмехнулся:       — Это главное. Умение учиться. Особенно — у мужчин, которые тебя недооценивают.       Он дал ей новую задачу — встретиться с человеком на Арбате и забрать портфель. Без лишних слов, без лишнего взгляда.       — Это проверка, Катерина. Либо вы играете с нами — либо против нас. А у нас, как вы знаете, проигравших не жалеют.       Она поняла: это не просто очередное              поручение. Это вхождение в круг, куда раньше пускали только по крови или по страху. Её впускают по таланту. Но цена может быть выше, чем она думает.       ...       Катя начала чаще появляться на встречах, где обсуждали деньги, бизнес, оружие. Постепенно она запоминала, кто с кем держится, кто кому не доверяет. Особенно ясно это проявлялось в отношении к Виктору Пчёлкину — Пчёле. Он был расчётлив, падок на деньги, и, хоть и считал себя верным, Белый и Космос поглядывали на него с подозрением.       Саша Белый оставался лидером — спокойным, рассудительным. Он внимательно слушал Катю, будто проверяя её на стойкость. Космос — совсем другое дело. Его раздражало всё: то, как она говорила, как смотрела. Он мог вспыхнуть на ровном месте,              срывался на крик, грозился выкинуть её из игры, но Белый каждый раз его сдерживал.       Филатов, наоборот, был сдержан и спокоен. Он внимательно наблюдал, ни во что не вмешивался, но Катя чувствовала — именно он был моральным фильтром этой группы. Один его взгляд мог остудить даже Космоса.       С каждым днём она погружалась глубже. Понимала, что этот мир держится не на доверии, а на равновесии силы, страха и выгод. Особенно когда в разговоры всё чаще стал всплывать один человек — Владимир Каверин. Старший опер, ставший преступным игроком, тенью, которая следила за всеми. Его боялись. Его ненавидели. Его искали. Пчёла особенно — у них была старая личная вражда.              Катя почувствовала, что нарастает шторм. Каверин приближался. Сеть начинала затягиваться. А она уже была внутри — на глубине, где нельзя выплыть просто так.       Когда она вышла на улицу, воздух был морозным, свежим. И в нём чувствовалась опасность. Как перед выступлением. Только теперь зрители — те, кто не хлопает, если не нравится.       ...       Катя всё чаще появлялась в тех кругах, куда раньше допускались только по крови, страху или силе. Встречи в саунах и элитных ресторанах стали регулярными. Белый был сдержан, почти отстранён — он словно наблюдал за ней, оценивая, куда её клонит: к деньгам, к власти или к бегству.       Космос вёл себя открыто, грубо — шутил про "певичку", пытался проверить на прочность то взглядом,              то словом. Его жестокость вызывала у Кати напряжение, но она научилась не показывать страха. Она чувствовала: с ним нужно быть либо резкой, либо невидимой.       Филатов держался корректно. Его уважительное молчание и спокойствие в присутствии остальных делало его почти союзником. Он наблюдал и ничего не забывал. Один его взгляд, короткий кивок, могли сказать больше, чем часовой разговор. Катя уловила: именно ему можно доверить молчание.       А Пчёлкин… Виктор Павлович всё чаще сидел рядом. Он был галантен, хитёр, говорил с ней как с равной, хотя и всегда с налётом мужского превосходства. Однажды, когда они остались наедине после общей встречи, он вдруг сказал:       — Ты умеешь делать главное — слушать и не перебивать. А это для мужчины              порой ценнее, чем пистолет.       Катя усмехнулась:       — А вы умеете красиво прятать яды под мёдом.       Он засмеялся, достал «Camel» и закурил:       — Так ты всё понимаешь. Потому и выбрал тебя. Не верь никому, даже мне. Особенно — мне.       Катя почувствовала, как между ними завязывается странная, зыбкая связь. Не доверие — напряжённое притяжение. В Пчёлкине было что-то опасное и настоящее. И это её одновременно пугало и завораживало.       С каждой неделей она втягивалась всё глубже. Она уже знала пароли, схемы, поняла иерархию. Теперь она не просто пела в клубе. Она работала с самыми влиятельными людьми полукриминальной Москвы. И пока не делала ошибок.              Но чувствовала: ошибка — вопрос времени. И вопрос — на чьей стороне окажется Виктор, когда она случится.       ...       Следующие дни стали для Кати настоящим испытанием. После успешного выполнения задач Виктор Павлович Пчёлкин стал чаще приглашать её на встречи с серьёзными людьми. Она сидела за одним столом с Филатовым, Космосом и Белым, вникая в разговоры, стараясь понять, кто из них действительно принимает решения, а кто — просто играет роль.       Белый производил впечатление человека с внутренним кодексом. Он почти не смотрел на Катю, держался отстранённо, говорил спокойно, но весомо. В его взгляде была тревога, как будто он чувствовал, что всё, во что они втянуты, приближается к краю.       Филатов держал дистанцию. Катя              заметила, что он наблюдает не за ней — за остальными. Он как будто понимал, кто и на что способен, и старался держать всех в пределах контроля.       А вот Космос был опасен. Он флиртовал, сыпал непристойными шутками и явно испытывал удовольствие от того, как Катя реагирует на его слова. Она научилась не подавать виду. Понимала: слабость здесь не прощается.       Пчёлкин же становился всё ближе. Он начал доверять ей мелкие поручения, вызывать на личные разговоры, делиться мыслями. В нём боролись жадность и честь, алчность и преданность. Но с Катей он был мягче, чем с другими. Возможно, видел в ней нечто большее. Возможно — просто очередной шанс.       Однажды, после особенно напряжённого собрания, когда              обсуждали какие-то дела с Азией, в комнату вошёл человек, от взгляда которого у Кати внутри всё похолодело. Володя Каверин.       — Какая красивая у тебя певица, Пчёла, — сказал он, усмехаясь. — Надеюсь, она не поёт на две стороны?       Атмосфера в комнате напряглась. Космос потянулся к пистолету, но Белый жестом остановил его. Филатов молча встал и вышел. Пчёлкин сжал кулаки, но голос его остался ровным:       — У нас таких вопросов не задают. Или задают один раз.       Каверин пожал плечами, бросил на Катю долгий взгляд и вышел. В ту же ночь Пчёлкин отвёз Катю домой сам. Молчал всю дорогу. У подъезда сказал:       — Слушай внимательно. Он — враг. Если когда-нибудь увидишь его первым — делай вид, что не знаешь. Поняла?       Катя кивнула. Она поняла.              Теперь это было не игрой. Она стала частью войны, где музыка давно сменилась выстрелами.       Следующие дни стали для Кати настоящим испытанием. После успешного выполнения задач Виктор Павлович Пчёлкин стал чаще приглашать её на встречи с серьёзными людьми. Она сидела за одним столом с Филатовым, Космосом и Белым, вникая в разговоры, стараясь понять, кто из них действительно принимает решения, а кто — просто играет роль.       Белый производил впечатление человека с внутренним кодексом. Он почти не смотрел на Катю, держался отстранённо, говорил спокойно, но весомо. В его взгляде была тревога, как будто он чувствовал, что всё, во что они втянуты, приближается к краю.       Филатов держал дистанцию. Катя              заметила, что он наблюдает не за ней — за остальными. Он как будто понимал, кто и на что способен, и старался держать всех в пределах контроля.       А вот Космос был опасен. Он флиртовал, сыпал непристойными шутками и явно испытывал удовольствие от того, как Катя реагирует на его слова. Она научилась не подавать виду. Понимала: слабость здесь не прощается.       Пчёлкин же становился всё ближе. Он начал доверять ей мелкие поручения, вызывать на личные разговоры, делиться мыслями. В нём боролись жадность и честь, алчность и преданность. Но с Катей он был мягче, чем с другими. Возможно, видел в ней нечто большее. Возможно — просто очередной шанс.       Теперь всё стало по-настоящему. Музыка больше не была прикрытием —              она была эхом в опасной тишине.        В ту же ночь, ближе к закрытию, в клуб заглянули трое. Широкоплечие, в кожанках, с золотыми перстнями и сигаретами без фильтра. Они не шумели, но в их походке чувствовалась уверенность. Один из них — худощавый, с резкими чертами и татуировкой на пальцах — задержал взгляд на Кате. Его глаза расширились.       — Э, ты чё, Катюша? Это ж ты, Синица? Худжандская!       Катя вздрогнула, обернулась. Сердце колыхнулось — как будто из другой жизни кто-то вытащил её за шиворот.       — Далер?.. — голос её дрогнул.       — Во! Узнала! — засмеялся он. — Я ж думал, ты где-то пропала. А ты, смотри, как устроилась. Метелица — это тебе не шалаш.       Далер был когда-то соседом. Его старший брат учился с её отцом в одной школе. В начале войны он уехал,              а потом, по слухам, осел где-то между Питером и Москвой, «на товаре». За ним стояли люди. Серьёзные. Не те, кто торгует на базаре. А те, кто рулит базаром.       — Пацаны, — крикнул он своим, — это Катя. Наша. Из наших.       Они переглянулись, кивнули. Один — с мрачным взглядом, второй — молчаливый, с цепью на шее.       — Поговорим? — предложил Далер. — Не бойся. Не для дел. Просто глянуть, кто ты теперь.       Они устроились за дальним столом. Катя села, всё ещё не веря, что слышит родную речь, акцент, фразы, которые давно остались в прошлом.       — Мы слышали, — сказал один из них, — ты теперь при Пчёле.       — Поговаривают, ты не просто поёшь, — добавил второй. — А если так — может, и наши пути пересекутся.              — Спокойно, парни, — остановил их Далер. — Катя не по тем делам. Пока. Но если захочет — пусть сама решит.       Он повернулся к ней, уже серьёзно:       — Смотри, Катюша. Тут всё тонко. Белый— свой, но за спиной у него шумит. Космос — псих, с ним надо по струночке. А Пчёла… тот ещё лис. Хочешь по-умному — держись при своих. Мы — при тебе, если что.       Катя кивнула. Горло пересохло, но внутри было тепло. Эти парни — жёсткие, да. Но в них жила та же пыльная улица Худжанда, те же рынки, тот же язык, где «апа» и «одухам» значили больше, чем деньги.       — Благодарю, Далер. Правда. — Она чуть улыбнулась. — Сейчас мало кто говорит, не требуя ничего взамен.       Он усмехнулся, достал сигарету:       — Просто помни, кто ты. Тебя тут зовут Синицей. А у нас ты — Катюша. Из              махалли.       И ушёл, растворившись в дыме и грохоте ночного клуба.       Катя сидела ещё долго, глядя на дверь. Впервые за много месяцев она почувствовала, что где-то там, за слоями московского холода и лжи, осталась часть её, настоящая. Та, что родилась не на сцене, а среди пыли и глинобитных домов.       Но теперь — игра началась. И у неё появились союзники.              Катя передала Пчёлкину слова Далера без искажений. Он слушал, глядя в окно, в пальцах — сигарета, не докуренная до фильтра. На этом разговор закончился, но напряжение в воздухе осталось.       На следующий день её позвали в отдельный кабинет клуба. Внутри сидел мужчина — в элегантном пальто, с              аккуратной бородкой и тёплыми глазами, в которых светилось что-то знакомое.       — Салам алейкум, Катюша, — сказал он мягко. — Ты, должно быть, не узнаёшь. Фархад. Джураев. Я с Сашкой Белым вместе срочную проходил. На севере. Потом — каждый по своим дорогам, но связь не теряли.       Катя сразу почувствовала, что он не похож на других. Без давления, без дешёвого пафоса. Он говорил, как человек, который уже слишком много видел — и понял, что главное не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы остаться собой.       — Ты теперь в центре, я слышал, — продолжил он. — И с Виктором общаешься. Но знай — я не про торг. Я про мир. И про выбор.       Катя слегка напряглась.       — У всех сейчас «про выбор». Только              никто не говорит, сколько он стоит.       Фархад усмехнулся:       — Ты права. Но мой — бесплатный. Я Сашке должен. За жизнь. Если будет мясорубка, я не хочу, чтобы она началась из-за нас. Мы с Далером — разные. Он действует от имени семьи. А я — от сердца. Поняла?       Катя кивнула. Она чувствовала: перед ней человек, которому можно доверять. Но и он — не ребёнок. Он видел кровь, он знал цену тишине.       — Я хочу предложить тебе быть посредником. Ты знаешь Пчёлу, Белого, Космоса. Ты видишь, как всё качается. Ты можешь остановить качели. Или хотя бы смягчить удар, — сказал он.       Катя вздохнула.       — А если меня порвёт между вами?       — Не порвёт. Если сердце своё не потеряешь, — ответил Фархад. — И если выберешь, где тебе по-настоящему              место.       Он встал. Перед уходом положил на стол тонкий браслет из серебра.       — Это с юга. Из тех мест, где ещё помнят, что женщина — не вещь. А голос — это не просто пение.       Он ушёл. А Катя осталась сидеть, сжимая в ладони браслет, и думала: если начнётся война, она не будет на чьей-то стороне. Она будет за тех, кто хочет жить. А это значит — за себя.       На следующее утро Катя получила звонок: «Визит к Лапшину. Срочно. Без опозданий». Она уже знала адрес — офис в центре, старое административное здание с бронзовыми дверями и охраной в чёрной форме, выстроенной по стойке смирно.       На входе её встретила сухощёкая женщина лет сорока в узкой юбке и лакированных туфлях. Голос — как у старшей пионервожатой.              — Вы к Артуру Вениаминовичу? Проходите, но по-тихому, — сказала она, приглушая голос. — Он с утра на взводе. Саша с Витей заходили. Космос тоже был. До сих пор кабинет проветриваем. Людмила я, Людочка.       Катя кивнула. Шла по коридору, и с каждой дверью нарастало ощущение, что воздух стал плотнее. Когда она вошла, Лапшин стоял у окна, закуривая Camel. На столе — недопитый коньяк, рядом валялся карандаш с откушенным грифелем.       — О, певица пришла, — бросил он, не оборачиваясь. — Не пугайся. У нас тут, как в дурдоме при банке. Людочка, где мой кофе?!       — Сейчас, Артур Вениаминович, — послышалось из-за двери.       Катя присела. Он наконец повернулся, затушив сигарету об край стекла.       — Ну что, шмельки тебе лапшу на уши              навесили? Далер, Джураев, эти ваши восточные мудрецы. Все хотят в Москву без очереди.       — Фархад не такой, — спокойно ответила Катя. — Он Саше Белому жизнью обязан. И не рвётся на кровавую арену.       Лапшин усмехнулся:       — Все не такие. Пока не начнётся делёж. А потом — каждый за своих. Я тебе одно скажу: держи ухо востро. Здесь улыбаются — там в спину режут.       Дверь тихо приоткрылась. Людочка всунула руку с чашкой:       — Кофе, как вы просили, двойной. И... Саша Белый звонил. Сказал, вы, цитирую, «проиграли партию и теперь должны думать не фуражкой, а башкой».       Артур вздохнул, взял чашку:       — Людочка, вы прелесть. Но заткнитесь, пожалуйста. Я вас очень              прошу. Минут на двадцать.       — Конечно, Артур Вениаминович, — сказала она и исчезла.       Катя улыбнулась, но внутри всё сжималось. Лапшин сел за стол, достал из ящика потёртую шахматную фигуру и положил перед собой — короля.       — Видишь? Все хотят быть этим — королём. А по факту — каждый пешка. Даже ты. Пока.       Он посмотрел ей прямо в глаза.       — Но если сыграешь грамотно — станешь ферзём. Только не теряй голову. Потому что тут, — он ткнул пальцем в грудь, — ошибка стоит жизни. И не только твоей.               СИНИЦКАЯ В КАБИНЕТЕ У ЛАПШИНА АРТУРА.....              Катя снова была там, где решались судьбы — за тяжёлым столом, где              скапливались деньги, оружие и недоверие. Артур сидел, крутя в руках дорогую ручку. По комнате нервно ходили Космос и Пчёлкин, а Саня Белый — как всегда, спокойный, но жёсткий — смотрел в упор.       — Обоюдной нашей пользы, Артур, — сказал Саша, присаживаясь на край кресла. — Опять повторю: нашей обоюдной пользы. Ну, ты понял, чего мы от тебя хотим, а?       Артур слегка усмехнулся, но в глазах — холод.       — Да, я всё понял. Но пойми и ты — я работаю не один. И решения не только мной принимаются.       В этот момент в комнату зашла Людочка — в руках поднос с коньяком и стаканами.       — Не отвлекаю? Просто подумала: разговор такой серьёзный — надо немного согреть.              — Благодарю, Людмила Вениаминовна, — не без иронии бросил Лапшин. — Поставь, и закрой дверь. Плотно.       Она кивнула, но перед тем как выйти, прошептала Кате на ухо:       —Если оставляет в комнате — значит, проверяет. Всегда.       Катя чуть кивнула. Внутри сжалось.       — Как они дрались, я ни хрена не вижу, — пробормотал Пчёлкин, отвлекаясь от окна. — Что, реально всё?       — Реально — нормально, — сказал Пчёлкин, поставив коньяк на стол.       Филатов вздохнул. Слегка раздражённо:       — Десять килограммов, да? Дай померить, — обернулся он к чёрной спортивной сумке, которую принёс его человек.       — Нет, нет, — Пчёлкин резко поднял руку надевая шлем из коллекции Лапшина. — Не здесь. Неуютно тут. И не время. Доверие — это дело важное.              Фил шагнул ближе к Пчёлкину ударив по шлему тесаком:       — Ты чё, озверел, что ли? Мы ж по делу пришли, а ты как последний чёрт себя ведёшь.       — Опричники, тихо! — поднял голос Белов. — Не цирк. Артурчик, ты не прав. Это не накат. Это — реакция на твоё поведение.       Лапшин нервно потёр лоб.       — Мне сегодня в банк надо было. Из-за вас кредит просрал.       Саша отмахнулся:       — Да брось ты. Кредитом больше, кредитом меньше — какая разница? Ты нас выслушай.       Катя, всё это время молча наблюдавшая, наконец заговорила:       — Артур, я молчала, но скажу: ты сейчас делаешь ровно то, что тебя всегда топит. Играешь в гордого, когда надо — в хитрого. А это, извини, разные шахматы. И разные ставки.              Лапшин резко на неё взглянул. Потом — хмыкнул.       — Вот она — певица, а говорит как деловой.       Саня не отпустил момент:       — Слушай сюда. Вот ты — крупный, деловитый, наверняка без заморочек не обходится. Ну, так давай я тебе пришлю своего юриста. Очень толковый. Международный. Класс! Посмотрит твои контракты. Может, что подскажет в деле.       Лапшин на секунду задумался.       — Ну, если толковый…       — Очень. Супер, я тебе говорю, — добавил Белов, открывая коньяк. — Хочешь — я тебе даже водителя дам. Заодно убедишься, что мы не враждуем.       — Почему бы и нет, — пожал плечами Артур. — По рукам?       Все переглянулись. Катя взяла стакан, подняла его:              — За то, чтобы слово стоило дороже, чем пули.       — Ну, наконец-то хоть кто-то красиво сказал, — усмехнулся Филатов с дивана.       — Я тоже, кстати, кое-куда опоздал, — встал Белый. — Опричники. Пошли за мной.       — Людочка, — крикнул Артур, — скажи, что у меня очень важное совещание. До вечера. Всё!       Из-за двери — голос:       — Уже сказала! Даже директору банка!       — Вот и умница, — пробурчал Лапшин.       Комната опустела. Катя осталась на секунду дольше. Он смотрел ей вслед.       — Ты точно не певичка. Если выберешь сторону — скажи первой. А то у нас тут как в шахматах. Только королей никто не жалеет.       Катя не ответила. Только прикрыла за собой дверь.               ОФИС ЛАПШИНА ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ.....              Артур Лапшин роется в бумагах, говорит в трубку:       — Да, по поводу этих бриллиантов. Свяжись с прокуратурой… да, и возьми показания потерпевшей. Угу. Всё, беру на контроль. Что ещё, Пётр Ильич?       Катя Синицкая стоит в углу у шкафа с документами, в руках — тонкая папка. Внимательно, но без лишних движений. Наблюдает.       — …Ещё один глухарь. Глянь. Грибники нашли. Нароют — только что из области пришло, — бурчит Каверин, швыряя фото на стол.       — Дайте, я гляну, — говорит Катя. — Может, и не глухарь вовсе.       — Орёл, — кивает Каверин. — И вот этот пацан — должник ваш. Он у Белого в долгу был, но что-то не срослось.       Катя кидает взгляд на фото. Чуть              прищуривается. Брови напрягаются — что-то здесь не так.       — Какой-то он… неживой, — произносит Лапшин тихо.       — Есть маленько, — соглашается Каверин. — Его и грохнули. А кто — теперь доказывай.       Входит мужчина в дорогом костюме. Его лицо напряжено.       — Ты меня подставил, Вова! — вскидывается Лапшин. — Я тебе деньги давал? Давал! А ты мне что?       — Окелло промахнулся. Бывает, — лениво тянет Каверин.       — Белый что, по-твоему, дурак? Он же допрёт, кто его заказал!       — Допрёт… — пожимает плечами Каверин. — Хочешь — в Улан-Батор съезжай.       — Пошёл ты! — огрызается тот.       Катя остаётся в тени. Смотрит на Каверина бывшего оперативника, он ей              подмигивает:       — Зато теперь я могу Белого официально закрыть. А с зека, сам знаешь, на этапах всякое случается… Но это — уже за отдельное вознаграждение.       — Ты его сначала посади!       — Вот тебе бумага, перо, пиши. Что тебя злостно рэкетировала группа Белого. Катя, передай Люде — пусть никого не впускает.       — Угу, — коротко кивает Катя и выходит в приёмную.       Люда сидит за столом, ногти красит. Катя подходит.       — Людочка, Артур просил: если придут, никого не пускать. Даже если с мигалками.       — Ага, как же. Уже поднимаются, — криво усмехается Люда. — Там их машин пять.       Дверь распахивается. Влетают Белый, Пчёлкин, Космос и Филатов. Катя стоит              у стены.       — Привет, Люд. У себя Артур?       — А вы его не встретили? Он уехал…       — Извини, Люд, туда нельзя! — вскидывается Катя, пытаясь прикрыть вход.       — Да ладно, Синица, не ломайся, — усмехается Пчёлкин. — Я в этой фирме кто? Учредитель, между прочим.       Катя уходит в сторону. Мужики входят в кабинет. Пока Белый осматривается, Филатов находит грушу.       — Сань, а чё, места много, давай здесь грушу повешу?       — Я бильярд сюда хочу, — бурчит Белый. — Люда, кофе мне!       — Лапочка, ну что, тебя попросили кофе налить, — тянет Пчёлкин. — А мне — водки с лимоном.       Катя стоит в проёме двери, наблюдая. Она как будто ни при чём, но ловит каждое движение.              — Космос, да кончай ты, — бросает Белый. — Мы ж не бухать сюда пришли.       — Я — да, а вот ты — не факт.       — Людочка! — орёт Космос. — Ну где кофе?       — Сейчас-сейчас… — вбегает Люда, с подносом.       Катя берёт с подноса стакан и молча передаёт Белому. Тот кивает.       — Спасибо. Синица, давно тебя не видел. Всё ещё поёшь?       — Иногда. В нужное время, в нужном месте, — отвечает Катя спокойно.       Пчёлкин оборачивается:       — Её голос почище ствола. Ты не знал?       — Знал. Потому и опаснее, — усмехается Белый.       ПАУЗА. ТИШИНА.       Все замолкают. Слышно, как в приёмной кто-то в панике шепчет по телефону.       — Люда, дверь закрыта? — спрашивает              Космос, глядя в сторону выхода.       — Закрыта. И там звонил какой-то чебурек, кстати, — отвечает Пчёлкин. — Говорит, Артур за алюминий не проплатил. Какие-то люди грозятся всех резать.       — Пошли их на хер, — бросает Белый. — Скажи, здесь сидят влиятельные люди — пусть идут лесом.       — Уже сказала. Но они ответили, что завтра будут в Москве. С Артуром и со всеми, кто рядом.       Катя вдруг говорит тихо, но твёрдо:       — Тогда, может, пора перестать шутить и начать думать?       Все оборачиваются на неё. Несколько секунд — пауза.       — Она права, — хрипло говорит Филатов. — Шутки кончились. Где Артур?       Катя качает головой:       — Ушёл. Подпольный выход через              архив. Я видела, как он туда ушёл. Но девушка знала он в туалете с Кавериным вместе.       Молчание. Белый смотрит на неё внимательно. И уходит на выход, за ним следом вышел Пчёлкин, Космос и Филатов.              ....              Кабинет Лапшина был похож на вытрезвитель — полутёмный, с тяжёлыми занавесками на окнах, которые будто загоняли свет в угол, делая комнату камерной и душной. Запах перегара, машинного масла и дешёвого одеколона вязко смешивался в воздухе. На столе валялись стопки бумаг, пустые бутылки из-под водки и остатки закуски — семечки, сухарики. Пыль лежала на шкафах, а старый вентилятор на              потолке еле двигался, разгоняя духоту.       Катя вошла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в её мозгу. В голове крутилась одна мысль — «зачем я сюда пришла?» Она вспоминала свои горы, родной Худжанд, где не было таких холодов и страха, но была правда — в воздухе, в людях. Здесь же — только выживание и игра на ножах.       Лапшин сидел в кресле, спиной к окну, курил «CameЦ», глаза сверкали холодом. Он не встал, когда она вошла.       — Ты подписала заявление? — голос был ровным, но в каждом слове скрывалась угроза.       Катя кивнула, крепко сжав руки в кулаки.       — Теперь скажи, где ты — с Белым или со мной?       Она молчала.       — Ответь! — Лапшин резко встал и схватил её за плечо.              Катя попыталась вырваться, но он был сильнее.       — Ты с нами, или против нас? — голос стал жестче. — Мы давно знаем, кто ты. Ты — таджичка, да? Из Худжанда. Значит, горы у тебя в крови — стойкость, упрямство. Но это не поможет, если не будешь играть по правилам.       Он ударил её по лицу кулаком. Катя почувствовала, как разрывается что-то внутри.       — Ты думала, Москва — это шанс? Нет. Москва — это бойня. И ты в окопах, солдатка.       Лапшин схватил её за волосы и ударил головой о стол.       — За кого ты? Ответь, мать твою!       Слезы потекли по щекам, но Катя не сдалась.       — Я за себя. — голос хрипел, но был твёрдым.       — Вот это мне нравится, сучка —              усмехнулся он и ударил снова, теперь в живот. — Пока ты не играешь за нас — ты труп. Поняла шлюха?       После нескольких минут жестоких ударов и угроз он отступил, тяжело дыша, плюнул на пол.       — Я думал, ты слабая. Оказалась — камень. Но камень можно разбить, если бить по нему постоянно.       Катя с трудом поднялась, держась за стол.       — Ты подпишешь — и мы вместе. Не подпишешь — уйдёшь в могилу блять.       — Я подписала.       — Вот и молодец. Сейчас уеду в Монголию на пару недель. Там можно подумать, как жить дальше.       Он подошёл к двери, остановился, повернулся и тихо добавил:       — Не забывай, кто дал тебе шанс.       Катя осталась одна в холодном кабинете, чувствуя, как боль              разливается по телу. Её голос, её горы, её кровь — всё это теперь оружие, и ей придётся научиться им владеть, если хочет выжить в этом безумии.              Москва. Раннее утро. Квартира Кати.              Катя проснулась не от будильника, а от боли. Всё тело ломило, лицо горело, глаз почти не открывался. В зеркале отражалась не она — а тень. Синяк расползался от скулы к шее, губа треснула, волосы спутались, кровь ещё не до конца отмылась с виска. Пальцы дрожали. Душ бил по телу ледяными каплями, но боль не проходила.       Её тянуло обратно — в родной Худжанд, туда, где пекут лепёшки в тандыре, где воздух сухой и честный, где, если бьют, то по делу. Но она не вернётся. Там — война. Здесь — грязь. Разница лишь в том, что здесь она сама выбирает, за              что сражаться. А там — выбор давно сделали за неё.              Позднее. Офис «КурсИнвест». Кабинет Виктора Пчёлкина.              Пчёлкин сидел у окна, крутил в пальцах кубинскую сигару. Костюм — дорогой, галстук — криво завязан, на столе — стопка бумаг, папка с делами и недопитая рюмка коньяка. Катя вошла без стука.       Он сразу поднял голову — и побледнел.       — Бля… Синица?.. Ты чё, кто тебя так?       Катя подошла ближе. Тело еле держалось, но взгляд — горел. У неё больше не было слёз.       — Артур Лапшин. Вчера. Закрылся у себя, допрос устроил. Бил, как пёс. За Белого, за Каверина, за воздух.       — Он чё, совсем охуел?.. — Пчёлкин резко встал, опрокинув стул. — Он что,              думает, что крыша у него железобетонная?! Он с ума сошёл!       Катя молчала. Только оперлась на край стола.       — Ты к кому пришла? — глухо спросил Пчёлка. — За жалостью или за делом?       — За делом, Витя. — Голос хрипел, но звучал твёрдо. — Сделай так, чтоб он не встал. Забери у него бизнес. Пусть сдохнет, как крыса.       Пауза.       Пчёлкин медленно налил себе коньяка. Выпил. Подошёл к Кате, взял за плечи — аккуратно, без давления.       — Ты теперь наша, Катя. Не просто певичка, не просто связная. Ты уже игрок. А игрока своего мы не отдадим. Я обещаю: он больше не поднимет на тебя руку. И на ноги тоже — не поднимется. Не он, не его шавки.       Он достал трубку, набрал номер.       — Алло. Шмидт? Собери ребят. Сегодня              едем к Артуру. Да, серьёзно. Да не завтра — сегодня. Плюс его замы, офис, склады — всё переписываем. Понял? И чтоб без соплей. Это приказ.       Катя села на край кресла, зажала ладонью треснутую губу.       — И ещё… — добавил Пчёлка, глядя ей в глаза. — С этого дня ты под моей защитой. Кто к тебе вякнет — получит в табло. Любой.       — Даже Космос? — криво усмехнулась она сквозь боль.       — Даже Космос. А если будет много пиздеть — я ему "грушу" вместо башки повешу в зале. Ты главное держись. Ты из тех, кто не ломается. Из Худжанда же, не из черепичной сказки. Горы, мать их, не гнутся.       Он замолчал. Секунда. Две. Потом достал пачку «Camel», щёлкнул зажигалкой.       — Ты в деле, Синица. Добро пожаловать в настоящую Москву. А              теперь иди отдохни. А Артур... он уже труп. Просто пока об этом не знает.              Поздний вечер. Шереметьево. VIP-зал.              Артур Лапшин сидел в кресле, нервно глядя на табло вылета. Билет до Улан-Батора — в кармане. Сигарета догорала в пепельнице. Он не пил — горло перехватывало. Слишком много шороху пошло за последние сутки.       — Блядь… — прошептал он, глядя в стационарный телефон. Пять пропущенных от Люды. Три от заместителя. И один — от номера без имени.       Он не ответил. Он знал: если они звонят — значит, уже поздно.              Тем временем. Восточная промзона. Гараж, оформленный под офис.              "КурсИнвест" был погружён в странную тишину. Свет в окнах — тусклый. Люди — сбежались. Заместитель Лапшина, парень с перхотью на пиджаке, встретил гостей у двери. В лицо не смотрел. В глазах — страх.              Пчёлкин в кожаном пальто, рядом Космос и Филатов. Заходит последним — Саша Белый. Чистый, как хирург перед операцией. Молчит, но каждая его пауза звенит сильнее выстрела.              — Где Артур? — глухо спросил Белый.       — Он... он в аэропорт поехал. Говорил — временно.              Космос заржал, бросил под ноги окурок.              — Временно — это до первого борта. А мы как раз вовремя.              Пчёлкин смотрит на бумагу с заявлением, что сам Лапшин писал на Белого. Морщит губу.              — Ты знаешь, что это такое? — спрашивает заместителя.       — Да я… я только слышал… — тот мямлит, сжимая подол пиджака.              Пчёлка врезает ему по лицу. Тот падает.              — Слышь, Белый, — поворачивается он к Сане, — можешь считать, что теперь это твоё. Всё — склады, люди, бумаги. Мы его выкупили — кровью.              Белый спокойно садится за стол.              — Он на нас написал — значит, не наш человек. А таких надо снимать не с должности — с дороги.              Пауза.              — Но... мы сделаем красиво. Без грохота. Люда, ты ж знаешь, кому звонить?              Людочка кивает.              — Уже звонила. Артур Вениаминович, скорее всего, вылетит.              Шереметьево.              Голос по громкой связи:       — Рейс SU 5011 в Улан-Батор готов к посадке...       Артур чувствует, как стынет кровь. И спокойно прошёл на посадку в самолёт, с ненавистью к Москве, он был уверен что его и в Монголии найдут с потрохами. Лапшин исчезает в серой толпе под чужими руками, словно              пятно, которое вытирают с карты.              Катя сидит в машине. За рулём — Филатов. В салоне — тишина. Она смотрит на терминал. Видит, как Артура берут под руки и уводят. Не кричит. Не сопротивляется.              Внутри — всё сжимается.       — Ты этого хотела? — тихо спрашивает Филатов, не отрывая взгляда от зеркала.       — Нет, — шепчет она. — Я этого заслужила.       Она закрывает глаза. На щеках — не слёзы. Просто тепло. Стало легче дышать. Где-то вдалеке снова слышится таджикская песня — голос, родной, как её горы.       Москва замирает на секунду.       Она знает: теперь — она своя. Но цена — навсегда внутри.... Катя не двигается.              Только смотрит. В стекле отражается её лицо — чужое, зрелое, сильное. Боли больше нет. Есть только холодное спокойствие.       Филатов молча включает двигатель. Машина трогается с места.       Москва за окном — как бетонная клетка с золотыми прутьями. Но теперь у неё есть ключ.       Катя опускает стекло. В лицо ударяет ночной воздух — сырой, колючий, настоящий. Она вытаскивает сигарету, поджигает — и медленно затягивается.       В этот момент она не жертва. Она не певичка. Она не та, кого можно сломать.       Теперь она — часть игры. А может быть, и её новая королева....!              .....              Конец первой главы.