Глава вторая. Свадебный взрыв

                           Москва. Весна. Мокрая, хмурая, как похмелье после дешёвого портвейна.       Катя Синицкая сжала руль своей БМВ, костяшки пальцев побелели. Гудела в висках — не от музыки, от мыслей. Всё внутри дрожало, как струны после концерта. Только теперь — никакой сцены. Только асфальт, МКАД и пустота.       Она летела по кольцу, будто хотела сбежать. От всего. От улиц, от лиц, от крови. Особенно — от себя.       Дом Елисеевой. Там всё началось. И там же — закончилось.       Милицейские мигалки подсвечивали подъезд, как диско-шар в клубе, только вместо музыки — сирены. На асфальте              — тело Мухина, накрытое серым брезентом. Елисеева — её подруга, в крови, с телефоном в руке. Смерть держалась за провод.       — Девушка! Назад! — рявкнул милиционер, когда Катя шагнула вперёд.       Она стояла. Глядя. Молчала. А потом — газ в пол. Исчезла в шуме МКАДа.       Поздняя ночь. Квартира Кати.       Запах пыли, холодные стены, и нож на тумбочке. На всякий случай. Как зубная щётка — необходим.       — Чёрт… — прошептала Катя, плеснув воду в лицо. — Чего я вообще добивалась?       Телефон. Гудки. Она звонила Пчёлкину. Трубку никто не брал. Потом уснула — прямо с гудками в ухо, будто голос чужого мира пытался разбудить её из кошмара.       Проснулась от хриплого голоса в              трубке:       — Здравствуй. Это Саша Белый.       Катя села на кровати. Сон как рукой сняло. Голос Белого был натянут, как трос перед обрывом.       — Надо поговорить. Можешь приехать в “Курс Инвест”?       — Уже еду.       “Курс Инвест”, утро       Парковка была почти пустой. Катя вошла, шаги по мраморному полу отдавались эхом. Внутри — крики. Мужские. Грубые. В них слышалось напряжение, будто драка слов уже превратилась в настоящую.       Катя прижалась к стене.       Из кабинета Белого доносился знакомый голос Фархада Джураева, его старого армейского друга. Слушать было больно — Фархад говорил на смеси русского и фарси, срываясь.       — Я тебя долго слушал, Саша. А теперь              послушай ты. Я тебе брат. Но я не могу идти против своих. Понимаешь? В Душанбе — не Москва. Там слово семьи — это закон. Если я откажусь от сделки, меня убьют. А потом — тебя.       Белый молчал, но голос его, когда он заговорил, был ледяным:       — Значит, шантаж? Значит, кроешь дружбой, а сам нож в спину?       — Я тебе не угрожаю! Я тебе объясняю! — рявкнул Фарик. — Мне дали товар. Я должен его пустить в Москву. Это мой шанс. И ты — мой брат. Но ты не понимаешь. У нас всё по-другому!       Катя медленно вошла. Оба замолчали. Белый смотрел в пол, Фарик — в глаза Кате.       — Ты что здесь? — глухо спросил Белый.       — Я... я слышала, что случилось с Елисеевой и Мухиным. Это Артур. Ушёл по-английски. Я... не могла сидеть дома.       Фархад шагнул ближе, его глаза были              горячие, с болью Востока:       — Скажи ему, Катя. Ты же тоже из наших. Ты знаешь, как у нас. Ты знаешь, что значит “семья”. Я не предаю. Я выживаю.       Она кивнула. Да, знала. Она помнила мать, пьющую самогон, потому что “по-другому никак”. Помнила, как на базаре старики отрезали себе от лепёшки, чтобы ей дать. Помнила голод. Помнила запах палёной шерсти, когда ночью в Худжанде кого-то сжигали за долги.       — Ты прав, Фарик, — сказала она тихо. — Но здесь — другой мир. Здесь братство — это не кровь, это выбор. Белый сделал свой.       Тишина. Только тяжёлое дыхание Фархада.       — Значит, ты теперь с ними?       — Я с собой.              ....              — Значит так, Фарик, — Белов опёрся на стол, глядя исподлобья, — десять кил. На пробу. Доставку организуем через девятку. Доля — 30% с оборота. Остальное — твои заморочки.       Катя не выдержала, шагнула вперёд:       — Белый, ну ты чё? Не жадничай. Пусть с него не десять, а пятнадцать. Москва — это не кишлак, это порт пяти морей. Мы теряем колоссальные бабки. Не мы, так другие встанут на поток!       — Слышь, певица, — Белов глухо, но с нажимом, — ты, конечно, голосистая, но в мою бухгалтерию лезть не надо. Килограмм чистого по рынку — это две сотки налом. Пятнашка — это три ляма в месяц. Тридцать лимонов за год. А ты мне сорок хочешь за полгода? Успокойся.       Синицкая щёлкнула языком, осушила              бокал:       — Если бы, да кабы… тогда бы у всех вместо рта был огород. У меня свои расчёты. Мы не бабки на огороде мерим, а вес. И спрос растёт, сам знаешь.       Пчёлкин молчал. Только затянулся «Камелом» и подул дым в потолок. Катю он слушал внимательно. Глаза прищурены. Она не дура. Но в этом деле — нюх важней.       — А если Фарик груз прощёлкает? — вставил Филатов. — Кто ответ держать будет?       Белый хлопнул по столу:       — Она. — кивок на Синицкую. — С этого момента ты, Катя, отвечаешь за поставки. Документы мне на стол каждую неделю. Если проебёшь — сама в Таджикистан на коленях поедешь. А пока — базар окончен. Через неделю у меня свадьба. Так что не мозг ебите,              работайте.       В комнате наступила тишина. Слова Белого повисли в воздухе, как дым от «Камела».       Катя кивнула. Внутри всё горело — от риска, от ответственности. Но и от триумфа. Она вошла в круг. Не через постель. Через дело.       — Я знаю, куда идти, Белов. Ты иди костюм меряй.       Белов усмехнулся:       — Свадьба будет. Не передумай — приходи, шампанское будет холодным.       Консерватория "Сафит"       Катя стояла перед дверью кабинета Александра Ивановича Иншакова — директора. Костюм-тройка в полоску, макияж дерзкий, волосы распущены. Девяностые. Ни капли благопристойности. Она — не Оля Беловa.       «Скрипачка. Примерная. Под              бабушкиной опекой. Мечта учителей», — с презрением подумала Катя. — «А я? Я — со дна. Из Худжанда. Мать самогон пила вместо воды, в школе поёт воровские куплеты, а теперь вот стою у порога, как будто что-то еще можно доказать».       Она открыла дверь и вошла.       — Добрый день. Я — Синицкая Екатерина. Хочу говорить с вами о вступлении. И прежде чем вы скажете «нет», учтите: у меня есть связи. Голос — тоже. И я не хуже вашей Оли.       Иншаков поднял взгляд. Медленно снял очки.       — Девушка, у вас наглость — за двоих. Но… заходите. Послушаем, что за птица вы такая.       Катя прошла внутрь. Дверь закрылась за её спиной. Начиналась другая сцена. Не криминальная — музыкальная. Но играла она теперь по тем же правилам:              либо пробьёшься, либо сломают.               ...              Коридоры новой-старой консерватории «Сафит» (ещё вчера – училище имени Сурикова) пахли лаком для паркета, смолой из канифолей и томительной тишиной. После «Метелицы» тут казалось стерильным космосом: ровные шаги – будто щелчки метронома, каждая дверь – в аккуратном бархате, словно картофель в витрине ГУМа.       Катя прошла мимо стенда с портретами. Оля Белова – на афише грядущего скрипичного вечера: белая блузка, загадочная улыбка, надпись «лауреат городской стипендии».       «Ей – афиши, мне – подворотни», – усмехнулась Катя, подёргивая ворот пиджака тройки, сшитой на Трёхгорке              за ворованные доллары.       Александр Иванович Иншаков, ректор.       За стеклянной дверью – зелёная лампа, стопки нот и строгое лицо седого музыканта. Иншаков уже знал: «это та… Синицкая», – успел позвонить какой-то влиятельный «товарищ из бизнеса» и попросить «дать девчонке шанс, но без поблажек».       Катя ввалилась без робости:       — Утро доброе. По поводу вступления. Хочу попробовать себя на вокальном. Голос сопрано, диапазон до ми-бемоль третьей.       Сказала чётко, как на таможне. Иншаков снял очки, осмотрел сверху вниз – прикидывал: «блатная? провинция?» Но ответил спокойно:       — Конкурс в мае. Сегодня — предпрослушка. Рояль в соседнем классе. Репертуар?       — Акапелла «Casta Diva».       — Смело, — буркнул ректор. —              Проходите.       Запотевшее окно, «Белый рояль» Riga. Пусто.       Катя закрыла глаза. В ушах – не «Каста Дива», а глухие хлопки выстрелов на Рижской, крик Елисеевой, мат Космоса… «Выживи в Москве – споёшь где угодно».       Она вздохнула и запела.       Сначала тихо – словно мать негромко поёт таджикскую колыбельную под дребезг самогонного аппарата. Потом выше, сильнее: те же горы Худжанда, взрывы гражданской войны, смерть отца. Голос поднялся, ударил по потолочной плитке. «Casta Diva…» прозвучала почти приглушённо, но с такой сталью, что у Иншакова дрогнул стакан с водой.       Три минуты – и тишина вернулась.       Ректор встал, подошёл близко:       — Техника сырая. Итальянский — с              акцентом. Но… тембр редкий. Вы учились?       — Музыкальная школа. Потом улица. Пела в клубах. — она не стала лгать.       — Поступить «наравне» с Беловой вы не успеете: ей до экзамена полтора года подготовки. Вам – три месяца. Предлагаю меры: Годичный платный курс при консерватории. Дикция, сольфеджио, сцендвиж. Через год — реальный шанс на работу выйти в нашу консерваторию.       Иншаков потянулся за бланками.       Катя ухмыльнулась краешком губ. «Платно» – значит, нужны деньги. Деньги даст бизнес Белова… если не просрёт груз.       — Сколько стоит год?       — Три тысячи долларов – первый взнос. Остальное по семестру.       «Три тысячи — это полторы сотки зеленью. Пара ходок с «товаром» – и я              в игре», – пронеслось в голове у Синицкой. Она взяла ручку:       — Договор готовьте. Завтра занесу аванс.       Иншаков вскинул бровь:       — Уверены?       — На сто процентов, — Катя подмигнула. – Мне некому возвращаться в худжандские руины. Тут либо сцена, либо улица.       Холл «Сафита».       На лестнице Катю нагнал худенький юноша в очках – ассистент ректора.       — Синицкая? Это вам. — Вручил белый конверт без марки.       Внутри – записка на одной строке: «Отчёт за неделю нужен завтра. – В.П.» и номер стационарного телефона Пчёлкина.       Катя сжала бумажку. Везде шпалы: утром – консерватория, ночью – героин. «Мама, ты хотела, чтобы я              стала скрипачкой… Ну что ж, стану. Только смычок у меня будет другой – железный».       Вечер. Бойцовка на Садовом.       Пчёлкин прилёг в кожаное кресло, читая сводку по складам. Катя вошла без стука – синяк под глазом уже сошёл до жёлтого.       — Всё оформила. В сентябре беру экзамен. – она бросила договор на стол. – Нужна троя баксов. Слетаю завтра к Фарику, вернусь с налом. Но с грузом нужна гарантия: два «бугра» из твоих.       Пчёлка затушил «Камел», усмехнулся:       — Деловая… Два «бугра» за три косаря? А бензин, а риски?       Катя наклонилась:       — Зато через год у нас будет своя певица под вывеской классики. Легальный фронт. Презентации, банкиры, дворцы. Тебе же нужен              чистый фасад?       Пауза. Пчёлкин поднял трубку:       — Зайцев, слышь, выдели пару пацанов на завтрашний рейс до Душанбе. Обеспечение Синицы. …Да, в кредит.       Он положил трубку, посмотрел на Катю:       — Деньги заберёшь утром. Пятёрку, чтоб без мата.       — С процентами?       — Да ладно, вычтем с первой партии. Только, птичка, не обосрись. Я рискую репутацией.       Катя улыбнулась уголком губ:       — А я – горлом. Так что наше с тобой дело по-честному.              ...              В следующий вечер Катя вышла на улицу, где уже темнело. За спиной – огромный город, где решается, кто станет королём. Впереди – айва на              базарах Душанбе, груз на бронепоезде и ректорский штамп на договоре.       Она вдохнула холод, осмотрелась: Москва гудела фарами и сиренами.       «Девяностые. Здесь каждый шаг – вскрытая вена. Но если я пройду – буду первой, кто споёт в Большом и держит в кулаке весь Южный поток. А Оля?.. Пусть играет свою Чайковскую. У каждой – своя ария».       Катя села в «бэху», повернула ключ. Радио хрипло вывело «Мираж»: «Музыка нас связала».       Она засмеялась – как пощечина судьбе – и нажала на газ:       «Да, мама, я стану скрипачкой… Но сначала – королевой героина.»              ...              После успешного первого занятия Пчёлкин ждал Катю возле              консерватории — в своей вишнёвой "девятке", что покоилась под фонарём, как старая собака. Он не думал, что она выйдет именно сейчас. И уж точно не ожидал, что она выйдет прямо к нему — уверенная, с чуть надменным взглядом, как будто всё знала.       Он быстро отлепился от капота, достал сигарету, зажав её в зубах, и шагнул навстречу:       — Не поделитесь огоньком? — спросил с полуулыбкой, словно не знал, чем прикрыть волну внутри.       — А что, своего больше нет? — фыркнула она, но, увидев его глаза, кивнула. — Ладно. У меня работа только утром.       Он распахнул дверь своей «девятки». Катя села, не раздумывая. Пчёлкин завёл машину и неспешно повёл по ночному городу. Радио шептало какой-то шансон, фонари размазывались по лобовому. Ни слова — но напряжение было как натянутая струна.              — Слушай, — вдруг бросила она с ухмылкой. — Учитывая, что я не одна из твоих шлюх, без постели обойдёмся, ладно?       Он засмеялся, не обижаясь.       — Да не вопрос. Просто покажу квартиру.       Квартира Пчёлкина — старая брежневка на Лубянке. Советский дух, запах пепла и крепкого коньяка, обои в цветах, как у всех. Катя вошла осторожно, будто в разведку. В кухне — старый стол, холодильник, засаленная занавеска. Он налил ей бокал вина.       — Выпьем? — предложил.       — Опоить хочешь?       — Просто выпить, — хмыкнул он.       Вино зашло легко, но разговор не клеился. Она пила молча, он закурил. Дым резал глаза. Он вдруг сказал:       — А что насчёт ночного романа?       Они переспали. Страсть была, но без              души. Холодно. Катя ощущала это каждой клеткой. Под утро — сбежала. В его кожанке. Босиком. По сухому асфальту. Сигарета «Ява» дрожала в пальцах. Тушь текла. Солнце пекло, но внутри был лёд.              Спустя неделю....              Пчёлкин пил. Каждый вечер. Молчал. Не искал её. Только ждал.       Катя избегала его. Трудилась в «Сафите», бегала по складам, писала отчёты по грузу. Она боялась, что он будет на свадьбе Белова.       А он, конечно, должен быть. Все там будут. И она — тоже.              День свадьбы....              Оля Сурикова, невеста, стояла перед зеркалом. Платье белое, иглы портнихи              кололи тонкую кожу. Елизавета Андреевна, бабушка, гладила ткань и наблюдала, как из Ольги лепят невесту.       — Учёный, говоришь? — хмыкнула бабушка. — Учу-верчу — выиграть хочу!       — Ба! — резко огрызнулась Оля.       Катя Синицкая стояла в дверях, наблюдая. Красивая невеста. Жалко — не знает, кто её муж на самом деле. Но Катя молчала. Тайна есть тайна. Свои — не сдают.       — Больно колет, старая карга… — тихо шепнула Оля, когда очередная игла впилась под кожу.       Катя подошла, оттолкнула портниху, сама начала поправлять подол, аккуратно, с лаской. Девушки вокруг помогали.       — Не бойся, Оля. Главное — не платье. Главное — кто будет с тобой, когда оно окажется на полу, — шепнула она и мягко улыбнулась.                     ...              Машины с гудками тянулись колонной к ЗАГСу — БМВ, Мерседесы, «семёрки» с лентами, флажками и наклейками «Молодожёны». За рулём — свои, в салонах — люди в костюмах и платьях.       Синицкая ехала в одной машине с мамой Саши, тётей Катериной Николаевной и с Елизаветой Андреевной — бабушкой Ольги. Все были при параде: прически, каблуки, духи. Москва светилась майским солнцем, и в нём отражалась роскошь жизни, которую выцарапывали зубами.       Внутри ЗАГСа — колонны, люстры, фрески в стиле Екатерининского ампира. Всё красиво, с золотой позолотой. В зале было людно: Филатов, Космос, Пчёлкин, Катя,              пацаны в строгих костюмах, девушки с укладкой и яркой помадой. Гремели духи от Dior и Armand Basi.       Из боковой двери вышла женщина-регистратор. В голосе — строгость, отточенность и репетиционная патетика.       — Дорогие молодожёны, — произнесла она с пафосом, — помните, как сказал Энгельс: «Это не просто союз любящих сердец, а главное звено бесконечной цепи поколений. Орудие эволюции. Ячейка государства. Основа семьи».       Синицкая стояла среди гостей и поймала взгляд Пчёлкина. Он был сдержан, стоял рядом с Елизаветой Андреевной. Его бело-серый костюм сидел идеально. В его глазах — спокойствие и ожидание. Она была свидетельницей. Он — тоже.       Регистратор сделала шаг к жениху и невесте:              — Ольга Евгеньевна Сурикова, согласны ли вы стать супругой Александра Николаевича Белова?       Оля тихо, но отчётливо произнесла:       — Согласна.       — Александр Николаевич Белов, согласны ли вы взять в жёны Ольгу Евгеньевну Сурикову?       Он кивнул, посмотрел на Олю, потом на своих — Космоса, Фила, Пчёлкина — и сказал:       — Согласен.       Они расписались. Ручки с золотыми вставками. Оля — ровно, отточенным почерком. Саша — чуть грубее, но уверенно.       — Теперь свидетели, — объявила регистратор. — Молодой человек, вы второй. Пропустите даму.       Пчёлкин, опережая других, жестом пропустил Катю. Космос, хихикая, пробормотал:       — Он у нас невоспитанный. Хе-хе!              Пчёлкин сорвал цветок из букета невесты и протянул Синицкой:       — Это вам.       — Спасибо, — сказала она, поднимая глаза.       — Пожалуйста, — ответил он, чуть улыбнувшись.       Регистратор снова подняла голос:       — В знак любви и уважения обменяйтесь кольцами!       Кольца — тонкие, платиновые. С блеском. Они надели их друг другу. Все аплодировали.       — Объявляю вас мужем и женой! — торжественно произнесла регистратор.       — Ура-а-а! Горько! Горько! Горько! — первым заорал Космос.       Крики, хлопки, объятия, поцелуй. Белов нежно поцеловал Олю. В зале — радость, будто Москва на миг забыла, что за окном всё ещё девяностые.              Банкет в «Метелице»....              Зал оформлен как в лучших домах: золото, лёд в шампанском, два длинных стола, гости рассажены по рангу. Молодожёны — по центру. Космос, Фил, Пчёл — по сторонам. Дарили всё: от дорогих украшений до автоматов в чехлах и старинных икон. Подарки шли один за другим.       Синицкая сидела чуть в стороне. Пила белое сухое. Молча. Потом поднялась, подошла к сцене.       Все затихли.       Катя взяла скрипку. Да-да, скрипку. Никто не ожидал.       Иншаков — профессор из консерватории — был в зале. Он сразу её узнал. Когда-то Белов просил его натренировать пацанов по борьбе. Тогда тот отказал. Сегодня он увидел другую сторону — музыкальную.              Катя приложила смычок — и заиграла. Паганини.       Тонко, виртуозно, по-настоящему. Не как девочка из клуба. Как та, кто родился в горной стране, но вырос в Москве, где не прощают фальши. В зале повисла тишина. Даже Космос замолчал. Пчёлкин смотрел — не дыша.       Белов встал. Подошёл ближе. Слушал.       В этот момент он понял — эта девушка может быть кем угодно. Даже больше, чем он сам.       ...              Синицкая поспешила обратно за стол — лицо спокойное, но внутри всё колотилось, как в ту самую ночь под выстрелы на складе. За её спиной остался Пчёлкин, с сигаретой в зубах, с глазами, полными вопросов, на которые она не собиралась отвечать.       Она вернулась, её сразу подтянула к              себе Ольга Сурикова. Слева — Космос, с ухмылкой. Справа — Оля, уже жена Белова. Девчонки начали шептаться о чём-то своём, выдыхая облегчение, как будто свадьба уже позади, а дальше — просто жизнь. Катя улыбалась, глядя в бокал с вином.       А Пчёлкин... сидел на своём месте, будто приклеенный, и продолжал смотреть на неё. Не как на женщину. Как на загадку, которую боишься разгадывать.       Мама Белова, наклонившись к тёте Кате, прошептала с тревогой в голосе:       — Витенька какой-то странный, да?       Катерина Николаевна, не отрываясь от шампанского:       — Ага. И смотрит он всё на Олечкину подругу...       — Вот-вот. Не к добру это.       Тем временем на другом конце стола Белов, с налитым бокалом, подмигнул              Оле и, глядя на её родственников, сказал:       — Не могу прям, Монтеки и Капулетти, честное слово.       — Да уж, — усмехнулся Филатов. — Москва объединяет, как может.       Горько! — понеслось по залу. Космос первым сорвался с места и заорал, задрав руку с бокалом:       — Горько! Горько! Ну-ка, целуйтесь давайте, по-человечески!       Оля и Саша поцеловались. Аплодисменты, вспышки фотоаппаратов, кто-то даже хлопнул по столу — веселье пошло по-настоящему.       Но вдруг — тихий звон бокала. Все замерли. Пчёлкин встал. Постучал вилкой по бокалу, слегка улыбаясь, но в глазах — напряжение. Он поднял руку:       — Дорогие гости! Минуточку внимания!       Вся «Метелица» притихла.       — У нас большой праздник, все вы              знаете. Мы будем гулять до самого утра, пока не посинеем. Но есть одна деталь...       Он выдержал паузу, продолжая говорить с тем самым фирменным голосом — вежливо, но с подковыркой:       — Молодые уедут сегодня. Первый брачный вечер. Все мы понимаем. Где ж его провести? В съёмной хрущёвке на Беговой? Или в "Национале", как все? Не-а...       Синицкая напряглась. Она знала, куда ведёт речь.       Пчёлкин продолжил, теперь уже громче, с акцентом на каждое слово:       — Мы решили этот вопрос по-другому. Сегодня, навсегда... молодые поедут в свою собственную квартиру. На Котельнической набережной. В высотке. Вид на Москву-реку.       Гости ахнули. Зал загудел. Космос тихо свистнул. Филатов закурил, улыбаясь. Синицкая подняла брови, но молчала.              Она знала: эту квартиру они когда-то «отжали» вместе. Когда всё ещё было по-другому.       — Так что, друзья, — подытожил Пчёлкин, — давайте выпьем за светлый путь наших молодых. Пусть эта квартира станет их крепостью. И чтоб детей было — минимум трое!       Зал взорвался смехом. Бокалы поднялись, звон, аплодисменты.       Фары машин выстроились вдоль набережной. Высотка сияла огнями. На фасаде — гирлянды. Словно Новый год, только без ёлок, но с шампанским и песнями. Все стояли у входа — охрана, свидетели, родственники, друзья. Молодожёны поднялись по ступеням.       — Ух ты… — услышалось из толпы.       — Вот это… круто, — пробормотал один из дальних родственников Оли.       — Видели бы пробабка с прадедом … — выдохнула Елизавета Андреевна.              Оля держала Сашу под руку, а тот смотрел на здание, будто оно уже стало его частью.       Синицкая осталась в машине. Окно опущено. Сигарета догорала в пальцах. Внутри — триумф. И боль. И пустота.       Она достала из сумочки старую фотографию. Маленькая Катя, с косичками, сидит на крыльце дома в Худжанде. Мама рядом, с кружкой самогона в руках, смотрит в объектив с грустью и любовью.       — Мам, я почти дошла, — шепнула Синицкая и выбросила сигарету в ночь Москвы.              ...              Высотка на Котельнической сияла гирляндами, будто Москва сама решила поздравить Белова с новой жизнью. Машины гудели, гости              выходили, ахали, восторгались.       — Ого, ты глянь! — выдохнула Тамара, под руку с Филатовым.       — Ну и светопредставление, — буркнул Космос, хлопнув по крышке багажника.       Саша с Ольгой шагали вперед — медленно, по ступеням, держа друг друга за руки. Катя шла рядом. Она смотрела на эту любовь — настоящую, искреннюю, и где-то внутри сжималось. Ей бы такую. Хоть каплю.       Сзади подтягивались остальные. Смех, разговоры, звон бокалов с шампанским.       И вдруг — резкий окрик:       — Оля! Стой!       Белов замер. У его ног — что-то неестественное. Пружина? Нет — чека от гранаты.       Катя подошла ближе — и тоже наступила.       — Сука... — выдохнул Саша. — Все              назад! Быстро!       Он скинул пиджак, хотел подползти к ней, но времени уже не было. Попросил зажигалку — поздно.       — Бежать!!!       Он оттолкнул Олю — буквально вбил её плечом в угол парадной. Катя успела отскочить, но споткнулась. Её подбросило — взрывная волна накрыла лестницу.       Грохот, звон, крик.       Катя рухнула на пол — пыль, бетон, темнота. Голова кружилась. Она слышала, как Оля зовёт её по имени.       Сверху, как вихрь, спустились Космос, Филатов и... Пчёлкин. У него кровь на губе — Саша уже врезал ему первым.       — Где она?! — рявкнул Пчёлкин.       Оля плакала. Катя лежала без сознания.       — Катя! Без сознания! Помогите! — кричала она.       Пчёлкин рванул вперёд, оттолкнул              Белова, бросился к ней. Грязь, дым, пыль. Его руки дрожали. Он коснулся её лица, щеки.       — Она дышит? — спросил Саша.       Виктор не ответил. Начал делать искусственное дыхание.       Раз. Два. Раз. Два.       Губы к губам. Грудь. Ритм.       — Живая… — выдохнула Оля, когда Катя захрипела, закашлялась.       Пчёлкин поднял её на руки и пошёл — вниз, туда, где был воздух.       Во двор. На скамейку. Придорожные кусты гнулись от шума, с неба капала копоть. Подъехала скорая. Медсестра подбежала.       — Пульс нестабильный. Давайте в машину. Быстро!       Катю положили на носилки. Оля рядом, волосы в пыли, платье с пятнами крови. Пчёлкин остался снаружи — смотрел вслед машине с лицом, будто его вытащили из ада, и он туда хочет              обратно.              ...              Коридоры Боткинской пахли хлоркой и свежими булками из буфета. Пятничный свет бил сквозь запотевшие окна и резал глаза, а редкие объявления медсестёр отдавались по-тюремному: «Палата 17 — на рентген!».       Катя лежала в палате: бинт на виске, губы обветрели, капельница журчит — раздражает. Она мысленно прокручивала в голове хлопок гранаты, визг Оли, лица гостей, кровь на кулаке Саши — и выстрел адреналина, когда сердце остановилось на два удара.       «Выжила… Значит, Москва меня ещё не отпустила».       Катя сдёрнула пластырь, вытащила иглу:              — Всё, хватит лить в меня эту дрянь, сестричка.       Медсестра, полноватая тётка в крахмальном колпаке, всплеснула руками:       — Девушка, доктор велел покой!       Катя только хмыкнула и села. В эту же секунду дверь распахнулась: огромный букет гвоздик высовывается первым, а за ним — Пчёлкин и Космос плечом к плечу. Сзади торчит Филатов, волоча здоровенную сетку с импортным фруктом.       Медсестра прищурилась:       — Учтите, кавалеры, больной нужен полный покой! Вы по одному, быстро и без самодеятельности.       Космос загоготал:       — Мама, мы культурные, всё будет чики-чики!       — Да-да, — буркнула она и скрылась.       Пчёлкин ставит цветы на пустой              столик, подходит ближе, но вместо обычной ухмылки — прямая, виноватая линия рта. Он слегка кашляет, будто пытаясь отрепетировать речь:       — Кать… Я за вчерашнее… ну, за всё. Батя говорил: «Если накосячил — отвечай сам». Отвечаю.       — Живи, Вить, — тихо отрезала она, поворачивая голову. — Остальное обсудим.       Слова звучат ровно, но глаз — лисьи, колкие. Космос, чтобы развеять напряжение, суёт на тумбочку пакет:       — Апельсины, бананы — витамины, понимаешь? Хочешь — половину отдай больным, половину сама съешь.       Филатов молча кладёт маленькую коробочку: «Жень-шень. 100 % корейский. Для восстановления после травм».       Катя едва улыбается:       — Спасибо, мужики. Живу пока.              В коридоре появляются Оля с Белым. У Оли лицо бледное, но глаза горят — она уже в джинсах и свитере вместо свадебного кружева. Белов держит жену за локоть, будто боится снова потерять. На ходу всем кивает:       — Сворачиваемся быстро, врачи кипишуют. Олю тоже проверили — всё нормально. Главное — Катя.       Белов берёт Катю за плечо:       — Спасибо, что тогда… подтолкнула Олю. Должен.       — Ты мне лучше не должен, Саш. Мне долги тяжело таскать, — криво усмехается Катя.       — Ладно. Но ты теперь под охраной.       — Чьей? — недоверчиво.       — Моей, естественно, — отвечает Белый и дарит ту самую беловскую полуулыбку, после которой спорить бессмысленно.       Из-за спины выпрыгивает тётя Катя              (сестра матери Белова) — строгая петербургская дама работает в больнице главной медсестрой:       — Девочка моя, тебе бы супчику! А эти все… коньяк-шампанское! — цыкает на мужиков. Космос делает вид, что прячется за букетом.       Напоследок Пчёлкин наклоняется — руки у него дрожат совсем чуть-чуть:       — Лежи, не дёргайся. Я завтра привезу твой паспорт и нормальные документы. Чтоб ни одна тварь не сказала, будто у тебя их нет.       — И гранаты прихвати, Вить. Одну я тебе хочу вернуть.       Уголок его рта дёрнулся:       — Договорились.       Он молча целует её в макушку — раз, быстро — и уходит вслед за остальными.       Катя остаётся одна, глядит в пустой проём двери. Внутри бушует странное:              обида на Виктора, благодарность Белому, тоска по незримой родине и… азарт.       «Если вчера меня не взорвало, значит, Аллах, Москва и мамин самогон решили: игра продолжается».       Она ложится, закрывает глаза. В далёком холле уже слышно, как Космос торгуется с буфетчицей: «Да ладно, мам, добавь докторской! Мы ж для больной!».       Катя улыбается в потолок.       Делёж ещё не закончен — но сердце снова бьётся. А значит, впереди будут новые сделки, новые выстрелы — и, чёрт возьми, свои собственные «гвоздики» на небоскрёбе столицы ..... Конец второй главы