Я приму твою боль, как свою

— Не могу, — признался вдруг Жан. — Я молчал всю сознательную жизнь. Как мне сейчас заговорить? — он смотрел пристально, и в этих больших, потускневших серых глазах застыла такая беспросветная боль, что было неясно, как он вообще с ней живет. Рене захотелось плакать.