Часть 1

расскажи мне, о чём твоё горе, я приму твою боль, как свою, жаль, что все остальные разбежались по норам, нас оставив на самом краю…       — Как он? — Эбби заглянула в комнату, мельком глядя на кровать, а после переводя взгляд на сидевшую рядом Рене. Та оторвалась от книги и мягко качнула головой.       — Спит. Всё так же быстро устаёт, — она едва заметно вздохнула, пытаясь скрыть беспокойство в голосе.       — Мне сейчас нужно будет отъехать ненадолго. Ты сможешь переклеить бинты и обработать швы, когда он проснется? — по лицу женщины было видно, что она не хочет сваливать всё это на девушку, но выбора у неё особенно не было. — Я вернусь вечером. Может и подождать, но было бы лучше, если…       — Я понимаю. Всё в порядке, я сделаю, никаких проблем, — Рене улыбнулась, и эта улыбка была искренней. Эбби поблагодарила её взглядом и вышла, прикрыв за собой дверь. Девушка, отложив книгу, тут же пересела на кровать и тихо вздохнула, устремляя взгляд на парня. Сейчас лицо Жана выглядело даже умиротворенно — она не наблюдала на нем такого выражения с того самого дня, когда, устроив скандал, забрала его из университета Эдгара Алана. Прошла уже неделя, медленно, но верно все синяки и раны заживали, боль отступала, но сам парень обычно был напряжён, как струна. Сколько Рене за ним ни наблюдала, даже во сне у него было это изможденное выражение лица, сведенные к переносице брови: он словно всегда готовился к очередной угрозе, настраивался на грядущую боль, и даже во сне этот страх горел на подкорке сознания.       Девушка подтянула колени к груди, опустила на них голову и просто сидела так, наблюдая, как вздымается и опускается грудная клетка Жана. Ей было больно даже смотреть на него, что уж говорить о том, чтобы слышать его стоны и рваные вздохи. Он старался сдерживаться, но в первые дни это совсем не представлялось возможным: Эбби буквально накладывала ему швы в домашних условиях, все кровоподтеки приходилось обрабатывать, и жгучая боль растекалась по телу. Он чувствовал, что у него есть сломанные кости, но возможности отвезти его на рентген пока не было, Эбби зафиксировала всё вслепую, и приходилось терпеть сквозь сжатые зубы.       Первые три дня Рене не отходила от его постели, но все медицинские манипуляции проводила Эбигейл. Потом он стал находиться в сознании чаще, чем в отключке, отек почти спал с лица, начали возвращаться его утонченные черты, так грубо подпорченные жестокой рукой Рико. Иногда они с Рене разговаривали, но чаще у него хватало сил лишь на то, чтобы молча слушать.       Рене заметила, что выражение его лица снова стало беспокойным. Жан поморщился сквозь сон, дыхание стало прерывистым. У девушки что-то болезненно сжалось в грудной клетке. Она подалась вперед, и тут парень открыл глаза, щурясь от света ночника — единственной включенной лампы в комнате. В этом полумраке черты его лица выглядели будто нарисованные углем.       — Привет, — пробормотал он хрипло, облизывая пересохшие губы.       — Ты как? — Рене подвинулась ближе к нему, и теперь её ноги почти касались его, скрытых под одеялом.       — Пока не понял, — он усмехнулся, потянулся рукой к повязке на шее и тут же поморщился от неудачного движения. — Не поможешь сесть? — Жан устремил на неё измученный взгляд серых глаз. Было видно, что ему неловко просить о помощи в таких вещах, но Рене всегда с отзывчивостью откликалась на его просьбы, и потому с каждым разом просить было немного легче.       — Конечно, — она тут же встала с кровати. Осторожно придерживая его за спину и сжимая ладонь, помогла ему приподняться, а потом поправила подушку. Её рука снова сжала его ладонь, бережно поглаживая большим пальцем, а потом она вдруг поднесла ладонь Жана к лицу и коснулась губами тыльной стороны. Чувствовалась шероховатость корочек на разбитых костяшках. Жан посмотрел на неё таким нежным и благодарным взглядом, что у Рене снова что-то рухнуло внутри.       — Эбби уехала. Сказала мне переклеить все твои бинты, — наконец выговорила девушка. Жан лишь молча кивнул, по-прежнему глядя на неё. Его выражение лица вдруг стало напряженным. Рене почувствовала: что-то не так, и если не вытянуть из него клещами, он об этом не скажет. Она склонилась чуть ниже, опуская ладонь на его плечо и мягко проводя, будто в попытке успокоить. Даже от этого движения он не смог расслабиться. Всё тело было как сталь. — Жан, — позвала она. Он устремил на неё затуманенный взгляд. Попытался придать лицу бодрости, но вышло плохо. Сердце Рене тревожно пропустило удар. — Болит что-то? — только задав вопрос, она поняла, как глупо он прозвучал. — Я имею в виду… Что-то новое. Помимо того, что уже…       — Я понял, — он успокоил её одним движением головы. Голос был всё таким же хриплым.       Рене вдруг с дрожью вспомнила, как он говорил, когда она только забрала его: сипло, едва слышно, с трудом выговаривая слова. Было очевидно, что до этого он кричал, и потому сорвал голос. Рене успела неплохо узнать Жана и понимала, что сейчас, после всего, через что уже прошел, кричать он станет только в том случае, когда терпеть совсем невозможно. Тогда, когда предпочел бы умереть, нежели испытывать эту адскую боль.       — Эбби говорила, у меня ребро сломано, да? — спросил он вдруг.       — Скорее всего, — Рене кивнула, по-прежнему держа ладонь на его плече. Напряжение в его теле уже начинало пугать.       — Я, конечно, знаю, что ты не медик, но… Из-за этого мне может быть тяжело дышать?       — Болеть точно может, а вот тяжело дышать… — она чуть нахмурилась. — Думаю, да. Знаешь, я даже как-то…       — Конечно, глупый вопрос, я понял, — он поспешил её успокоить, но заставил переживать лишь сильнее следующей фразой, — в общем, да. Мне тяжело дышать.       — Это возникло только сейчас? — Рене боялась услышать ответ на свой вопрос.       — Я не знаю, — он невесело усмехнулся, а потом опустил пальцы на переносицу, потирая. — До этого настолько всё болело, что тяжело было не только дышать, а вообще жить. Сейчас я чувствую, что общее состояние улучшается, но не лёгкое. Там… Что-то не так, — он сглотнул. Рене ощутила холодок вдоль позвоночника.       — Я могу посмотреть, но вряд ли что-то увижу, — она пожала плечами, глядя на него с жалостью.       — Дождемся Эбигейл. Пусть она думает, — он едва заметно махнул рукой.       — Но сейчас мне всё равно придется сменить тебе бинты, — Рене виновато прикусила губу. Жан кивнул, мгновенно смиряясь с участью. — Может, хочешь попить? Или ещё что-нибудь?       — Мне только как-то холодно, — он покачал головой. — Зябко. Или это просто тахикардия.       — Температура, наверное. Всё никак не спадет… — пробормотала Рене.       — Все нормально. Полегчает. Я после всякого восстанавливался, и при этом за мной вообще никогда никто не ухаживал, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.       Рене болезненно улыбнулась ему, а потом вышла из комнаты, чтобы взять все необходимое для обработки ушибов, ран и гематом. Вернувшись, она включила основной свет, и Жан сразу зажмурился.       — Извини, — она присела на кровать рядом. Жан откинул простыню, открывая вид на обклеенную бинтами грудную клетку, руки и шею. Рене едва сдержала вздох. Она не представляла, насколько ему больно, и ей хотелось плакать от того, что за всё это время у Эбби Жан ни разу даже не вскрикнул. Лишь молча втягивал воздух сквозь сжатые зубы и изредка приоткрывал рот, позволяя беззвучному стону сорваться с губ. Парень прикрыл глаза, показывая, что его тело полностью в распоряжении Рене.       Она придвинулась поближе, чтобы было удобнее, и начала осторожно отклеивать пластыри и убирать в сторону бинты. В каких-то местах Жан реагировал спокойно, в других — морщился и жмурил глаза. Она шепотом извинялась каждый раз, когда делала ему больно, но он молчал.       — Здесь? — спросила вдруг она, отклеив последний большой бинт с грудной клетки. Её прохладные пальцы легли на опухший участок чуть левее средостения. Жан кивнул. — В каком смысле тебе тяжело дышать?       — Как будто что-то мешает, — попытался объяснить он, — если пытаюсь вдохнуть сильнее, появляется острая боль. Вот именно с этой стороны, слева.       — Какая же он мразь, — гневно пробормотала себе под нос Рене, смачивая ватный диск и мягкими движениями протирая порезы. Некоторые затянулись уже хорошо, другие — пока никак не могли. Жан снова поморщился. — Малыш, извини, — она посмотрела на него с болью и искренним сожалением. Он не мог выдерживать такой взгляд: почти сразу отвел глаза. До сих пор это было слишком непривычно: настолько ласковое обращение, настолько бережные касания.       Рене заканчивала молча. Старалась быть как можно осторожнее, но сердце всё равно больно билось об ребра, когда после неудачного движения с губ Жана срывался вздох.       — Ты этого не заслужил, — сказала наконец Рене, когда закончила, и вышла из комнаты — выкинуть использованные бинты, отнести остальное на место и вымыть руки. Когда она вернулась к нему, по дороге выключив свет. Жан смотрел прямо на неё. Она села обратно на кровать.       — Если не брезгуешь, ложись ко мне, — он вдруг устало похлопал по покрывалу рядом с собой. Просить дважды было не нужно: стараясь не задеть и не потревожить, девушка очень аккуратно легла рядом, поворачиваясь на бок и устремляя взгляд на парня. Он прикрыл глаза, не глядя на неё. Длинные ресницы отбрасывали тень, кудри давно поблекли и спадали безжизненными прядями. Даже сейчас, с кровоподтеками, истощенным видом, бледной кожей, в этом полумраке он казался ей таким красивым, что она была готова никогда не отводить взгляд.       — Как я могу брезговать… — пробормотала Рене, опуская ладонь на его обнаженное плечо и охлаждая жар его кожи. Едва заметная волна расслабления прокатилась по его телу, он закрыл глаза, позволяя ей окутать себя.       — Напомнить тебе, сколько дней я не принимал душ как нормальный человек? — он пожал плечами.       — Все хорошо, — прошептала она и, в подтверждение своих слов, осталась на месте. Она видела, что его дыхание прерывистое, и дискомфорт в грудной клетке наверняка сказывается, но ей было тяжело об этом думать: пока что она сама ничего не могла сделать.       — Ты сказала, что я этого не заслужил, — Жан вдруг снова подал голос. — С чего ты взяла? Откуда тебе знать, справедливо он поступил или нет?       — Не говори ерунду, — осадила его Рене. — Никто не заслуживает такого, кроме, разве что, людей, которые сами так издеваются над другими. Если так избили бы Рико, я бы сказала, что он заслужил. Ты — нет.       — Уокер, — он лишь вздохнул.       — Он просто избалованный ребенок. Ребенок, которому никогда не уделяли внимание, и он всю жизнь пытается его получить этими отвратительными способами. Господи, я как представлю, через что ты проходил день ото дня, мне плохо становится, Жан, мне так жаль, что нам не удалось вытащить тебя оттуда раньше…       — Я привык, — он ответил таким бесцветным голосом, что Рене захотелось выть.       — Это самое худшее, — прошептала она. — Никто не должен привыкать к такому. Никто.       — Ну, ну, — он повернул к ней голову, с трудом натянув улыбку. По уголкам губ будто бы провели лезвиями. Снова выступили несколько капель крови. Пластырь на скуле касался подушки. Его серые глаза с голубым отливом смотрели прямо на девушку. — Не надо. Никакой жалости. У нас есть что-нибудь поесть?       Через десять минут девушка вошла в комнату с подносом, опуская его на столик возле кровати. В миске был куриный суп, в чашке рядом — горячий черный чай с лимоном. Как только Жан почувствовал запах еды, он и вправду ощутил голод, но уже после двух ложек его замутило. Тахикардия усилилась, дышать снова было так тяжело, словно он пробежал кросс. Рене с тревогой забрала у него почти полную тарелку и не отводила взгляд от его лица, пока он, прикрыв глаза, пытался привести пульс в норму.       — Эбби не говорила, когда приедет? — спросил он вдруг тихо.       — Тебе хуже? — Рене ответила прямым вопросом. Жан помолчал несколько секунд, но в итоге кивнул, понимая, что нет смысла скрывать. — Я сейчас позвоню ей.       — Если она занята чем-то важным, я потерплю, — парень попытался её остановить, но девушка решительно мотнула головой. Тогда он снова закрыл глаза и решил просто ждать. Тошнота подкатывала к горлу, но он подавлял её. Дрожащими руками взял чашку со столика, сделал глоток. Напиток приятно обжег горло, но лучше не стало. Наоборот: из-за горячего напитка пульс, только пришедший в норму, вновь участился. Жан пытался выровнять его при помощи дыхания, как научился делать ещё несколько лет назад, чтобы справляться с паническими атаками, но дышать было тяжело и больно, а потому попытки не увенчались успехом. Когда Рене вернулась в комнату, он не смог бы сказать, два часа прошло или десять секунд.       — Она скоро будет, — сообщила девушка. Жан прерывисто вздохнул.       — Не надо было её дергать, я же сказал…       — Молчи, — недовольно перебила Рене. — Когда дело касается человеческого здоровья, это важнее, чем другие дела по работе.       Жан не нашел, что возразить — или у него на это попросту не было сил, — и между ними разлилось молчание. Тугое и терпкое, но всё же никто не решался его нарушить.       Когда Эбигейл вернулась, на её лице отражалось беспокойство. Она тут же подошла ближе, начиная расспрашивать о симптомах, а затем исчезла, чтобы вернуться снова — уже со стетоскопом.       — Черт, — пробормотала она, слушая его лёгкие, но у Жана уже не было сил реагировать эмоционально. Лишь Рене прижала ладонь к губам, с тревогой ожидая продолжения. Эбби отложила стетоскоп, пальцами проводя аускультацию, а после снова стала напряженно слушать. — Жан? Ситуация, честно говорю, так себе. Без рентгена я точно не скажу, но скорее всего пневмоторакс или гемоторакс, — она подняла на него серьезный взгляд. — Больше склоняюсь к первому. Если там и есть кровь, то её не так много, а вот пневмоторакс довольно напряженный…       — Если бы мне эти слова ещё о чем-то говорили.       — Воздух или кровь в плевральной полости. Коллапс лёгкого, твое лёгкое сжалось и не работает, — пояснила она, как могла. — Скорее всего, из-за перелома ребра, хотя я до последнего надеялась, что всё обойдется… — Эбби потерла лоб. — Нужно дренировать, чтобы воздух вышел, иначе состояние ухудшится. Здесь смогу только под местной анестезией. Сможешь потерпеть?       — У меня есть выбор? — он едва слышно усмехнулся.       — Боюсь, что нет, — она тяжело вздохнула. — Жан, — Эбби подождала, пока он обратит на неё свой взгляд, — будет больно. Врать не хочу. И если вдруг будут осложнения, нам придется ехать в больницу. Ты согласен?       — Если будут осложнения, я отвечу на этот вопрос.       — Жан, если ты будешь без сознания, ты не сможешь на него ответить, — голос Эбигейл стал строже.       — Тогда это вы будете придумывать правдоподобную историю о том, почему я такой разукрашенный, — он отмахнулся, закрывая глаза.       — Может, и не придется ничего придумывать, — вздохнула Эбби. — Мы разберёмся. Сейчас главное облегчить твое состояние. Потому что это, вообще-то, уже серьезно, вопрос жизни.       — Делайте, что надо, — в его голосе была такая обреченность, что Эбби на миг замерла, ощутив острое желание прижать парня к себе и защитить от всего мира. Наконец она встала, уходя в другую комнату, чтобы взять все необходимое для процедуры. Рене сидела, глядя на Жана, и чувствовала, как её потряхивает.       Уже через полчаса Эбби приступила к действиям. Вдвоем с Рене они смогли достаточно поднять Жана на кровати, хотя он то и дело ойкал и тяжело дышал. Дав ему пару минут на то, чтобы прийти в себя, Эбби стала готовить инструменты.       — Ты уверена, что останешься? — спросила женщина у Рене, и та без промедлений кивнула, садясь рядом с Жаном. Эбби со вздохом качнула головой и надела перчатки.       Первым был укол сильного местного обезболивающего, после которого Жан почти перестал чувствовать грудь. После она сделала надрез, установила расширители вместе с тампонами из ваты, а после взяла троакар с катетером и трубкой.       — Не смотри вниз, — предупредила Эбби, — сейчас будет самое основное.       Рене тут же нашла руку Жана и переплела их пальцы. Он сжал её ладонь в ответ. Когда тонкая игла скользнула под кожу, проходя между ребрами в плевральную полость, Жан не издал ни звука. Лишь приоткрыл рот в немом крике и зажмурился. Эбби, стараясь действовать как можно скорее, вставила дренажную трубку, убеждаясь, что та встала ровно, вытащила иглу и сделала несколько быстрых и точных движений, накладывая швы. Жан тихо простонал, сжимая руку Рене так сильно, что она почти онемела. Когда девушка посмотрела на его лицо, увидела, как по щеке безмолвно скатывается слеза. Повинуясь неясному порыву, Рене протянула свободную ладонь и стерла слезу большим пальцем. Жан благодарно прикрыл глаза. Он не хотел, чтобы кто-то видел его слабость, но с этой девушкой он был не против стать более уязвимым.       — Отдыхай, — Эбби наконец нанесла последние штрихи, мягко коснулась его плеча и шепнула, снимая перчатки. Он всё ещё был несколько в тумане из-за боли, но уже ощущал это тянущее чувство дренажа в грудной клетке. — Пока будет болеть. Через пару часов сделаю ещё один укол обезболивающего. Сейчас главное, чтобы трубка встала правильно, я делала по сути вслепую… — она встревоженно покачала головой. — Ладно, главное, что воздух выходит. Ты как?       — Жив, и на том спасибо, — пробормотал Жан, облизывая бледные губы. Кровь резко отхлынула от его лица, но он держался так, словно ничего и не случилось. — Спасибо, — он вдруг перевел на Эбби взгляд, полный искренности, и она растрогалась почти до слез. Жан стал ей дорог в считанные дни, лишь узнав его историю, она прониклась к нему безграничной симпатией и жалостью. И если поначалу он был вовсе нелюдим, то теперь наконец стал понемногу привыкать к окружающим и показывать те черты характера, которые в нём долгие годы подавляли.       Когда она вышла, Рене снова села на кровать к Жану и снова взяла его ладонь в свою. Он принял этот жест с молчаливой благодарностью.       — Многие издевательства от Рико бывали похуже, чем это, — признался он вдруг. — Но хуже они были в первую очередь из-за того, что никто не давал мне обезболы и не держал за руку. Просто били, не спрашивая, как я, не интересуясь, в сознании ли я вообще… Черт, извини, я не должен об этом говорить, — он вдруг перевел на Рене затравленный взгляд. Она, уже было обрадовавшаяся такой откровенности с его стороны, вдруг испугалась.       — Почему не должен? Жан, — она взяла обе его руки в свои и посмотрела в глаза. — Ты больше не там. Ты с нами. Ты можешь жаловаться. Можешь доверять нам. Можешь говорить, если тебе плохо. Мы не будем… ни осуждать, ни причинять тебе боль за это, — ей стало страшно от собственных слов. Жан смотрел в ответ тяжелым затуманенным взглядом.       — Не могу, — признался он наконец. — Я молчал всю сознательную жизнь. Как мне сейчас заговорить? — он смотрел пристально, и в этих больших потускневших серых глазах была такая беспросветная боль, что было неясно, как он вообще с ней живет. Рене захотелось плакать.       — Начни с малого, — она не оставляла попыток. — Просто расскажи о том, что покажется наиболее простым для тебя. Что угодно.       — Было бы здорово, если бы ты знала французский, — заметил вдруг Жан едва слышно. Рене не смогла сдержать улыбку:       — Моя приемная мать обожает всё, что связано с Францией. Поэтому я Рене, и больше не Натали. И поэтому же я знаю французский, — она посмотрела на Жана, и его удивленный вид почти заставил её рассмеяться. — Удивлена, что ты раньше не спросил.       — Тогда я начну с этого, — с облегчением выдохнул парень, — я бы хотел… Поговоришь со мной на моём языке? — в его взгляде была тревога вперемешку с пробивающимся доверием. Он знал Рене не так долго, чтобы безоговорочно доверять, но она успела заслужить некоторую долю честности. Рядом с ним никогда не было таких светлых людей, как Рене, и пока он не верил, что судьба, спустя столько лет мучений, наконец позволила ему увидеть солнце и ощутить что-то кроме боли.       — Я могу делать ошибки в речи, но тебя пойму спокойно, — она перешла на французский, и Жан с наслаждением прикрыл глаза.       — Я так скучал, — пробормотал парень, — он запрещал мне говорить на французском. Чтобы не забывать, приходилось думать на нем, но, сама понимаешь, так легко выдать себя. Кстати, в этом я в каком-то смысле благодарен Натаниэлю… То есть, Нилу, — на его бледных щеках наконец выступил румянец. — Мы с ним говорили по-французски. Шепотом, конечно, да и то, только в тех случаях, когда он вообще был в адеквате и в состоянии говорить. Но это было лучше, чем совсем ничего.       — Мне жаль, — прошептала Рене, сжимая его ладонь. Французский Жана звучал так красиво, словно переливался, и девушка наслаждалась, несмотря на бледный и потерянный вид парня. — Ты скучаешь? Имею в виду, по жизни до Воронов.       — Когда вспоминаю, как оказался у Воронов, понимаю, что скучать по людям у меня просто не хватит сил, — ответил он честно. — Меня просто продали. Но… Но я скучаю по многому другому. По своей жизни, по тем людям, которые были рядом, — он сглотнул, глядя вдаль, в стенку. Грудная клетка с каждой минутой начинала ныть только сильнее. Теперь это было уже из-за хирургического вмешательства и инородного тела в виде трубки, а потому Жан пытался не обращать внимания. — Я… Ты правда не против слушать, если я расскажу тебе что-то? — он устремил взволнованный взгляд на Рене. У неё болезненно сжалось сердце.       — Ну конечно, — она покачала головой. — Говори. О чём угодно. Если тебе будет легче…       — Я никогда и никому не говорил, — выдохнул он, по-прежнему глядя прямо перед собой: куда угодно, только не на Рене. Было неясно, на его поведение так повлиял промедол , или это просто было связано со всем происходящим в жизни, но в любом случае она была рада тому, как парень раскрывается с каждой новой фразой.       — Буду рада стать первой, — тихо усмехнулась девушка.       И Жан вдруг заговорил.       Сначала — медленно, будто воспоминания давались ему с трудом, он рассказывал о не связанных между собой случаях с тренировок, о том, как после ежегодного банкета Жану нередко доставалось, как Рико любил вымещать на нём свою злость после неудач в играх, словно тот был просто грушей для битья. Потом он чуть осмелел, увидев в глазах Рене внимание и переживание, и стал говорить о вещах более серьезных, чем простые побои. Он не знал, зачем рассказывает: Рене всё равно вряд ли смогла бы его понять. Но ему было легче от того, что он наконец-то выдал всё, что до этого лишь прокручивал в голове, и к тому же — рассказал на родном французском, изредка мешая его с английским, чтобы Рене было проще понимать.       — Я привык ко многому, иногда было просто очень трудно выходить на поле после очередной встречи с этим мудаком, — его передернуло. — Ну, представь, у тебя сломан палец, а тебе нужно держать клюшку… — его передернуло, словно он снова вспомнил ту боль. — Но была одна вещь, к которой привыкнуть я не смог бы никогда. И… Извини, это было просто отвратительно, и поэтому я не буду рассказывать, но именно тогда я понял, что никогда не смогу простить Рико, — он посмотрел на девушку с тяжестью в глазах. — Потому что это было чересчур даже для него.       — Я не буду спрашивать, — кивнула она. — Если сможешь и захочешь, когда-нибудь расскажешь сам.       — Я просто… Хотел тебя предупредить, — Жан вдруг поднял на неё взгляд, полный мольбы, — иногда я могу вздрагивать от прикосновения. Дергаться. Отталкивать. Все это… Непроизвольно, в качестве самозащиты, — на его лице было искреннее сожаление. Рене почувствовала глухую стучащую боль за грудиной. — Не обижайся. Через время мне должно стать легче. Но сейчас иногда… накрывает.       — Что бы это ни было, мне очень, очень жаль, — пробормотала Рене с горечью в голосе, а потом села ближе и раскинула руки, спрашивая, может ли обнять. Он кивнул, и она прижала его к своей груди — осторожно, чтобы не задеть свежие швы. Жан уткнулся носом ей в плечо, молча и без упреков принимая эту жалость. Рука и грудная клетка слишком болели, чтобы обнимать в ответ, поэтому он лишь этим прикосновением показывал, что ему важна их близость. Ему потребуются месяцы и годы на то, чтобы научиться не обижаться на жалость и принимать любовь в таком виде, в каком её предоставляла Рене. — Малыш, — она зарылась пальцами в его волнистые волосы, — как хорошо, что все сложилось именно так. Если бы Кевин тогда не дал мне твой номер, не представляю, что было бы с тобой сейчас…       — Надеюсь, в таком случае я бы просто там умер, — глухо ответил тот спустя минуту молчания. — Я и так собирался это сделать. Сразу после выпуска. Потому что продолжать всё это было бы невыносимо.       — Могу представить, — тихо ответила Рене, у которой внутри всё свело от его признания. Она не была слабой, но когда дело доходило до важных для неё людей… — Мне правда жаль, Жан. Что всё вот так.       — Зато теперь я в безопасности, — его голос потускнел до шепота. — И я до сих пор не могу поверить в то, что вы все для меня сделали. Я не привык к такому. Мне… Ну, с его стороны никогда не было приятных вещей. Он вряд ли помнил, когда у меня день рождения. И для меня лучшим подарком был день, когда меня просто не трогали, — он улыбнулся, чувствуя боль, словно лицо стянули проволокой.       Больше он ничего не рассказывал. Молча смотрел в стену и сжимал пальцы Рене. Когда одно из худших воспоминаний жизни прокралось в голову, говорить резко перехотелось. Жан был готов простить Рико: и его чрезмерную вспыльчивость, и метод решения любых проблем кулаками, и вечные издевки, — но он никогда не простил бы ему те несколько раз, когда, вопреки всем «пожалуйста, не надо, мне больно», Морияма с ухмылкой отдавал его в похотливые руки. Мужчины, парня — это было не важно, в любом случае он не испытывал ничего кроме обжигающего отвращения. И только когда Жан решил просто молчать, глотая слёзы и сдерживая крики боли, Рико стало скучно, и он прекратил это нездоровое развлечение. Но Жан слишком хорошо помнил эту боль, это унижение, грубые руки, его попытки кричать и сопротивляться, хриплый смех, терпкий мужской парфюм… Когда Рико избивал его в день смерти Кенго, в подсознании Жана на секунду промелькнула мысль о том, что было бы неплохо получить такой удар по голове, который заставит его просто забыть все произошедшее. Но этого не случилось. Хотя ради того, чтобы больше никогда не вспоминать об этом, Жан был готов пожертвовать даже самыми лучшими и приятными воспоминаниями.       — Ты как себя чувствуешь? — вдруг озабоченно спросила Рене, приподнимая его лицо за подбородок и вглядываясь в глаза. Огромный пластырь на левой скуле, разбитая губа, два шрама под глазом, ещё два — на лбу. Ссадина, разодранный в кровь подбородок, несколько гематом. Сердце Рене разрывалось на молекулы, не выдерживая этой картины, но она продолжала смотреть, хмурясь и пытаясь убрать жалость из взгляда.       Банка, к которой Эбби подсоединила трубку из груди Жана, то и дело булькала. Эбби сказала, что так и должно быть, потому что выходит скопившийся воздух. Вода окрасилась в красный. Грудь слева и бок болели неимоверно. Боль была тягучая, терпкая, низкая — басовая. Её терпеть было легче, чем острую, но всё же она не давала покоя.       — Вроде даже лучше, — он кивнул, чтобы её успокоить.       — Точно? Болит так же сильно или меньше?       — Теперь болит из-за операции, — Жан усмехнулся. — Мне швы наложили только что. Конечно будет болеть.       — Ну, в чем же лучше тогда? — Рене выглядела искренне обеспокоенной.       — Дышать легче. Нет этого… давления на ребра.       — Ладно, это и правда хорошо, — наконец выдохнула девушка. — Я не сомневалась в том, что Эбби справится.       — Она у вас и правда замечательная, — Жан слабо улыбнулся.       — Ты не хочешь есть? — как Рене ни пыталась сдержать себя, позаботиться о нём хотелось все же сильнее. Он перевел на неё усталый взгляд.       — Не хочу, — он качнул головой. От боли мутило сильнее. Рене лишь обеспокоенно свела брови: за эту неделю в доме Эбби парень ел очень мало. Он и до этого был довольно худым, а теперь даже было видно, как проявляются острые скулы.       — Воды? — спросила она уже без особой надежды.       — Было бы здорово, если есть холодная, — ответил он наконец спустя несколько секунд. Рене тут же выскочила из комнаты и вернулась уже через минуту со стаканом воды со льдом. Парень лишь удивлённо хмыкнул. Перед глазами сразу возникло лицо Рико: когда Жан лежал, будучи физически не в состоянии встать, и просил пить, тот лишь со смехом отвечал, что для этого у него есть слюна. И Жан мог часами лежать без воды, выжидая, пока боль хоть немного утихнет, чтобы можно было встать и добыть её самому. А здесь… По первой просьбе ему приносят полный стакан. Он до сих пор думал, что это всё сон. Или что Морияма так сильно стукнул его по голове, что начались галлюцинации, что сейчас он лежит в коме, и это всё — сон, фантазии воспаленного мозга. Но теплая и вполне осязаемая рука Рене, лежавшая на его плече, говорила об обратном.       Через полчаса в комнату вошла Эбби: оказалось, после операции прошло уже достаточно времени, чтобы можно было сделать ещё один укол. Жан этого не показал, но испытал облегчение: боль усиливалась с каждой минутой, постепенно близясь к невыносимой. Женщина проверила дренаж, послушала его грудную клетку и кивнула с видимым удовлетворением.       — Тогда сейчас я сделаю тебе укол и оставляю до завтра, — она глянула на часы. — Если понадоблюсь ночью, звони. Не беспокойся о том, что я могу спать, просто позвони, я приду и сделаю, что надо. Хорошо? — она устремила на него серьезный взгляд.       — Да. Спасибо, — он отвел глаза.       Через полчаса Рене снова лежала рядом с ним, тихо что-то рассказывая, и невесомо водила пальцем по его груди. В какой-то момент она почувствовала, что его дыхание изменилось, и, подняв голову, заметила, что он спит. Подействовало снотворное, вместе с которым Эбби ввела ему обезболивающее. Внутри что-то сжалось сладкой судорогой. Рене приподнялась на локте, глядя на его бледное лицо. Протянула ладонь, осторожно проводя по лбу, убирая тёмные волосы с лица, касаясь прохладной кожи. Захотелось оставить поцелуй, но она не решилась. Лишь смотрела, испытывая непривычный трепет и необъяснимое желание заботиться об этом человеке. Потом взяла себе вторую подушку, снова осторожно пристроилась рядом, чтобы в случае чего откликнуться на его просьбу ночью — знала, что он ни за что не позвонит Эбби и будет терпеть до утра, — и тоже попыталась уснуть. Сделать это оказалось очень просто под тихий, убаюкивающий стук его сердца и звуки размеренного дыхания.