31. Не наше дело

Тиен

      Это состояние всегда казалось мне каким-то особенным.       Полусонное. Хрупкое. Когда ещё не до конца понимаешь, где заканчивается сон и начинается утро.       Веки тяжелы, но мысли прозрачны, лёгкие, почти невесомые. В такие минуты рождаются самые гениальные идеи, самые смешные шутки и самые красивые истории. А потом… бесследно исчезают, стоит только открыть глаза окончательно.       Поэтому я ещё несколько секунд лежу неподвижно. Не хочу спугнуть это ощущение. Оно слишком приятное. Слишком редкое.       Рука сама тянется в сторону соседней подушки.       Пусто. Чонгука рядом нет. Я знаю это ещё до того, как касаюсь простыни пальцами.       Сквозь сон я чувствовала, как он уходил. Помню тёплое прикосновение к виску. Помню его губы. Помню, как пыталась удержаться между сном и явью ещё хотя бы на несколько секунд.       Помню и всё равно провожу ладонью по смятой ткани.       Глупо. Но эта тяга сильнее меня.       Не размыкая глаз, я утыкаюсь лицом в подушку. Она всё ещё пахнет им. Так отчаянно знакомо, что мне чудится, будто его тепло никуда не делось. Как оно вообще теперь может исчезнуть?       Совсем недавно он же еще был здесь. Его дыхание путалось в моих волосах. Его руки касались моих плеч. Его голос звучал в саму кожу.       Не замечаю, как начинаю улыбаться. Просто потому что могу. Просто потому что мне хорошо. Без причин. Без оговорок. Без привычного ожидания, что сейчас обязательно случится что-то плохое.       Впервые за долгое время мне ничего не хочется удерживать. Никуда не хочется бежать. Можно просто быть.       В обнимку с подушкой переворачиваюсь на спину и позволяю себе ещё несколько секунд побыть в этом состоянии. Просто лежу, смотрю в потолок и слушаю приятную тишину внутри.       Она вытаскивает из памяти последние минуты перед сном. Мы всё-таки добрались до ванной. Потом меняли постель, потому что кому-то пришло в голову, что это очень важное дело среди ночи. Потом долго лежали рядом. Слишком счастливые, чтобы уснуть сразу.       Помню, как водила пальцами по его груди. По руке. По боку. Там под подушечками попадалась то новая татуировка, то знакомая родинка, то какая-то незнакомая неровность. Шрам. Или старая царапина. Не знаю. Кажется, я даже собиралась что-то сказать. Но так и не сказала. А затем Чонгук перехватил мою ладонь и коротко поднёс к губам. «Спи, пандочка…» — сказал он тихо, притягивая меня еще ближе.       И я уснула. Без единой мысли. Без единого сомнения. Провалилась в это ощущение полного спокойствия и безопасности, которые не испытывала уже очень давно.       Это было хорошо. По-настоящему хорошо. Будто место которое годами ныло где-то под рёбрами, наконец перестало напоминать о себе. — Ах….       Я вздыхаю легко, полной грудью, пока взгляд более собрано скользит по комнате. Смятая простынь. Брошенная на стул одежда. Полуприкрытая дверь ванной. Его кофта на тумбе у кровати. И сложенный лист бумаги на ней.       Не сразу понимаю, что это. Но сердце уже делает какой-то совершенно нелепый кульбит.       Записка?       Подушка тут же летит в сторону. Я тянусь за клочком бумаги быстрее, чем успеваю включить адекватность.       Да, на кофте действительно лежит записка. Почерк Чонгука я узнаю сразу. Хоть писал он мне от силы пару раз еще в школе, когда не было телефонов. Но это точно был он.       Сдержанный. Выверенный. Почти до тошноты безупречный, если не считать пары сорвавшихся с ряда линий. Видимо, торопился.

Не хотел будить.

Есть пара неотложных дел.

Давай встретимся вечером у тебя.

Чонгук

      И всё.       Я тихо фыркаю себе под нос. Конечно. Ни одного лишнего слова. Будто это писал не мужчина, что полночи целовал меня так, словно пытался запомнить. А начальник отдела кадров, согласовывающий встречу.       Но улыбка уже плотно растягивает губы. Я ещё раз пробегаюсь глазами по этим коротким строчкам. Еще один, будто смогу увидеть между ними что-то новое. Потом чисто машинально верчу записку в руках. И совсем не ожидаю, что найду что-то еще. — Айщ… серьёзно, Чонгук?.. — шепчу я, хмурясь. Потому что всё же нахожу.       Конечно. Как написать хоть что-нибудь человеческое он не смог. А нарисовать рисунок — пожалуйста.       На обратной стороне, в уголке листа, почти у самого края, меня ждала панда.       Круглая. Нелепая. Она обеими лапами вцепилась в тонкую ветку бамбука и будто из последних сил пыталась не упасть. Одна задняя лапа уже почти соскользнула вниз, другая болталась в воздухе. Взгляд обречённый, будто жизнь снова подкинула какую-то ерунду именно ей. А рот возмущённо приоткрыт, словно она собиралась немедленно высказать миру всё, что об этом думает.       Я смотрю на неё всего секунду. А потом не выдерживаю и начинаю смеяться. — Господи…       Тихо. Сдавленно. Обреченно. Потому что это была я. Буквально я. Неуклюжая. Вечно попадающая в неприятности. Судорожно держащаяся из последних сил. — Вот же сухарь…       Закусывая довольно губу, я провожу большим пальцем по бумаге. По кривоватому контуру черно-белой головы. По смешной лапе и неровным линиям бамбука.       Чонгук явно рисовал второпях. Некоторые штрихи даже немного дрожали. Но почему-то именно это делает рисунок живее.       И роднее. — Хм…       Кажется, день теперь безнадёжно испорчен. Потому что как после такого можно дожить до вечера, о котором он пишет?       Невозможно.       Но он настанет. Точно.       Почему-то я была как-никогда уверенна, что этот вечер наконец никуда не денется. Что больше никто не исчезнет. Не передумает. Не пропадёт.       Он просто придёт. А я просто буду ждать.       Я перечитываю записку ещё раз. Обещаю себе, что в последний. И чувствую, как волнение гонит под кожей приятную дрожь.       Энергии вдруг становится сильно много. А просто валяться в постели уже не получается. Хочется что-то делать. Чем-то заниматься.       Двигаться. Двигаться, чтобы как можно быстрее приблизиться к вечеру.       Эта мысль заставляет меня наконец выбраться из кровати.       Пол под ногами прохладный. Но это совсем не имеет сейчас значения. Шаги сразу легкие. А улыбка снова появляется на губах сама собой. «Господи. Да что со мной сегодня такое? Нужно срочно отвлечься!»       К счастью, отвлекаться было на что. Планов на день у меня хватало. Заехать к родителям. Увидеть Юлли. Потом встретиться с Джиной.       Мы давно не оставались вдвоём и на пляже я пообещала себе исправить это.       Без взрослых. Без братьев. Без общей компании. Только мы. Как раньше.       Вода приятно холодит кожу. Я умываюсь, собираю волосы наверх и какое-то время просто смотрю на своё отражение.       Обычно по утрам я выгляжу так, будто жизнь успела меня победить ещё до завтрака. Сегодня всё иначе. Все идет как нужно. Волосы, пока несвежие, но даже в таком состоянии ложатся удачно. Да и синяки под глазами не раздражают. Хотя после такой ночи они вообще-то обязаны были стать отдельным произведением искусства.       Странно.       Контрастный душ скользит струями воды по спине, по плечам и руках, будто вытирает остатки сна. Затем быстрые сборы. Немного крема на лицо. Бальзам для губ. Расчёска. На этом мои отношения с косметичкой неожиданно заканчиваются. Сегодня даже скрывать ничего не хочется. Ни усталость. Ни улыбку, которая упрямо возвращается каждый раз, когда взгляд цепляется за записку на тумбочке. «Зачем я только притащила её с собой?»       Укутавшись в мягкое полотенце, быстрым шагом перехожу из ванны обратно в комнату. Отчего-то спешу, будто это поможет ускорить время.       Ноги до сих пор остаются мокрыми, но я не хочу тратить секунды на такую бесполезную вещь, как полноценное вытирание. По венам упрямо гуляет предвкушение. Подгоняет меня. Там же просыпается трепет. И слово это больше не ассоциируется с пубертатным подростком.       Теперь просто «трепет». Такой знакомый и лёгкий, что его почти невозможно поймать. Будто появилось то, что тело помнит раньше головы.       Закусив уголок рта, набрасываю на плечи мужскую кофту. Пусть побудет немного со мной. Просто так. Без причины.       Лишь на миг прячусь в капюшон полностью, смыкая края так, что перед глазами не остается и миллиметра дневного света.       Вдыхаю.       Выдыхаю.       Вдыхаю.       Задерживаю дыхание.       Глупо улыбаюсь. «Да уж… сосредоточиться сегодня определённо будет сложно.»       Смешно. Веду себя так, словно проснулась после первого свидания. Но ничего не могу с собой сделать. Мне очень хорошо.       Была б моя воля, я бы даже на прогулку и к родителям пошла прям в этой спортивной кофте. На голое тело, чтоб была поближе к коже. Но не пойду же. Я ещё не настолько сошла с ума.       Или настолько? — Хи-хи…       Коротко усмехнувшись, я представляю это зрелище. Только на одну которую секунду. Затем вытряхиваю эту соблазнительную идею из головы, резко качнув ею, и двигаюсь дальше.       Дорожка из всё еще влажных стоп ведет прямиком к шкафу. Дверцы отворены обе сразу, нараспашку. А взгляд становится неожиданно придирчивый именно на этом этапе. По понятным причинам в виде черной ткани, доходящей мне почти до середины бедер. И правда вышло бы неплохое платье. Подозрительно неплохое. «Так, платье.»       Можно начать свой кастинг с него.       Первое платье кажется слишком нарядным. Второе — слишком лёгким. Дальше идут джинсы. Они слишком обычные. Белая рубашка почему-то напоминает школьную форму. Юбка вообще сразу идет в мусорку. Не знаю, что она вообще делает в моем гардеробе и сколько веков там лежит.       В итоге в руках снова платья. Два почти одинаковых, но чем-то определенно отличающиеся. Честно говоря, я не особо вникаю в их детали сейчас. Просто немного подвисаю, будто передо мной возникло не два наряда, а какой-то жизненно важный выбор. «Нужно наконец поговорить с Юлли, — приходит внезапно и две вешалки замирают в руках.»       Не сегодня. Не прямо сейчас. Но как можно скорее. Слишком долго мы ходим вокруг одной и той же правды.       Платья вдруг перестают меня интересовать, я отбрасывая их на кровать, выглядываю в окно, даже не фокусируя внимания на внешнем.       Разговор. Тот самый. О её папе.       Я ещё не знаю, как именно хочу это сделать. И стоит ли делать это одной. А может это вообще должна делать не я?       Но зачем ломать голову, если я смогу всё это обсудить с Чонгуком. Вечером.       Мысль оказывается такой простой и естественной, что я снова улыбаюсь. Да, ведь я теперь не одна со всем этим.       От этого становится удивительно легко. Словно теперь впереди не разговор, которого я боялась годами. А что-то хорошее. Что-то очень правильное.       Долгожданное.       Неожиданно любой выбор начинается казаться чем-то очевидным и невероятно простым.       Я подхватываю с кровати джинсовый сарафан, который, оказывается, нравился мне больше остальных с самого начала. И быстро натягиваю его.       Секунда. Взгляд в зеркало.       Спонтанное решение приходит сразу следом.       Кофта Чонгука снова оказывается на моих плечах.       Всё.       На этом вопрос гардероба точно можно считать закрытым.       Какая вообще разница, что на мне, если поверх есть его вещь?       Собрав всё самое необходимое, я закидываю это в рюкзак, ещё раз проверяя содержимое.       Телефон. Наушники. Куда без них. Ключи. И папайя.       Последняя занимает добрую половину свободного места и выглядит как то, что точно надорвёт мне спину. Но моя маленькая ледышка наверняка обрадуется, когда узнает, кто купил ей фрукты. Может даже скупо улыбнется.       Поэтому папайя отправляется со мной. В двойной размере. Обязательно и под строгим надзором.       До родительского дома было не так уж близко — сорок минут, если срезать по нужным улочкам. Конечно можно было вызвать такси или воспользоваться автобусом. Это очень удобно. Остановка совсем рядом. Но я выхожу на улицу и почти сразу понимаю, что не хочу.       Совсем.       Хочется идти. Просто идти. Дышать этим утром. Слушать музыку. Тратить лишние полчаса на дорогу. Потому что внутри слишком много воздуха. Слишком много жизни. Настолько, что её невозможно удержать в четырёх стенах.       Наушники занимают своё законное место. Рандомный плейлист запускается раньше, чем я успеваю закрыть за собой дверь.       Гитара. Барабаны. Знакомый голос. И шаг почти сразу подстраивается под ритм. Быстрее. Медленнее. Снова быстрее. Протяжнее.       Город сегодня ощущается каким-то особенным, мягче. Воздух — свежее. Ветер — приветливее. Солнце — ласковее. Словно кто-то подкрутил параметры на пару делений вверх. Даже грустные песни сейчас не ощущаются грустными. Наоборот. Из них почему-то вытаскивается только хорошее. Важное. Трогательное.       Под рёбрами снова приятно греет. Светит прям изнутри. Превращая моё лицо в вечно довольную физиономию.       Иногда мне кажется, что прохожие принимают меня за местную сумасшедшую, что улыбается собственным мыслям посреди улицы. Но сегодня я позволяю себе быть ней, позволяют просто быть счастливой и делюсь этим счастье с окружающими. Пусть думают что хотят. Сегодня я — само радушие. Пропускаю старушек вперед. Поднимаю выпавшую игрушку из детской коляски. Чешу за ухом какого-то пса на прогулке.       Последние кварталы меня несет почти на автомате. Повернуть направо, потом ещё раз — знакомая дорога, знакомые дворы. До нужного дома остаётся всего несколько шагов, когда песня в наушниках подходит примерно к середине.       Калитка.       Двор.       Я останавливаюсь прямо у входных дверей, не решаясь прервать последние минуты музыки. Рассматриваю чудаковатые облака. Старое дерево у забора. Кусты, которые папа каждый год обещает подстричь и каждый год забывает.       И только когда дослушиваю последние аккорды, вытаскиваю наушники, глубоко вдыхаю и толкаю дверь.       Как только переступаю порог, дом сразу встречает привычным шумом. Где-то хлопает дверца. Из гостиной доносится телевизор. С кухни звенит посуда. И почти сразу поверх всего этого раздаётся знакомый топот. Быстрый. Частый. Опасный. Тот самый, который всегда заканчивается столкновением. — Мама!       Я даже не успеваю снять рюкзак, когда Юлли влетает в меня маленьким пушечным ядром. — Ох!       Приходится ловить её на лету. Присесть, чтобы не свалиться с ног. — Полегче, хулиганка, — смеюсь я, целуя дочь в макушку.       Щёки у нее красные от бега, волосы спутанные, челка живет вообще отдельной жизнью, торча верх, как радиоприемник. Это максимум, который получается отметить. Всё остальное обрывает спешащий цокот когтей по деревянному полу. — Гав, гав… гав….       Рядом тут же появляется Буч. Громко. Возмущённо. Совершенно уверенный, что его забудут поприветствовать, он вертит хвостом, едва не снося табурет, и тычится мокрым носом мне в лицо. — Да вижу я тебя. Вижу. И тебе доброе утро, чудовище.       Только после того как чешу лохматое пузо, пёс немного успокаивается. Растягивается на полу и более мирно лижет мне ногу. — Чехо! Да что ж это такое, ничего ты не слышишь на своем чердаке. Спускайся давай, у меня тут руки грязные…       К счастью, моего прихода пока никто больше не заметил. У мамы с папой, как всегда, свои дела. Она возмущённо кричит ему что-то с одного конца дома. Он отвечает ей грохотом, скрипом и звуками чего-то явно упавшего уже с другого.       Все оборачиваются на этот многообещающий шум. Буч даже вскакивает на лапы, будто готов сейчас же помчаться на помощь, но почти сразу опускается снова на пол.       Это лишь миг. Слишком естественный. Слишком в их привычном стиле, чтобы что-то делать.       Поэтому я почти не обращаю на это внимания. Просто хочу побыть еще немного в этом тихом спокойствии до того как меня обнаружат. Думаю, минут пять у нас точно теперь есть. Примерно столько понадобиться папе, чтобы замести следы своей шумной оплошности до того, как их увидит мама.       Взгляд снова обращается к маленькой недотроге. Которая, кстати, до сих пор в моих объятиях. — Дедушка мне кормушку хочет сделать. Для птичек, — быстро поясняет дочь и обхватывает меня ручками чуть крепче. — Как интересно.       От этого внутри становится удивительно спокойно. — Нужно найти деревяшки, такие тонкие, длинные…       А затем еще и тепло, когда Юлли вдруг начинает подробно объяснять, какой именно должна быть кормушка.       Я честно пытаюсь уловить эти тонкости, но она такая на редкость тактильная и разговорчивая, что получается это откровенно плохо.       Всё потому, что вместо этого я приглаживаю ей взъерошенную челку, провожу пальцем по пухлой щеке и улыбаюсь. Наверное, слишком сильно. Потому что в какой-то момент Юлли оборачивается. — Что? — спрашивает она, немного щурясь. — Ничего, — отвечаю я, но тут же сдаюсь без малейшего сожаления. — Просто соскучилась по тебе сильно.       Внимательные черные глазенки сужаются ещё сильнее, брови непонимающе хмурятся. — Зачем скучать, мы же только денек не виделись.       Тц. Ну что за неприступный ребенок мне достался.       В словах дочери конечно есть смысл. Прошел всего день. Но мне почему-то он ощущается месяцем. — Скучаю, потому что люблю тебя сильно, ледышка, — я наигранно-злобно щипаю детский носик, оставляю там быстрый поцелуй. И, кажется, этот лед постепенно трогается.       Щёчки у Юлли тут же розовеют. Она поджимает губы. И отводит взгляд. Совсем как один знакомый мне человек. «Это же нужно было получиться настолько похожими.» — И я тебя, — выдавливает Юлли почти неслышно, и всё также не смотря в мою сторону.       Улыбка снова лезет мне на лицо. Оно скоро заболит от перенапряжения. Но я решаю долго не мучить дочь. Вовремя вспоминаю про рюкзак. — Кстати, я кое-что тебе принесла.       Слыша это, Юлли сразу расслабляется, смотрит на меня оживленно.       Одной рукой обнимая дочь, второй скидываю рюкзака на пол. Морда Буча оказывается в сумке быстрее, чем я расстегиваю молнию. — Ц-ц, да подожди ты…       Первым делом приходится отдать ему снеки, которые я конечно же взяла из дома. Знала ведь куда иду. Только затем этот ненасытный страж позволяет мне вытащить для Юлли огромную папайю. — Это ты купила?       Глаза дочери смешно округляются. Становятся огромными. Мы же обычно ходим в магазины вдвоем — любимое занятие. — Нет, не я.       Она осторожно берёт фрукт двумя руками. По сравнению с ней папайя кажется просто гигантской. Потом поднимает на меня взгляд. Ничего не говорит. Но я и без слов понимаю вопрос. — Это от Чонгука.       Говорю и это имя действует мгновенно. Глаза Юлли вспыхивают так быстро, будто внутри кто-то щёлкнул выключателем. — Он приезжал?       Щечки теперь не розовые, красные. На босых стопах тут же начинают шевелиться пальчики. Выдают её раньше голоса. — Вчера, — отвечаю я.       Юлли опускает взгляд на папайю. Молчит. О чём-то думает. Я тоже молчу. Жду. Потому что прекрасно знаю этот настраивающийся взгляд.       Несколько секунд проходят в тишине. Потом дочь всё-таки поднимает голову. — А сегодня приедет?       Ну вот. Наконец-то спросила.       Вопрос звучит настолько старательно безразлично, что становится почти смешно. Конечно, она немного расстроилась. Но тут же нашла в этом что-то хорошее. Иначе это была бы не Юлли. — Думаю, да, — отвечаю мягко. — Вечером.       Что-то очень довольное мелькает на маленьком круглом лице и тут же исчезает. Будто его никогда и не было. Но я успеваю заметить. Чувствую.       Вечером. Юлли хватает этого ответа. Так же, как хватает и мне.       Наши взгляды всё-таки встречаются. Только тогда уголки её губ едва заметно приподнимаются. И наконец я могу улыбнуться в ответ.       Впрочем, момент быстро заканчивается. Буч наконец расправляется со своими снеками и тут же вспоминает о куда более важных вещах.       О Юлли, например.       Пёс вскакивает на лапы и начинает крутиться вокруг неё с таким энтузиазмом, будто не видел минимум год. Подталкивает мокрый носом в бок, облизывать лицо. — Фу, Буч, перестань!       Дочь не может сдержать смех, немного отталкивает его наглую морду от себя и тут же срывается с места. Тот следом.       Через секунду оба уже исчезают где-то в глубине дома. Судя по грохоту, топоту и счастливому лаю, надолго.       Оставив Юлли и Буча разбираться друг с другом самостоятельно, я направляюсь на кухню. Где-то на втором этаже снова что-то падает. Я только качаю головой. Это уже папа усердно продолжает борьбу за чистый чердак.       Кухня встречает привычным торохтением вытяжки. И конечно же мамой у плиты. Всё как всегда. — О, пришла наконец.       Даже не оборачивается, будто умеет видеть спинов. Удивительная способность. — И тебе доброе утро. Я тоже рада встрече. — Угу. Ты чего так поздно?       Судя по интонации, именно так звучит материнская нежность. — Да так… решила прогуляться, — пожимаю плечами и тянусь к разделочной доске.       Пальцы почти касаются нарезанного яблока. — Руки!       Полотенце прилетает по ним раньше, чем добыча успевает оказаться у меня. — Ай! Ну мам… я даже не завтракала, умираю с голода. — Не умрёшь. — А вдруг умру? — Тогда будешь ждать обед мёртвой.       Вот и поговорили.       Глаза закатываются сами собой. Спорить бесполезно. Поэтому я отступаю. Голодная. Уязвленная. Поверженная.       Хотя...       На обеденном столе неожиданно обнаруживается спасение. Судок с семечками. Папиными семечками.       Шаг. Шаг. Еще один шаг назад. Я осторожно устраиваюсь на краю стола, стараясь быть беззвучной. — Как дела? — интересуюсь невинно, изображая примерную дочь.       В первую очередь для того, чтобы внимание мамы было направлено куда угодно, кроме меня. Второе, за болтовней легче спрятать украденную семечку во рту. Вдруг у мамы и правда имеется пара глаз на затылке. — Тц. Да не очень.       Пока всё работает как надо. Мама недовольно цокает языком и поправляет что-то на сковородке. — Не успели сегодня накрытие для цветов доделать. Теперь точно переломает мои петуньи дождем.       Она охотно переключается на своё любимое занятие — ворчание. Я тем временем более свободно воюю с семечкой. — С чего им ломаться? На улице же солнце.       Пытаюсь расковырять скорлупу ногтем. Та предательски срывается и больно впивается прямо под ноготь. Приходится мужественно не шипеть. — Это сейчас солнце. А скоро дождь начнётся. У меня колени с утра ломит.       Мама прокручивает ногой и недовольно морщится. Семечка наконец сдаётся. Я победно отправляю её в рот. На азарте сразу беру вторую и даже позволяю себе лёгкую издёвку. — Мам. Поговаривают, человечество помимо суставов ещё пару способов прогнозировать дождь придумало. Спутники там всякие. Метеоцентры… — Мой артрит ещё никогда не ошибался.       Я уже собираюсь спорить. Но вовремя вспоминаю, с кем именно.       Ну да. Куда там спутникам? Все достижения современной науки давно капитулировали перед маминой железобетонной логикой.       И самое странное — каким-то совершенно мистическим образом она действительно почти никогда не ошибалась.       Впрочем, долго праздновать победу мама не собирается. Тут же возвращается к списку своих сегодняшних бедствий. — Ещё и этот доставщик опять всё перепутал, привез мне посылки тети Миён. — Да? — Ага. Она потом ещё ругалась с ним. — Ничего себе. — А у госпожи Пак, той что через дорогу живёт, кошка потерялась. — Жалко. — Конечно жалко. Столько лет с ней прожила…       Дальше разговор течёт естественно, сам собой. Точнее, говорит по-прежнему в основном мама. Я только поддакиваю в нужных местах, занятая горстью семечек в руке.       Между делом прислушиваюсь к дому. Где-то наверху раздаётся сдержанный смех Юлли. Следом проносится лай Буча. Потом что-то падает. Затем следует короткая пауза. Я даже напрячься успеваю. Но через секунду снова слышу смех и расслабляюсь.       Отлично. Если шумят — значит живы. Давно стало правилом. Можно спокойно возвращаться к добыче еды.       Она, кстати, идет не слишком успешно. Шкарлупа попадается исключительно упрямая. Поддается плохо. Больше раздразнивает, чем утоляет аппетит.       Я почти успеваю отчаиться, когда улавливаю тихий звук. Скрип половицы — сигнал прекрасно знакомый каждому в этом доме.       Я поднимаю голову в тот момент, когда на пороге появляется папа. Совершенно невозмутимый, немного довольный. Похоже, наконец закончивший устранять последствия своего строительного подвига.       Он сразу подходит ближе и я быстро тянусь оставить поцелуй на его щетинистой щеке. На этом наше приветствие привычно заканчивается. — …и вот скажи мне, кто в такую жару готовит жаркое? Абсурд!       Мама вообще всего этого, кажется, не замечает. Даже паузы не делает.       Наши с папой взгляды от этого пересекаются в усмешке. Его мягкая, едва заметная. Моя почему-то несдержанная и, кажется, чересчур широкая для обычной улыбки. Папа это сразу подмечает. С вопросом смотрит сначала на меня целиком, потом на мои руки, на свой судок с семечками. И явно приходит к каким-то своим выводам.       Единичный шаг чуть в сторону. Такой же обратно. И рядом со мной появляется небольшая тарелка. С уже очищенными семечками.       Затем быстрое трепание моих волос и он направляется к чайнику. Наливает себе кружку кофе. Подхватывает газету с полочки и устраивается на своём привычном месте за столом. Как ни в чем не бывало. Будто это не он только что одной тарелкой семечек отправил меня на лет двадцать назад. Во времена, где еще не было хлопот и проблем. Где я была просто маленькой, любимой дочерью своего папы.       Я чуть растерянно моргаю, нижняя губа тут же выпячивается от умиления этой тихой заботы, а очищенная семечка уже направляется в рот. И, честное слово, вкуснее я еще не ела.       Мама тем временем уже успевает рассказать про новый овощной рынок, подскочившие цены на яйца в магазинах и ещё с десяток вещей, которые я честно пытаюсь улавливать хотя бы поверхностно.       И здесь получается так себе. — …а ещё Соён посылку отправила, представляешь, — продолжает она, и мне впервые за всё время становится действительно интересно. — Какие-то новые специи из Америки. Попробую, потом дам тебе.       Говорит с таким уверенным видом, словно я действительно собираюсь ими использоваться. — Угу, спасибо, — отвечаю с не меньшей убедительностью. — Как у неё дела, кстати? — Ох, знаешь, я так переживала из-за всего этого переезда, но вроде бы неплохо.       Отбросив волосы с лица, мама натягивает перчатки и принимается выкладывать свежий кимчи на тарелки. — Немного тяжело, конечно, пока Мин ищет новую работу. Зато у Соён дела пошли вверх. Она говорила тебе про стажировку?       Коротко мыгыкнув, я набиваю рот семечками. Мама всё равно сейчас перескажет всё ещё раз, независимо от моего ответа.       Пока жую, невольно вспоминаю наш последний разговор с младшей. Стажировка в юридической компании. Параллельно университет и юрфак. Мы созваниваемся не так часто, но когда это происходит, обычно разговор получается максимально информативным.       Соён — не мы с Джиён. Она не любительница тратить время на пустую болтовню по телефону. Коротко и по сути — вот это её стиль. Зато каждый раз когда я приезжаю с командировкой в Америку, мы можем неделями жить вместе и друг другу не надоесть. Да и на Шри-Ланку они с Мином ездили с завидной регулярностью. Так что общения нам обычно хватает. — Ах точно. Хотела еще сказать, Джиён же вчера приезжала.       Я как раз набираю новую горстью лакомства, когда мама резко оборачивается. Рука на автомате прячется за спину. — И? — выдавливаю коротко я, стараясь казаться непринужденной.       Но мамин взгляд, хмурый и укоризненный, уже падает на тарелку с очищенными семечками. Затем на меня. И конечно же на папу. Тот, кстати, невозмутимо попивает кофе, что-то вовлечено читая. Даже головы не поднимает.       На этом всё. Больше ни острого комментария от неё, ни угрозы, ни нравоучения. Странно. — Она сказала, что беременна, — отвечает мама, смотря мне прямо в глаза, и я всё понимаю. «Вот оно что.»       Семечки маму сейчас интересуют меньше всего. Потому что она пытается поймать меня на лжи покрупнее. Поэтому и смотрит внимательно. Слишком внимательно. Будто ждёт, что я случайно выдам себя. — Правда?       Но я же не из пугливых. Вру, даже не моргая. Да еще и внутренне злорадствуя, что о беременности мы с Джиён узнали вместе. В мамином же туалете. — Какая хорошая новость, давно пора.       Моя довольная улыбка встречается паузой. Эта пауза затягивается. И я почти физически ощущаю, как мама мысленно перебирает мои реакции. Сравнивает. Взвешивает. Ищет подвох. — Ты знала? — в итоге не выдерживает и спрашивает напрямую. — Нет. Откуда?       Ещё одна ложь. И снова бесстыдная. Мама щурится на этот спектакль. Не верит. Конечно не верит. Я бы на её месте тоже не поверила. Но доказательств у неё нет. Поэтому приходится отступить. Хотя бы пока. — Хм… ну, раз так, ладно.       Она отворачивается обратно к столешнице. Слишком медленно. Еще более подозрительно. Но я не успеваю напрячься. — Может, и тебе пора малыша родить? Второго.       Добавляет мама, будто между прочим. — Кхе-кхе…       А я так давлюсь этим словами, что семечки оставшиеся во рту встают поперек горла, а те, что были в руке, звонко сыпятся по всему столу. — Ц-ц… вот же, балбеска…       Пока я откашливаюсь, мама коротко смотрит на меня через плечо. Её взгляд открыто транслирует мне посыл «я так и знала», но она не комментирует и это, лишь безнадежно вздыхает и отворачивается, принимаясь снова помешивать что-то на плите.       И как я только сразу не заметила эту зыбкую почву? Моя бдительность, похоже, сегодня на нуле. — Если что, я серьёзно, — говорит мама так просто, словно мы обсуждаем погоду. — Юлли ведь не всегда одной быть. — Мам, — протягиваю я, торопливо сгребая рассыпавшиеся семечки в кучку. — Не будет у меня второго ребенка. Мне и так хватило.       Уверенно мотаю головой. Слишком уверенно. Так уверенно, что непрошенные воспоминаний о прошедшей ночи всплывают в памяти во всех красках. Щёки тут же обдаёт жаром.       Самое подходящее время. Конечно. — Как это «не будет»? — ворчит мама в своей привычной манере. — У зятя же нет своих детей. Ему нужно будет обязательно.       И всё это тепло, вся эта нелепая радость последних часов в один миг разбивается о реальность. «Точно. Я же ничего еще не сказала.»       В груди что-то едва заметно сжимается. Опять же тоскливо. Всё это недавнее расставание, аэропорт, суматоха… не могли же они пройти бесследно, так?       Я сглатываю. Собираясь с мыслями, тянусь за уверенностью к краю спортивной кофты. — Мама, мы с Джихо расстались.       И как ни странно, она находится мгновенно.       Мама тут же давится смешком. Коротко. Недоверчиво. Даже оставляет на губах расслабленную улыбку. — Угу, отличная шутка, Тиен, ты еще скажи… — Я не шучу.       Отрезаю я сразу и слова будто повисают между нами. Мама ещё секунду смотрит на плиту, затем на меня с той самой недоверчивой улыбкой. Только после медленно откладывает лопатку и поворачивается ко мне всем корпусом. — Что?       Взгляд рвано прыгает по мне. Брови сильно хмурятся. — Мы больше не в отношениях, — повторяю еще медленнее, еще тверже. — Нет.       Мамин ответ вылетает раньше, чем я успеваю моргнуть. — Мам… — Нет.       Она качает головой, словно пытается стряхнуть услышанное. — Господи… как? Что произошло?       В голосе пока ещё нет злости. Только какое-то почти детское непонимание. — Ничего.       Отвечаю и ведь это правда. Между нами действительно ничего не случилось. Всё было хорошо. Пока однажды просто не закончилось. — Так не бывает. — Бывает. — Нет.       Я только тихо вздыхаю. Дергаю головой в сторону, краем уха слыша, что папина газета шелестит реже прежнего. — Просто стало понятно, что нам лучше… лучше не быть вместе, — смотрю обратно, пытаясь хоть как-то объяснить всё, что произошло. Но это просто нереально. — После стольких лет рядом? — говорит мама и непонимание буквально нарастает с каждым её словом. — Да, — твердо, без сомнений. — После того как он ждал тебя годами? — Да, мам. — После того как принял Юлли словно родную?       И вот здесь. Только здесь я впервые запинаюсь.       Совсем немного.       Взгляд просто замирает на мамином болезненном выражении лица. Пальцы сильнее сжимают ткань, врезая её в кожу. Потому что вдруг понимаю. Впервые за всё время, по-настоящему. В глазах мамы Джихо никогда не был просто удачной партией. Он был человеком, который сделал для её дочери то, что когда-то сделал папа для неё самой — остался рядом несмотря ни на что. И этого было уже достаточно. — Да. Даже после этого, — но я снова отвечаю уверенным согласием.       Мамины глаза чуть округляются. Она смотрит на меня не отрываясь. Будто видит впервые. — Я не понимаю…       Голос звучит уже не возмущённо. Больше запутанно. — Джихо… он ведь такой хороший человек… Он же всё для тебя делает.       Мои зубы цепляются за губу, глаза за чужие. — Хороший человек и любимый человек — не всегда одно и то же.       Ответ дает легко, он давно зрел в голове, но та тишина, что следует за этим, слишком ощутима. Даже вдруг притихший шелест страниц за спиной воспринимается ближе.       Мама открывает рот. Закрывает. Хмурится. И вдруг смотрит по-другому. Слишком глубоко. Слишком понимающе.       Сердце неприятно дёргается. Потому что я уже знаю следующий вопрос. — Ох, святые… Это всё из-за него?       Почти шёпотом. Без имени. Без уточнений. Но они и не нужны. В этой семье уже много лет существует только один «он».       Я лишь на миг увожу взгляд в сторону и этого оказывается достаточно. Мама резко выдыхает. Будто именно этого ответа ждала и боялась одновременно. — Боже мой, Тиен…       Она громко всплёскивает руками. Тем самым жестом, который появляется всякий раз, когда её эмоций становится слишком много. — Да сколько можно?       Я даже невольно морщусь. — Мам, давай не будем… — Как это не будем?       Она делает шаг ко мне. Небольшой. Но этого хватает. На лице появляется то самое выражение, которое я знаю с детства. Когда мама уже не спорит — она пытается достучаться. — Ты же взрослая женщина. Должна была научиться делать хоть какие-то выводы после всех его проступков. У тебя… да у тебя даже ребёнок есть от него…       Что-то внутри меня резко обрывается. Я тут же вскидываю голову.       Коридор. Лестница. Часть прихожей. Всё чисто.       Где-то наверху всё еще звучит быстрый топот маленьких ног. Далеко. Юлли здесь нет. Но могла же быть….       Одного мгновения хватает, чтобы внутри всё похолодело.       Только не так. Только не случайно. Только не от мамы.       Я резко поворачиваюсь обратно. — Мама. Будь тише.       Голос выходит жёстче, чем я рассчитывала. Но я даже не пытаюсь его смягчить. Как и свой требовательный взгляд. Сейчас это важнее маминой обиды. — Не «тише»!       Она почти сразу понижает голос сама. Но возмущения в нём меньше не становится. — У тебя ребёнок от него, Тиен. Ребёнок, которого ты растила одна.       Я скрещиваю руки на груди, медленно киваю. — Я это помню. — Тогда зачем? Зачем ты снова к нему слепо бежишь?!       Срывается мама, нервно отшвыривая полотенце на стул. — Всё не так.       Но мои слова уже ничего не меняют. — А как тогда, а? Где он был, всё это время? Где пропадал? Он же только и делает, что исчезает постоянно.       Я только молча увожу взгляд, крепче обнимаю себя руками. — Тиен, только подумай, сколько раз он уже выбирал не тебя? Сколько раз делал больно? Разве этого тебе недостаточно? Разве этого не хватило, чтобы ты наконец прекратила быть рядом с ним наивной девчонкой?..       Я уже собираюсь что-то ответить, просто оборвать эти слова, но внезапный стук кружки о стол делает это вместо меня. Неожиданно. Не громко. Но этого оказывается достаточно.       Мы обе оборачиваемся. Папа сидит всё там же. Только газета теперь лежит сложенной рядом. — Юми.       Всего одно слово. Спокойное. Ровное. Но в этом доме папа никогда не произносит наши имена таким тоном без причины. — Что? — мама тут же поджимает губы. — Хватит. Это не наше дело.       А затем пауза и взгляд глаза в глаза.       Несколько секунд они еще смотрят друг на друга. Потом мама шумно выдыхает. Резко разворачивается и уходит обратно к плите.       По напряжённой спине сразу понятно — закончила она этот спор вовсе не потому, что согласилась. Но сейчас меня устраивает и это.       Папа встречается со мной взглядом лишь на миг. Уголок его губ привычно дёргается. После чего он снова берется за газету. Будто ничего и не произошло минутой ранее.       В образовавшейся тишине кухня быстро наполняется внешними звуками. Где-то цокают когти Буча. За окном проезжает машина.       Я несколько раз моргаю, окончательно приходя в себя, затем быстро соскальзываю со стола и направляюсь к выходу. — Тиен.       Голос мамы догоняет меня уже в дверном проеме. Я оборачиваюсь. Она по-прежнему смотрит не на меня. На сковородку. Будто разговаривает исключительно с ней. — Просто я не хочу, чтобы тебе снова пришлось собирать себя по кускам.       Добавляет совсем тихо и я молчу. Просто смотрю на неё несколько секунд. — В этот раз не придётся.       А после также просто выхожу в коридор.       Шаг за шагом, я уверенно отдаляюсь от кухни и этого разговора. Раньше такие слова обязательно бы зацепили. Застряли бы где-то под кожей. Заставили ещё долго возвращаться к этому диалогу, снова и снова прокручивая в голове.       Но сегодня — нет.       Наверное потому, что впервые чужие страхи перестали казаться такими важными.       И потому что сегодня было его маленькое обещание.       Вечером.       К моему удивлению, больше мама к этому разговору не возвращалась. Ни за обедом. Ни потом.       Просто, как обычно, подкладывала Юлли еду, ворчала на папу из-за неправильно разложенных салфеток и прогоняла Буча от стола, чтобы через минуту всё равно сунуть ему кусочек нежирной свинины.       Видимо, даже не соглашаясь со мной, она решила дать мне просто побыть дома.       И я была. Выжимала из этого момента всё что только могла.       Пока представилась такая возможность, проводила каждую секунду рядом с Чонюль. Честно, я пыталась дать дочери личное пространство. Но хватало меня ненадолго. Минут десять от силы.       Потом обязательно находился новый повод её обнять, растрепать волосы или украсть поцелуй в щёку. Мне слишком сильно её не хватало. И, похоже, показывала я это настолько усердно, что в какой-то момент Юлли начала смотреть на меня с откровенным подозрением. Будто всерьёз решила, что я заболела.       В итоге её терпение закономерно закончилось. Она просто сбежала. К дедушке и Бучу. К двум предателям, которые, как выяснилось, уважали её личные границы куда больше собственной матери.       Допивая давно остывший кофе, я провожаю их взглядом через окно и только тихо улыбаюсь. Почему-то именно сейчас понимаю — иногда достаточно просто видеть её счастливой.       Ближе к трём я всё-таки начала собираться. Ненадолго. Всего на пару часов. До вечера. — Береги ласточку, — сказал мне папа с усмешкой и вручил ключи.       Затем шёл быстрый сбор сумки и пара неизменных ритуалов: расцеловывание хмурой мордашки на прощание и уворачивание от мокрой морды лохматого чудовища. Только после получается со спокойной душой направится к машине.       Как ни странно, ремень защёлкивается с первого раза. Ласточка заводится со второго. Неслыханная удача. — Вот видишь, — одобряюще хлопаю ладонью по рулю.— Можешь же иногда вести себя прилично.       Машина оскорблённо тарахтит. И я предпочитаю принять это за согласие.       Когда выезжаю со двора, из динамиков уже играет радио. Знакомые улицы. Небольшие дома. Магазины. Старые детские площадки. Всё это постепенно останется позади. А расстояние, которое когда-то казалось огромным, сегодня преодолевается совершенно незаметно.       Район Кимов встречает всё той же показательной роскошью. Начищенные переулки, идеально подстриженные изгороди, воздух, что по ощущениям стоит дороже обычного.       За последние годы здесь почти ничего не изменилось. Разве что особняков стало ещё больше. А заборы вокруг них теперь тянулись заметно выше.       Быстро припарковав машину, я выбираюсь на свободу. Беру сумку с продуктами для пикника, и направляюсь к нужному дому.       Небо над головой остается чистым и ярким. Ни единого намёка на дождь. Так что мамины колени, похоже, впервые за долгое время решили дать ложный прогноз.       Один переулок, два поворота и я уже ввожу код, что получила накануне.       Замок тихо щёлкает. Калитка медленно поддается, пропуская меня внутрь. А улыбка сама собой оседает на губах.       За всё это время я так и не придумала, чем буду развлекать Джину ближайшие пару часов. Зато была абсолютно уверена, что сама Джина уже составила план минимум на неделю вперёд. Скорее всего с обязательным мороженым, походом за лимонадом и ещё десятком пунктов, которые появятся уже по дороге.       Поднимаясь по гравийной дорожке к крыльцу, я уже слышу, как распахивается входная дверь. Непроизвольно улыбаюсь ещё шире.       Вот и она. Наверняка заметила меня по камерам и теперь несётся навстречу.       Только вместо Джины на веранду выскакивает Тая. И так спешно, что я невольно сбиваюсь с шага. — Ох…       Заметив меня, девушка резко останавливается. Глаза на миг округляются. На лице мелькает что-то очень похожее на испуг. — Тиена? Ты… ты уже приехала?       Голос её отчего-то неожиданно садится. Прям посреди ответа. Да и выглядит она странно. Немного бледная, чересчур растерянная, отчего-то еще более напрягшаяся от моего появления. — Да… привет… — я улыбаюсь от этого чуть натянуто.       Машинально бросаю взгляд на часы. Без двух минут три. Идеальнее некуда. — Вроде даже вовремя.       Неловкая усмешка срывается с губ. Вот только ощущение, что я всё-таки приехала очень некстати, почему-то никуда не исчезает. — Да, конечно-конечно, вовремя…       Тая отвечает слишком быстро. Потом вдруг оглядывается через плечо. И почти сразу снова смотрит на меня. — Я… я просто не ожидала.       Что-то в лице девушке цепляет меня мгновенно. Я даже не сразу понимаю что именно. То ли эта натянутая улыбка. То ли взгляд, что не задерживается ни на чем дольше секунды. Но все вместе выглядит настолько не похоже на всегда спокойную Таю, что внутри неприятно шевелится волнение. — Всё в порядке? — спрашиваю я, но она, кажется, даже не слышит вопроса.       Её взгляд снова срывается куда-то за спину, а возвращается уже вместе с быстрыми шагами мне навстречу. — Слушай… может, сначала просто прогуляемся?       Сбежав по ступеням, Тая крепко хватает меня за ладони. Обе сразу. — Тут недалеко есть хорошее место… мы можем пройтись… поговорить…       Снова слишком торопливо. Будто мысль приходит прямо на ходу. Я непонимающе смотрю на неё. — А Джина? — Она… она подойдет… позже…       Тая запинается на каждом слове, но уже решительно тянет меня в сторону ворот.       Правда дойти к ним мы так и не успевает.       Со стороны заднего двора раздаётся громкий хлопок двери. Следом — голоса. Громкие. Резкие. Настолько несвойственные для этого дома, что мы с Таей одновременно поворачиваем головы. — Оставь меня!       По садовой дорожке почти бегом появляется Джина. От одного взгляда на неё у меня внутри что-то неприятно сжимается.       За всё время знакомства я ни разу не видела её такой. Глаза красные. Щёки мокрые. Она будто… плачет? — Джина, да остановись ты…       Следом за ней идёт Тэхен. Обычно спокойный, собранный, сейчас он выглядит так, словно за последние несколько дней постарел сразу на несколько лет. — Как ты мог?! — голос Джины срывается с резко остановившимся шагом. — Как вы все могли?!       Я машинально перевожу взгляд на Таю. Хочу понять в чем дело. Но она уже не смотрит на меня. Только на дочь. — Джина… пожалуйста, — тише произносит Тэхен. — Давай вернемся в домой и поговорим.       Он уже осторожно тянется к её руке. Но девочка резко отдёргивает ладонь. — Нет! Я никуда с тобой не пойду.       На одно короткое мгновение лицо Тэхена искажается. Совсем чуть-чуть. Но сразу понятно. Это не злость и не раздражение.       Боль. Тихая, почти незаметная, но от неё почему-то становится не по себе даже мне.       Я коротко вздрагиваю, что-то внутри неприятно сжимается. Будто я случайно оказалась там, где мне сейчас совсем не место. — И ты…       Но это лишь миг. Всё меняется, когда взгляд Джины случайно натыкается на мой. Она замирает. Всего на секунду. После чего болезненно кривится. — …ты мне тоже ничего не сказала…       Что?..       Последние слова ударяют неожиданно больно. Потому что я вдруг оказываюсь виноватой в чём-то, чего даже не понимаю.       Что? Как? О чем ты?       Ком в горле не дает выдавить ни звука. Я только растеряно моргаю, сильнее сжимая ремешок сумки. — О, господи, Джина, прошу, только не впутывай сюда Тиен.       Именно так меня замечает Тэхен. На его лице почему-то мелькает почти физическое отчаянье. Вместо слов — просьба. Считай мольба. Но Джину уже невозможно остановить. — Какие же вы все плохие…. — её голос окончательно срывается, когда она пятится от отца, но оказывается ближе к нам. — Предатели, обманщики. Все вы!       Девочка снова захлебывается слезами, еще сильнее. Я чувствую, как сердце начинает стучать быстрее с каждым её путанным шагом. Как каждое новое слово будто сильнее сгущает воздух вокруг. — Боже мой, доченька, успокойся…       Тая реагирует сразу. Медленно подходит к дочери. Очень осторожно. Словно боится спугнуть её ещё сильнее. — Сладкая… пожалуйста… послушай папу. Давай вернемся в дом. Это… это правда не наше дело…       Она почти переходит на шёпот. Но я всё отчетливо слышу. Осторожно касается маленького плеча. Но Джина поднимает на неё такой взгляд, что мать тут же испуганно замирает. — Не наше дело?!       Детский голос меняется до неузнаваемости. В нём уже почти не остаётся злости. Только обида. Такая глубокая, что она почти режет слух. — Если это не наше дело, тогда почему вы все и всё знали? Почему даже Тиена знала, а я нет? Почему? Почему мне никто не сказал, что дядя так долго болел и может болеть опять?.. — Джина!       Голос Тэхена срывается вместе с последними словами дочери. Ударяет так резко, что я невольно вздрагиваю.       Я всё еще не до конца понимаю, о чем они и причем здесь я, не улавливаю и половины сказанного, но пугает меня совсем не это.       Болел.       Это слово как-то неприятно цепляется внутри. Слишком тяжёлое. Слишком страшное для того, чтобы ребёнок произносил его вот так.       Так не говорят о простуде. Так не спорят из-за температуры. Так вообще не смотря друг на друга, если всё хорошо…       Где-то под рёбрами начинает медленно расползаться холод. — Так, подождите… я… я ничего не понимаю…       Слова сами срываются с губ. Голос звучит чужим. — О ком вы вообще говорите?.. И какая еще болезнь?       Растерянный взгляд мечется между присутствующими. Но никто почему-то не спешит отвечать. Никто не говорит, что ребёнок всё перепутал. Никто не возражает.       Вместо этого Тая медленно опускает глаза. А Тэхен проводит ладонью по лицу.       Почему?..       И только Джина, всхлипнув, смотрит на меня. Очень внимательно и как-то совсем по-другому. Не сердито больше. Испуганно. Так словно только сейчас впервые замечает мою растерянность. Так что внутри меня начинает что-то догонять. — Так ты… ты тоже не знала?.. — говорит она едва слышно и что-то знакомое срывает всё внутри окончательно.       Дядя.       Незамеченное слово вдруг возвращается в голову.       Дядя…       И сердце неожиданно пропускает удар, потому что девочка всегда называла так и его.       Дядя Чон.       Мысль вспыхивает в голове так резко, что у меня на секунду темнеет перед глазами.       Нет…       Воздуха резко становится сильно мало, когда «дядя Чон» складывается с этим серьезным «болел» и страшным «может болеть опять».       Я судорожно моргаю, снова смотрю на Джину. Перевожу взгляд на взрослых.       Ищу. Хоть у кого-нибудь. Хоть что-нибудь. Хоть малейший намёк, что я всё неправильно поняла. Что сейчас кто-нибудь засмеётся. Поправит девочку. Скажет, что речь вообще о ком-то другом. Другом дяде.       Но вокруг по-прежнему только молчание. И оно оказывается настолько страшнее любых слов, что меня начинает мутить. — Вы ведь… Вы ведь не о нём, да?..       Слова едва проходят через сжатое горло. Имя не называется. Пальцы судорожно вцепляются в рукава кофты, но я не чувствую боли. Не чувствую, кажется, ничего кроме страха.       Потому что вместо ответа есть только эти полные жалости взгляды. Словно мне уже всё сказали. — Этого не может быть…       Я едва слышу собственный голос. Не верю. Не верю ни одному слову и перевожу взгляд на Тэхена. Только на него. Последнего человека, который ещё может исправить это недоразумение. — Тэхен… это же неправда?       Не спрашиваю. Почти прошу, чувствуя подкатившую дрожь в горле, чувствуя как слабость оседает в коленях, но парень только с силой стискивает зубы. И молчит. Молчит так громко. Так больно, что комок в груди становится непосильно большим. — Тэхен, скажи мне что это неправда!       Мой голос срывается на требование, на крик, на сдавленный хрип, когда я делаю неуверенный шаг ближе. Смотрю в его глаза, и встречаю этот чертов взгляд, будто он ищет слова, которых не существует. — Тиен… — говорит тихо, тяжело выдыхая.       Нет… — Мне правда жаль…       Нет… — Не так ты должна была обо всём узнать….       Нет!       Нет!       Нет!       Нет!       Но всё вокруг уже становится невозможно зыбким. А тряска в руках разносится по всему телу.       Я всё ещё смотрю на него. Всё ещё стою. Но будто перестаю чувствовать собственное тело.       Не может быть…       Где-то очень далеко продолжает шуметь сад. Кто-то рядом тяжело дышит. Кажется, плачет Джина. Но я больше ничего не слышу и не вижу. Внутри вдруг оказывается сильно много всего сразу. Слишком много всего начинает сходиться, складываться и сталкиваться между собой.       Пожалуйста, нет…       Весь воздух в груди вытесняет это пустое слово. Но каждый шаткий шаг назад отдает только одной четкой мыслью в голове.       Это правда.       Это правда.       Это. Правда.

Чонгук

      Поставив последнюю подпись, я наконец протягиваю папку Наён. Она ещё раз быстро пролистывает бумаги. — Так… теперь сходится, отлично, — подтверждает девушка, отмечая что-то в планшете. — Значит, на сегодня закончили.       Я поднимаюсь со стула, разминая затёкшие пальцы. Наён делает то же самое. — Насчёт доктора Пака. Я связалась с ним, как ты и просил, — продолжает, параллельно собирая свои вещи в сумку. — И? — я пока забираю с прикроватной тумбы ключи. — Получилось перенести встречу только на пару дней. Осталось согласовать время.       Уже шагая к выходу из номера, девушка умудряется напечатать в планшете ещё несколько пунктов плана. — Отлично.       Я же успеваю подобрать рюкзак и нагнать её уже в дверном проеме. — Тогда на завтра оставляю всё как есть?       Мы выходим в коридор с её привычным вопросов. — Нет.       Но к лифту приближаемся с моих совсем непривычным ответом.       Мои шаги плавно замедляются. Её — вдруг резко сбиваются. Только сейчас Наён поднимает голову. — Нет?       Удивленно. Растерянно. — Нет.       Спокойно и уверенно. — Отмени всё на ближайшие два дня.       Услышав мой ответ, девушка несколько секунд просто смотрит на меня, моргая. Потом неуверенно жмет кнопку лифта. — Что-то изменилось?       Двери бесшумно расходятся в стороны. Её голос звучит почти также. — Да.       Но мой ответ короткий. Ведь по сути изменилось всё. Абсолютно всё.              С плавным движением лифта вниз остается только негромкое гудение механизмов да короткий стук кабины на стыках этажей.       Какое-то время Наён ещё смотрит на меня, будто решает, стоит ли задавать следующий вопрос.       Не стоит. Она это прекрасно знает. Поэтому со вздохом прячет планшет и приглаживает пиджак ладонью.       Двери открываются и мы также молча выходим на парковку.       Ветер сразу обдает перегретым асфальтом. Воздух парит. Где-то далеко лениво перекатывается гром. — Как знаешь, — Наён нарушает паузу, только когда мы оказываемся около моей машины. — Тогда напиши, когда решишь, что дальше по планам. Нам ещё на выходных в Тэгу лететь.       Я киваю. Но она не смотрит, даже шагу не сбавляет. — До встречи, — бросает оборванно и, не дождавшись от меня ответа, проходит дальше, к поджидающему её такси.       Сигнализация коротко пищит. Я уже тянусь к дверной ручке, но взгляд сам задерживается на удаляющейся фигуре Наён.       Она злится. И имеет на это полное право. Вчера я здорово подставил её как менеджера. Сегодня — ничего не объяснил как другу.       Но сейчас я не могу остановиться даже на этом. Сейчас у меня правда нет времени разбираться с чужими обидами. Потому что мне пора ехать. Давно пора.       Рюкзак броском летит на пассажирское сиденье. Следом — телефон. Дверь тихо захлопывается за спиной, и глухой щелчок на мгновение отрезает весь остальной мир.       Остаётся только ровное урчание двигателя и моё неровное дыхание. Слишком громкое в этой тишине.       Всё. Работа закончилась. Теперь меня больше ничего не держит. «Ни-че-го.»       Я крепче сжимаю руль, делаю глубокий вдох и медленно выезжаю со стоянки.       Первые несколько минут получается просто ехать. Без мыслей особо. Но затем всё снова упрямо возвращается туда, куда возвращалось весь день.       Не работа. Не планы. Даже не больница.       Тиен.       На первом же светофоре рука сама тянется к телефону. Я даже не успеваю подумать зачем. Просто хочу услышать её голос. Сказать, что скоро буду. Может, спросить, чем занимается. Или еще что-то совершенно обычное. Да что угодно.       Но экран остаётся чёрным. — Чёрт.       Я несколько секунд просто смотрю на него, будто взгляд что-то изменит. Потом раздражённо бросаю телефон обратно на пассажирское сиденье.       Конечно. Я так и не поставил его на зарядку утром. А потом убрал звук, когда Тэхен начал трезвонить во время встречи. Наверняка опять что-то «непременно важное». И, наверняка, опять по его скромному мнению. Сильно часто это случалось за время нашего знакомства, чтобы вдруг измениться сегодня.       Поэтому разберусь с ним потом. Сейчас не до этого.       Зелёный свет загорается, и машина снова трогается. Но мысли уже не остановить. Они возвращаются к утру.       К этой нелепой записке. К этим нескольким минутам, когда сидел на краю кровати и пытался подобрать слова, что по итогу всё равно вышли какими-то сильно простыми. И особенно к виду спящей Тиен, теплой и настоящей, на фоне которой всё это выглядело почти оскорбительным.       Чересчур «сухим» даже для меня самого.       Наверное, поэтому уже стоя у двери я всё-таки вернулся. Наверное, поэтому добавил к записке первое, что пришло в голову. Пусть этим «первым» и оказалась нелепая панда. Всё лишь бы между нами на этой бумаге появилось хоть что-то живое и только наше.       Дорога плавно уводит вправо, затем сворачивает налево. «Интересно… она улыбнулась, когда увидела рисунок?»       Уголки губ сами поднимаются, когда я представляю смеющуюся девушку. Но через один единственный вздох уже ползут обратно вниз.       А сможет ли она также улыбнуться мне вечером? После всего, что я собираюсь ей сказать?       Следующий вопрос приходит быстрее, чем я успеваю к нему подготовиться. Вдохнуть получается, выдохнуть уже нет. Воздух, будто издеваясь, подпирает легкие до боли.       Потому что сегодня всё изменится. Сегодня я всё расскажу. Я решил это еще ночью. Внезапно. В тот момент, когда увидел её зеленые глаза, мокрые от слёз. И услышал: «я люблю тебя», её голосом.       Она любит меня. Я уже понимал это.       Но… « …что бы там ни было… я всё равно буду любить тебя…»       Вот к этому я оказался не готов.       После всего. После моего молчания. После всех стен, которые строил между нами. Тиен всё равно выбрала меня. И именно это оказалось тем, что я не смог переступить.       Съезд в районы чуть замедляет ход. Но сердце разгоняется с каждым приближающимся метром. Перебрав пальцами, я вижу на руле мокрые следы от ладоней. Чувствую, как вибрируют вдохи и выдохи. Едва проталкиваю глоток через сухое горло.        «Как это сказать? С чего вообще начать?»       Я ловлю себя на том, что снова и снова пытаюсь найти правильные слова. «Тиен, нам нужно поговорить»?       Нет. Слишком банально. «Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь»?       Ещё хуже. Будто сейчас признаюсь, что женат где-то на стороне. «Пять лет назад у меня обнаружили рак»?       И нет. Точно нет. Я даже морщусь от такой формулировки. Нельзя бросать такую правду одной глупой фразой.       Но как тогда?       Я разочарованно выдыхаю. Всё звучит неправильно. Как-то пусто, бездушно, недостаточно честно…       Пара одиноких капель дождя ударяет по лобовому стеклу. Потом ещё несколько. Но я даже дворники не включаю. Потому что я уже близко. Слишком близко к моменту, который откладывал столько времени.       И слишком к нему не готов.       Последний светофор перед её улицей — красный. Машина плавно останавливается. Пальцы принимаются заведенно барабанить по рулю.       Может, я всё ещё пытаюсь сделать то же самое? Подготовить, подгадать и предугадать, когда нужно просто отпустить момент? Не прятаться за правильными словами, не планировать, а просто остаться перед ней настоящим, неидеальным, каким есть?       Зелёный свет загорается будто соглашаясь с моим выводом. Я нажимаю на газ чуть резче.       До её дома остаётся всего квартал. Совсем ничего. И впервые за весь день я заставляю себя не продумывать, как это будет. Просто еду.       Уверенности немного прибавляется вместе с притихшим мотором. Всего секунду я трачу на глубокий вздох. На то, чтобы сжать руль напоследок, будто могу одолжить у него немного твердости. И только затем выхожу из машины.       Каждый шаг к дому отдаётся где-то глубоко внутри. Страх и странное облегчение смешались там. Потому что наконец перестаю отступать.       Во дворе стоит её машина, но света в окнах нет. Вбивая нужный пароль, я стараюсь дышать ровно. На лице машинально натягивается улыбка — та самая, которой я все эти годы прикрывался от ненужных вопросов и подозрений. Но я тут же её убираю. Сегодня она не понадобится. Сегодня я не буду прятаться.       Входная дверь тихо закрывается за спиной. В доме темно, будто здесь и правда ни души. Но я знаю — Ена здесь. Наверняка. — Тиен? — зову негромко, не получая ответа.       Прохожу дальше и заглядываю в комнаты, но и там никого. Ни её. Ни Юлли. Лишь тишина, которая почему-то начинает давить сильнее любого шума.       Сердце начинает биться быстрее, когда порыв ветра срывает занавеску, открывая взгляду настежь распахнутый выход на террасу.       Я делаю шаг ближе. Выхожу. И только тогда вижу её. Тиен стоит посреди заднего двора. Спиной ко мне. С моей кофтой на плечах.       В следующий миг всё внутри отпускает. Настолько резко, что я даже не успеваю понять, откуда пришло это облегчение. «Она в ней. В моей кофте. Значит, она ждала меня. Значит, несмотря ни на что, она всё ещё…»       Но это лишь миг.       Улыбка, что почти оседает на губах, такая простая и почти мальчишеская, исчезает ещё до того, как успевает появиться полностью. Потому вдруг понимаю, что-то не так.       Тиен не двигается. Совсем. Ветер треплет её волосы. Гром приближается, тяжёлый и низкий. Небо вспыхивает синим светом вдалеке прям в этот миг, а она просто стоит.              Я же знаю Ену. Знаю, как морщится от каждого раската грома. Как смеётся сама над собой, когда пугается. Как всегда делает вид, что не боится, хотя я вижу это сразу.       Но сейчас она просто стоит. Будто ничего вокруг не существует, не происходит. И от этого становится как-то не по себе. — Тиен…       Я подхожу осторожно, зову совсем тихо, но девушка вздрагивает. Именно сейчас. И не от грома. От меня.       Её плечи едва заметно поджимаются. Медленный поворот. И только тогда наши взгляды встречаются впервые.       Кажется, именно в этот миг заканчивается всё, что я собирался сделать. Весь путь сюда. Весь разговор, который столько раз прокручивал в голове. Все слова, которые готовил. — Ена…       Воздух вдруг становится густым. Я вдыхаю — и не могу вдохнуть до конца. Сердце ударяет куда-то в горло. Потому что я вижу её глаза. И первое, что приходит в голову, — нет.       Нет. Это не может быть этот взгляд.       Я цепляюсь за любую другую мысль. Она устала. Она всё-таки испугалась грозы. Произошло что-то ещё. Что угодно. Только не это. Только не…       Но взгляд не меняется. В нём нет вопроса. Нет растерянности. Нет даже злости. Только боль. Такая тихая. Но такая глубокая. Будто внутри неё что-то начинает ломаться.       И вот тогда понимание медленно добирается до меня.       Она знает. Знает правду. — Ена, — мой голос выходит хрипло, горло туго пережимает, — прошу, дай мне всё объяснить.       Я делаю шаг ближе. Всего один. Но девушка сразу отступает на полшага назад. Любой другой человек, наверное, даже не заметил бы этого движения. А я чувствую его всем телом. Будто между нами вдруг разверзлась пропасть. — У тебя был рак…       Её голос дребезжит с первых же секунд. Ветер уносит половину слов. Но каждое всё равно долетает до меня. Каждое попадает точно в грудь. так что пальцы рук вдруг холодеют. Я перестаю чувствовать их. Потому что столько раз представлял, как скажу всё сам. Но даже подумать не мог, что услышу это от неё первым. — У тебя был рак… — повторяет Тиен ещё тише, еще более неровно. — И ты… ты ничего мне не сказал…       Её губы дрожат. Совсем немного. И девушка крепче обнимает себя руками. Пальцы с такой силой сминают ткань кофты, будто только она сейчас удерживает её на ногах.       Моя кофта. Моя вещь. Не я. И почему-то именно это сейчас выкручивает все внутренности наизнанку. — Я хотел рассказать…       Стоит словам появиться, как я уже понимаю, насколько жалко они звучат. Будто чужие. Будто не мои. Я качаю головой, словно могу забрать их обратно. Делаю ещё полшага. Не сводя глаз с неё. — Я правда собирался, Ена… — но голос уже срывается. — Сегодня… сейчас… или когда всё закончилось бы… Но я бы рассказал… обязательно…       Последние слова почти не слышу сам. Они рассыпаются где-то между нами. Где-то там, где Тиен смотрит мимо меня. Будто мой голос больше не может до неё дотянуться. — Собирался?.. — повторяет она. Так тихо, что мне приходится почти читать это по пересохшим губам. — Когда всё закончилось бы?..       Тиен медленно дергает головой в сторону. Не мне. Скорее самой себе. Словно пытается вытолкнуть эту мысль из головы. Но она не уходит. — А если бы… если бы не закончилось, Чонгук?       Пауза. Едва заметный вдох, и я замираю. — Если бы ты… если бы однажды я узнала… что… что…       Её подбородок бьёт мелкая дрожь. Наши взгляды наконец встречаются, и она смотрит прямо на меня. Будто впервые по-настоящему договаривает эту мысль самой себе. — Что тебя больше… нет…       Последнее слово не слетает с её губ — сразу проваливается куда-то внутрь. Я вижу, как что-то меняется. Не в лице девушки даже. Глубже. Там, где смысл сказанного наконец догоняет её. Там, где на одно короткое мгновение перед ней действительно возникает жизнь, в которой меня больше нет. Прямо сейчас. Прямо здесь. — …нет.       Её зрачки едва заметно расширяются. Тиен делает крошечный вдох. Такой незначительный, словно его и не было вовсе.       Вместе с ним срывается и первая слеза. Потом вторая, когда пальцы девушки впиваются в мою кофту до побелевших костяшек. — Как ты мог, Чонгук?..       На одно короткое мгновение мне почти хочется попросить её перестать смотреть на меня так. Потому что этот взгляд делает то, чего так и не смогла сделать болезнь. Он разрушает меня изнутри.       Мне сложно дышать. Сложно думать. Невозможно говорить из-за обжигающей пульсации в горле. — Как ты мог лишить меня этого времени…       Её губы сжимаются плотнее. Каждое слово рождается с усилием. Будто причиняет физическую боль. — Как ты мог… сделать это…       Мой новый вдох — уже судорожный. — Зная… что оно могло быть последним…       Ещё один — совсем бесполезный. — Зная что я люблю тебя…       И больше я, кажется, не дышу совсем. Не дышу. Не слышу. Не отвечаю. Не потому, что не хочу. Потому что внутри меня что-то с хрустом смещается. Потому что впервые за всё это время понимаю одну жуткую вещь.       Все эти года я боялся собственной смерти. Боялся не успеть или поспешить. Но всегда смотрел на болезнь только своими глазами. И ни разу. Ни единого. Я не позволил себе представил её жизнь после меня. — Прости, Ена… Прости меня…       Голос срывается так неуверенно, что я сам едва различаю его. Я даже не знаю, зачем говорю это. Но это всё, что остаётся. Ни одного объяснения, ни одной причины, способной сделать мой выбор менее чудовищным. Только эти бесполезные слова, что уже ничего не изменят. — Нет…       Тиен произносит это почти беззвучно и мотает головой. Резко, с нарастанием, будто пытается вытолкнуть из себя это слово. Само это «прости», с которым всё становится окончательным. — Нет.       Повторяет снова и снова севшим хрипом. И взгляд тут же теряется. А дрожащие пальцы путаются в волосах. На мгновение сжимают их у самых корней так сильно, словно Тиен пытается остановить то, что с каждой секундой всё сильнее накрывает её изнутри. — Не смей извиняться…       Она пятится от меня. От этого извинения. Делает всего пару шагов назад. Таких маленьких, что их почти невозможно заметить. Но у меня внутри что-то обрывается. Я вдруг понимаю с пугающей ясностью — дело уже не в расстоянии между нами. — Ена… пожалуйста…       Я больше не слышу ни грома, ни ветра. Только собственное сердце, которое испуганно бьётся где-то в горле. — Прошу… остановись…       Собственный голос кажется чужим. Я даже не замечаю, что уже иду за ней. — Нет, Чонгук, нет!       Она отступает ещё на шаг. Потом ещё. И что-то во мне окончательно сдаётся. Кажется, ещё немного — и я её потеряю. Не сейчас. Навсегда. Не потому, что она уйдёт со двора. Потому что уйдёт туда, куда я уже никогда не смогу за ней дотянуться.       Паника накрывает раньше, чем появляется хоть одна мысль. Я просто оказываюсь рядом. Ладони находят её раньше, чем я успеваю понять, что делаю. Притягивают к себе. — Нет… не смей…       Она дёргается так резко, что меня качает вместе с ней. — Не смей… не смей меня останавливать после такого!       Её ладони упираются мне в грудь. Толкают. Снова. Ещё сильнее. Тиен пытается вывернуться, высвободить локти, сбросить мои руки с себя. Всё сразу. Будто в ней внезапно не осталось ничего, кроме этого отчаянного желания — оказаться как можно дальше. Но я не могу отпустить. Не сейчас. Не после всего. — Ена… — Нет!       Этот крик будто разрывает что-то внутри меня. Тиен снова толкает меня в грудь. На этот раз изо всех сил. И только когда понимает, что вырваться не получается, первый удар срывается сам. Прямо мне в грудь. — Отпусти!..       Потом второй. И еще один. Тиен больше не пытается вырваться. Она пытается вытолкнуть меня из своей боли. — Отпусти меня!       В этот раз удар попадает куда-то в плечо. Но я не защищаюсь. Почти не чувствую их. Не потому, что они слабые. Потому что внутри давно болит сильнее.       Ещё один толчок — и её локоть выскальзывает из моей ладони. Не думая, я тут же перехватываю её иначе. Одна рука сама ложится ей между лопаток. Другая прижимает затылок. Я притягиваю её к себе. Так крепко, словно ещё могу удержать всё то, что сам же разрушил. — Ты… ты лишил меня этого времени… лишил меня… себя…       Удар. — Ты сам всё решил! Решил за меня!       Ладонь снова срывается мне на грудь. Её дыхание тоже рвётся. Каждое слово приходится буквально выталкивать вместе с воздухом. Но она не может остановиться. — Ты даже не попытался… не попытался мне сказать…       Удар. Ещё и еще. — Не дал мне права…       Всхлип обрывает фразу. — Не дал…       Тиен судорожно хватает воздух. Голос ломается. — Не дал мне быть рядом…       Я перестаю понимать, где заканчиваются её слова и начинаются удары. Всё смешивается в один непрерывный поток боли. — Как?..       Удар. — Как ты мог?..       Ещё один. — Как ты мог так со мной поступить?!       Снова удар. Уже почти без силы. — Зачем ты это сделал?..       Всхлип. — Зачем?…       Толчок, что приходится мне в грудь. Такой слабый, что я едва чувствую его. Потом ещё один. Но он уже не долетает. Кулак дрожит где-то между нами. Медленно раскрывается. Пальцы беспомощно сминают ткань моей футболки. — Почему, Чонгук?       Голос Тиен ещё пытается сорваться в крик. Но сил, кажется, на него больше нет. Остаётся только хрип. Только рваные всхлипы. Только воздух, который никак не получается вдохнуть.       Всё её тело начинает дрожать так сильно, что вместе с ним дрожат и мои руки. Я уже не разбираю, чья это тряска. — Ена…       Зову, но она больше не слышит меня. Или не может услышать. Колени девушки подламываются неожиданно. Я едва успеваю подхватить её, опуская нас на влажную траву. И прижимаю к себе еще крепче, насколько могу. Голову. Плечи. Трясущуюся спину. Будто могу удержать её целиком. Не дать рассыпаться.       Но Тиен всё равно плачет. Сильно отчаянно, сильно горько. А я ничего не могу исправить. Не могу вернуть ей эти дни. Не могу вернуть ей это время. Не могу забрать назад свой выбор. И эту… боль.       Её лицо утыкается мне в грудь. Дыхание прожигает мокрую от слез футболки. Дрожащие пальцы ещё сильнее сминают её ткань. — Почему, Чонгук….       Шепчет Ена хрипло, почти неслышно. — Почему?       Сквозь бессильный всхлип. — Почему ты решил лишить меня всего…       И больше не говорит ничего. Только плачет. Так тихо. Так беспомощно. Будто внутри неё уже не осталось сил даже на крик. И именно эта тишина рушит все мои глупые иллюзии.       Всё это время я был уверен, что защищаю её. Что молчание сможет уберечь. Что правда причинит ей слишком много боли.       Как же страшно я ошибался.       Не болезнь сломала её. Не страх. Не правда.       Моё молчание. Мои решения.       Я.       Глаза закрываются. Мелкий дождь падает на лицо, но я чувствую лишь то что Тиен плачет у меня на груди. Лишь её слезы, что прописали футболку насквозь. Лишь свои, что прорвались комком в горле и выступили наружу.       Потому что именно я сделал это с ней.