32. Рядом

Чонгук

— Хм…       Не могу вдохнуть.       Воздух заходит короткими, рваными глотками и каждый раз застревает где-то под рёбрами. Кажется, стоит попытаться вдохнуть глубже, грудную клетку просто разорвёт изнутри.       Медленно провожу ладонями по лицу. Глаза жжёт так сильно, словно в них насыпали песка. Спина затекла до такой степени, что онемение уже тянется в правую ногу.       За всю ночь я, кажется, ни разу не сменил позу. Даже не пытался уснуть.       Боялся.       Боялся разбудить Тиен раньше времени. И ещё сильнее боялся момента, когда она всё-таки откроет глаза.       Взгляд сам собой снова возвращается к ней. Она спит совсем тихо. Почти беззаботно. Только одеяло едва заметно поднимается в такт глубоким вдохам.       Но абсолютно каждый этот вдох — как нож в грудь.       На плечах до сих пор живёт ощущение её вчерашнего веса. Такой лёгкой. До невозможности лёгкой.       Непозволительно лёгкой.       Помню, как поднимал её с мокрой травы. Как нёс в дом. Как она больше не плакала. Не говорила. Даже не пыталась встать сама. Будто вместе со слезами из неё ушли последние силы.       И это… это оказалось еще хуже вчерашних криков. Намного.       Я осторожно сглатываю. Горло тут же отзывается режущей болью. Она поднимается выше, тяжёлой пульсацией отдавая в висках. «Почему?..»       Там в голове одно-единственное слово. Её вопрос. «…почему…»       И снова. Постоянно.       Оно не стихает даже тогда, когда в доме давно стоит тишина. Наоборот. Не просто звучит. Уже живёт где-то внутри меня. В каждом новом вдохе. В каждом ударе сердца.       И даже дождь за окном теперь звучит иначе. Каждая капля будто отсчитывает минуты, которым всё ещё не приходит конец. — Ххх…       Тиен едва заметно шевелится под одеялом и я выпрямляюсь раньше, чем успеваю это осознать.       Пальцы сами впиваются в край матраса. Слишком сильно. Аж ногти подгибаются. Потому что именно этого момента я боялся всю ночь. Боялся увидеть вчерашнюю боль в её глазах.       Но когда Тиен открывает их, там нет боли.       Там нет ничего.       Несколько секунд девушка просто смотрит в потолок. Не моргая. Потом медленно садится.       Движение выходит неловким. Плечи сразу опускаются, словно собственное тело вдруг стало для неё слишком тяжёлым. Она сидит, ссутулившись, бессильно опустив руки между коленями. И продолжает смотреть в одну точку. Не двигаясь.       Я растерянно замираю. Внутри всё собирается в один тугой комок.       Ни спутанности после сна. Ни привычного глубокого вдоха. Ни одной эмоции, вопроса или живого движения. Только пустой взгляд, устремлённый куда-то в стену.       Я медленно подаюсь вперёд и матрас едва заметно прогибается под моим весом. Но Тиен никак не реагирует. Даже головы не поворачивает. Будто не чувствует, что рядом кто-то есть. — Тиен…       Мой голос осторожно нарушает тишину комнаты. Но дальнейшие слова встают поперек горла. Я вдруг понимаю, что ни одного правильного слова больше не существует.       Спросить: «Как ты?».       После вчерашнего это звучит почти издевательством.       «Ты меня слышишь?»       Нет. Кажется, что нет. Не слышит. Не видит. Не чувствует. Словно моё имя, мой голос, само моё присутствие перестали для неё существовать. — Тиена, посмотри на меня…       Ладони сжимаются в кулаки. Ногти с силой впиваются в кожу. Но эта тупая боль в пальцах не помогает успокоиться.       Я же столько раз ловил малейшие перемены в её лице. По одному взгляду понимал, когда она волнуется. По тому, как сжимает губы, — когда злится. По короткой паузе перед ответом — когда пытается соврать. Иногда мне казалось, что я читаю её легче, чем самого себя.       А сейчас…       Я смотрю на неё так же внимательно. Даже внимательнее, чем когда-либо. И не понимаю ничего. Будто разом забыл язык, который знал всю жизнь.       И эта неизвестность. Эта гробовая тишина. Эта пустота. Всё это сводит меня с ума.       Следующий вдох снова ломается на полпути. Паника давит горло.       Машинально поднимаюсь с кровати и опускаюсь перед ней на колени. Так, чтобы оказаться на уровне её глаз. Чтобы найти в них хоть что-нибудь. Хоть один взгляд, который скажет, что она всё ещё здесь. Что я ещё не потерял её окончательно. — Посмотри на меня… пожалуйста…       Ладони осторожно ложатся на её предплечья. Холодная кожа обжигает сильнее льда. Внутри всё мгновенно сжимается. Так резко, что на секунду перестаю чувствовать собственные руки. Я боюсь уже не её слов. Боюсь, что не услышу их вовсе. Что между нами уже выросла такая тишина, через которую я больше не смогу до неё достучаться. — Прошу, Тиен…       Эгоистично. Господи, как же это эгоистично. Но я больше не выдерживаю этой тишины. Этого отсутствия реакции. Этого страшного «ничего», которое поселилось в её взгляде. Сейчас мне нужно только одно. Чтобы она посмотрела на меня. Чтобы я понял — она всё ещё со мной.       Пауза кажется бесконечной. Каждая секунда этой тишины всё сильнее стягивает горло. Мои пальцы на её руках от этого дрожат еще сильнее.       Ещё вдох. Еще. И только тогда девушка медленно переводит на меня глаза.       Я застываю. По спине медленно проходит холодная дрожь. В её взгляде ничего не меняется. Всё та же страшная пустота. Только теперь, когда Тиен смотрит прямо на меня, она становится почти невыносимой. Будто всё, что делало её моей Еной, осталось где-то далеко, а передо мной сидит лишь оболочка.       Я невольно сильнее сжимаю её предплечья. Не удерживая. Просто отчаянно пытаясь убедиться, что она настоящая. — Ена…       Шёпотом. Почти молитвой. — Не молчи… пожалуйста.       Она долго смотрит на меня. Так долго, что внутри уже начинает что-то обрываться. И только когда подбородок девушки едва заметно вздрагивает, во мне вспыхивает крошечная, почти нелепая надежда.       Сейчас. Сейчас она что-то скажет. Может закричит. Ударит меня. Пусть. Что угодно. Лишь бы эта невыносимая тишина закончилась.       Губы Ены приоткрываются. И я уже неосознанно подаюсь к ней. — Уходи…       Одно короткое слово. И внутри будто что-то обрушивается. На мгновение мне кажется, что я просто ослышался. Что измученный за ночь мозг провел меня, исказил её голос. — Что?..       Вопрос сам срывается с губ. Потому что Тиен не могла мне такого сказать сейчас. Просто не могла. — Уходи, Чонгук…       Но она говорит это снова. — …оставь меня одну…       Говорит и медленно поднимает ладони, чтобы дрожащими пальцами снять мои руки с себя.       Почти невесомое касание — страшнее толчка. Страшнее удара. Страшнее вчерашних попыток вырваться. Хотя ещё вчера мне казалось — страшнее уже не бывает.       Я не отвечаю. Хочу. Но не могу. Воздух не идет в горле.       Тиен неуверенно поднимается на ноги. Край её футболки едва касается моего плеча, когда она проходит мимо.       Я встаю сразу. Сразу делаю полшага за ней. И сразу останавливаюсь. Потому что вижу, как она идёт. Медленно. Пошатываясь. Будто каждое движение даётся ей через силу.       Вижу, как дрожат её плечи. Как пальцы едва касаются стены, будто сама не замечает, что ищет хоть какую-то опору.              Вижу, как берётся за ручку ванной и как её ладонь бессильно соскальзывает с металла.       Всего секунда — и я уже был бы рядом. Подхватил бы. Удержал. Но так и остаюсь на месте. В ушах до сих пор звучит её сорвавшееся: «…оставь меня одну…».       Дверь закрывается. Тихий щелчок замка. И только тогда я всё-таки подхожу. Медленно. Не для того, чтобы войти. Просто чтобы оказаться чуть ближе.       По ту сторону — глухой звук. Не удар. Нет. Будто человек, у которого больше не осталось сил стоять, медленно сползает вниз по двери.       Тишина. Всего миг. А потом… Короткий вдох. И первый всхлип. Совсем тихий. Сорванный.       Я закрываю глаза. Лоб медленно касается двери. Ладонь ложится на холодное дерево. Осторожно. Почти невесомо. Словно даже через эту дверь я способен причинить девушке боль.       Каждый всхлип Тиен проходит сквозь меня. Каждый судорожный вдох. Каждая попытка сдержаться. Всё внутри требует открыть эту дверь. Войти. Опуститься рядом. Обнять её. Сказать, что она не одна. Что я никуда не уйду. Что…       Но я не должен это делать. Не имею права.       Ладонь соскальзывают вниз. И я медленно опускаюсь на пол, поворачиваясь спиной к двери.       Нас разделяет всего несколько сантиметров дерева, но между нами никогда ещё не было такой пропасти.       Я должен уйти.       Правда тело не слушается. Ни сразу. Ни через минуту. Ни через пять. Я остаюсь сидеть по другую сторону двери, пока всхлипы не стухают. Пока дыхание понемногу не перестаёт срываться. Пока за дверью не остаётся одна тишина.       Только тогда заставляю себя подняться. Не потому, что наконец смог уйти. Потому что, слушая её по ту сторону двери, понимаю то, чего не понял сразу. Она не просто попросила меня оставить её одну. Ей это необходимо.       Ей действительно больно, когда я рядом. Больно слышать мой голос. Видеть меня. Чувствовать моё присутствие. И если я останусь ещё хоть на минуту, я снова сделаю то, что уже сделал однажды.       Снова решу за неё.       Поэтому я ухожу.       Ухожу, думая лишь об одном — а сможет ли Ена вообще меня простить?

Тиен

      Тух-тух-тух-тух…       Сердце звенит в ушах, сердце куда-то рвется.       Тух-тух-тух…       Сердце ноет и щемит. Сердце хочет сбежать.       Тух…       Но оно не может. Оно заперто. Оно пленник этой оболочки.       Как и я. «…ох, Тиен, не так ты должна была все узнать…»       Потолок плывет. То белый. То серый. То снова белый. Он изгибается, пульсируя, будто дышит. «…он не бросал тебя, он был болен… все пять лет…»       Он смазывается. Он вертится и вызывает тошноту. «…у него обнаружили рак…»       Мир рушится. Сыплется осколками в намокших глазах и канет в темноту.       Рак…       Рак…       Рак…       Живот скручивает, как мокрую тряпку. Воздуха не хватает. Это эхо то дальше, то ближе. Но всегда болью. «Нет. Не может быть. Это неправда. Не правда.»       В горле ком. В животе узел. В глазах чернота. «Это неправда. Это всё неправда. Это страшный сон.»       Гул машина вспарывает эту тьму красным. «Нет. Нет. Нет.»       Я закрываю уши, сжимаю глаза.       Я сворачиваюсь и утыкаюсь в колени, я хочу спрятаться внутри себя.       Но оно ждёт меня даже там.       Рак.

***

      Тух-тух-тух-тух…       Сердце — звонок. Сердце — будильник. Оно снова будит меня.       Зачем?       Тух-тух-тух-тух… тух…       Этот гул… пульсация в висках, в ушах, в пальцах. Отдает болью и холодом.       Больно и холодно. Холодно и больно.       Тух-тух-тух-тух…       Потолок все еще смазанный. Стены качаются. Я хочу пить.       Тух-тух-тух-тух…       Слюна густая — почти клей. Ноги немеют, касаясь пола. Комната вертится.       Тух-тух…       Шаг.       Тух-тух…       Еще два шага. Тошнота. Подоконник под рукой. И боль в глазах. Свет бьёт в них, как нож.       Тух-тух.       Гул машины глушит сердце. Его рокот совсем рядом. Он проходит сквозь стекло. Сквозь стены. Сквозь меня. Я узнаю этот звук. Знаю — его. «…он болел все пять лет… был рак… рак…»       Тух-тух-тух-тух-тух…       И все пять лет он молчал.       Боль между рёбер. Боль под рёбрами. Боль в месте, у которого нет названия.       Тух-тух-тух-тух-тух-тух…       Боль везде.       Шаг назад. Много шагов. Стена за спиной. Мне жарко. Мне тесно. Мне хочется разодрать кожу, чтобы выбраться. «Как он мог? Как он мог ничего не сказать?!»       Зубы сжимаются. Ногти впиваются в ладонь. Затылок ударяется о стену. «Как?»       Глаза режет. Грудь щемит. Горло дерет. — Как?       Треск….       Шум глушит крик. Слезы слепят. Грудную клетку разрывает на куски. — Почему? Почему ты так сделал?       Треск. Треск. Треск.       Ладони мокрые. Ладони режет острым. Ладони жжет горячим. — Ааааа….       Колени саднит от удара об пол. Пальцы оказываются в какой-то липкой луже. Висок врезается в ковер. «Зачем ты это сделал…»       Хочу крикнуть громче, но не могу. Нет сил. Нет воздуха. В груди будто что-то живое грызёт изнутри. Перед глазами опять потолок. Он опять плывет. Опять вертится. Опять тонет в воронке. «Зачем?»       Вокруг так ярко. Внутри темно.       Вокруг пусто. Внутри сильно громко.       Вокруг чересчур душно. Внутри невыносимо холодно. «…зачем…»

***

      Тух-тух… тух-тух.       Я распахиваю глаза, как по чьей-то указке. И тут же снова сжимаю. Им больно.       Вдох. Выдох. Сглотнуть — не получается. Горло скребёт, будто там осколки стекла. Будто я долго и надрывно кричала.       Снова больно. Руки слабые. Ноги ватные. Голова неподъёмная. На рёбрах точно булыжник, что прибивает к полу. Но я не на полу. На чем-то мягком. Постель. Подушка. Одеяло.       Тух-тух.       Звук мотора вдалеке. Это снова он. Тело узнает его раньше, чем успеваю подумать. Желудок сжимается. Я переворачиваюсь на бок.       Тух-тух.       Пискнувшая сигнализация режет тишину. Я вздрагиваю, сжимаюсь, обнимаю себя руками. Страшусь этого звука. Не хочу его слышать. Хочу спрятаться от него.       Тух-тух.       Снова попытка глотнуть. Снова провал. Поперёк горла до сих пор стоит короткое, страшное слово. Чужой диагноз. Чужой приговор. «Почему я не заметила этого сама? Почему не поняла, что что-то не так?»       Шевелю пальцами рук на плечах. Их ломит, словно выбила. «Если бы я только догадалась… Если бы просто посмотрела внимательнее… Если бы перестала думать только о своей обиде… Смогла бы что-нибудь изменить?»       Я перебираю десятки «если». Одно за другим. Но каждое заканчивается одинаково. Я не знаю. И никогда уже не узнаю.       Глаза крепко сжимаются. Пальцы ползут в волосы. Я давлю ими голову. Так, чтобы ногти прорезали кожу. Так чтобы вытеснить мысли. «Почему он? Почему не кто-то другой?»       Но не выходит.       Лицо вжимается в постель. Хочу задохнуться. Хочу убежать. Как можно дальше. Хочу исчезнуть. «Почему? За что ему всё это?»       Всхлип застревает в горле. Меня трясёт. Я сворачиваюсь ещё сильнее. Натягиваю одеяло плотнее. Будто ткань может защитить. Будто под ней его диагноз не найдёт меня. Но слёзы всё равно просачиваются. В подушку. В простыню. В волосы. Их уже невозможно остановить.       Я просто плачу… плачу… и плачу….

***

      Тух.       Тух.       Тух.       Тух.       Перед глазами снова потолок. Я не моргаю. Соль въелась в уголки глаз. Они жгут, будто кто-то насыпал под веки углей. Плакать больше не получается. Кажется, всё уже выплакано. Осталось только это жжение.              Сердце больше не гремит в ушах и висках. Оно ещё бьётся. Но где-то далеко. Где-то уже не во мне. Тело — пустая, холодная оболочка.       И мне всё равно.       Кажется, я больше ничего не воспринимаю. Нет ощущения времени. Нет желаний. Нет сил. Ничего.       Утро. Вечер. Ночь. Закрыты глаза или открыты — нет никакой разницы. Всё спутано. Всё одинаково.       Невыносимо.       Жить с этой мыслью оказалось тяжелее, чем я могла представить. Она не исчезает, куда бы ни шла, что бы ни делала. Медленно выедает меня изнутри, как кислота.       Я не могу простить его. Не могу простить себя. Не могу простить судьбу.       Иногда сижу у окна. Чаще просто лежу. Временами ловлю себя на том, что уже несколько минут смотрю в одну точку. И ничего не вижу.       Дни стали страницами, которые кто-то вырвал из книги. Первая. Вторая. Третья. Но каждая одинаково пустая.       Кофе теперь тоже — пустая горечь. Мир вокруг — чёрно-белый. Нет вкуса. Нет запаха. Нет цвета. В сознании только белый и чёрный. Чёрный и белый. Будто тот ливень, под которым я кричала, вымыл из меня всё, кем я была.       Кажется, я застряла. Снова и снова возвращаюсь в то лето пятилетней давности. В тот последний вечер. В последнюю сору. Снова слышу свои слова, оставшиеся без ответа. Снова за спиной хлопает дверь. И снова после этого нет ничего. Ни шагов, ни его голоса.       Вот только теперь я каждый такой раз знаю то, чего тогда ещё не знала.       Рак.       Он мог умереть уже тогда. А я — потерять его. Навсегда.       Я переворачиваюсь с бока на спину, смотрю в окно. Уже не злюсь, не кричу, не рушу. Просто лежу. Лежу, понимая, что больше ничего не могу сделать. И этой беспомощности нет конца.       Где-то за окном снова оживает знакомый двигатель. Раньше я бы вскочила. Отреагировала как-то. Заплакала может. Теперь не двигаюсь. Не поднимаю головы. Не хочу слышать. Не хочу видеть. Не хочу чувствовать. Да и не могу, кажется.       Взгляд теряется. Бесцветное небо меняется на бесцветный потолок. Я натягиваю одеяло до самой макушки. Под ним темно. Под ним больше ничего нет. И это проще. Этого пока достаточно.

***

      Тух…       Глаза распахиваются медленно, тяжело. Будто кто-то вдруг решил поднять никому не нужный занавес.       Потолок. Опять он. Но уже не размыт, не плывёт, не вращается воронкой. Белый. Ровный. Самый обычный. Только маленькая трещинка тянется по углу, как тонкая нитка. Я слежу за ней, вверх-вниз, лишь бы не провалиться обратно.       Сердце слышится где-то совсем далеко и глубоко. Там, где звук перестает различаться.       Приподнимаюсь на локти с трудом. Тело будто чужое. Будто вспоминает, как вообще двигаться.       Руки отяжелевшие, но не неподвижные. Голова пустая, но не как чёрная дыра — скорее как комната после пожара: стены есть, но пахнет гарью.       Тем не менее я сажусь. Сначала долго просто сижу, затем даже делаю глубокий вдох. И он впервые за эти дни пахнет тоже обычно… воздухом.       Старым кофе и чем-то пыльным. Я замечаю запахи. Это что-то новое.       Шея ноет, а я всё равно оглядываюсь по сторонам. И да. На столике действительно кружка с остатками кофе.       Не знаю зачем, но я тянусь к ней, веду пальцем по ручке. Чуть сколотая, с облупившейся краской, что царапает кожу.       Глоток кофе встает в горле. Я даже не замечаю, когда его делаю. Горько. Вязко. Так что сводит зубы, но я проглатываю.       Кружка снова на тумбе. Вот только я почему-то не могу оторвать от неё глаз. Смотрю на тёмный налёт на стенках, на полосу, где кофе застыло. И странно… не могу просто оставить её здесь.       Колени подкашиваются, когда я встаю с кровати. Придерживаясь рукой за спинку, беру кружку и иду на кухню.       Каждый шаг — боль, слабость, пульсирующая в горле тошнота.       Пальцы впиваются в раковину, я чуть не заваливаюсь на столешницу, когда ставлю кружку внутрь. Она касается металла слишком громко. Я морщусь. Уже собираюсь уйти, но замечаю несколько крошек. И пальцы сами смахивают их вслед за кружкой. Затем на пути попадается стул. Он стоит неровно. Я машинально задвигаю его под стол, и замираю на миг, смотря на свою руку. Когда я вообще решила это сделать?       Следующий глубокий вдох дается чуть проще, чем предыдущие. Обратные шаги не такие дубовые. Чуть гулкие, но подконтрольные.       Вернувшись, чуть замедляюсь. Комната вроде всё такая же. Только теперь вижу её иначе. По-настоящему.       На полу разбросаны вещи. Одежда. Бумага. Осколки. Будто здесь тоже прошёл шторм.       Медленно присев, подбираю несколько из них, пока не замечаю перевернутую коробку у самой стены.       Я узнаю её. Та самая, которую нашёл папа во время маминой генуборки. Спросил тогда еще: «Это твоё». А я даже не помню, что ответила. Помню только как привезла её домой. Всё откладывала, хотела посмотреть позже. Но «позже»… оно так и не настало.       Можно было бы отодвинуть её снова, но вместо этого я усаживаюсь прям на пол среди всего бедлама и подпираю стену.       Сначала пальцы просто шерстят всё подряд. Бездумно, не задерживаясь. Потом внимание все чаще вылавливает какие-то детали.       У ноги — мой старый шарф. Заколка, которую мама купила на рынке. Чуть дальше, около дивана, скетчбук с гербарием, который каким-то чудом не доела моль. И зачем-то я его пересматриваю.       Перебираю эти мелочи медленно. Каждую вещь держу дольше, чем нужно. Всё еще без особого интереса, но уже и не равнодушно. Просто хочу подольше остаться тут, а не там, глубоко, где неясно, реальность это или ночной кошмар.       Старый пенал. Половина открытки. Ручка без стержня. Всё дальше и дальше, пока не натыкаюсь на что-то шершавое и не замираю.       Тух-тух…       Сердце делает странный удар — будто спотыкается. Я даже не смотрю. Сразу знаю, что там.       Альбом. Тот самый. Для него.       Маленький. Затертый на углах. Я помню, как делала его ночами. Как хотела подарить на восемнадцатилетние. Потом отдать просто так пять лет назад. Но снова, каждый раз думала: «потом» и каждый раз это «потом» не наставало.       Понимаю — зря. Но открываю его. Листаю страница за страницей. Там фотографии. Мы маленькие. Мы смеёмся. Мы дуреем. Мы спорим. Под фотографиями мои смешные подписи. «Не вздумай забыть меня» «Я всегда буду рядом, сухарь»       Я невольно провожу пальцем по буквам. Бумага шершавит кожу. Пока детские слова шершавят что-то внутри. И почему-то особенно ощутимо это «рядом…».       Почему именно оно?       Я откладываю альбом на колени. Откидываю голову. Хочу также отложить и лишние мысли. Но вместо этого осматриваюсь и замечаю одинокий лист бумаги у тумбы.       Тух-тух…       Снова быстрое колебание в груди, снова я машинально подбираю рисунок.       Разноцветная ладошка внутри большой черной. Юлли и её папа.       Почему он здесь оказался? Выпал?       Не на это я хотела переключиться, но в голове уже всплывает редкий смех дочери. Его неловкая улыбка. То, как он смотрел на неё, пока она не видит. Не подозревает.       Будто боялся моргнуть. Боялся пропустить что-то. Будто запоминал….       Тут-тух…тух-тух…       Слюна встает на полпути. Сглотнуть её не получается.       Он ведь столько всего пропустил. Первый шаг. Первое слово. Первый рисунок. Первый день рождения. И все равно… любил её так, словно был рядом всегда. «Как… и меня…»       Тух-тух…тух-тух…       По пальцам внезапно проходит дрожь, я прижимаю рисунок к груди, чтобы не слышать сердце.       Внутри снова что-то болезненно дергается. Не так. Как раньше. Иначе. Сильнее.       Тух-тух…тух-тух…       Я снова смотрю в альбом. И вдруг замечаю то, чего раньше не видела. На каждой фотографии теперь не я. Он.       Я смеюсь. Он смотрит.       Я бегу. Он идёт следом.       Я отворачиваюсь. Он держит мой рюкзак.       Я почти врезаюсь в карусель. Он уже прикрывает острый рычаг.       Я никогда этого не замечала. Всегда смотрела только на себя. На картину в целом. А он… всё это время смотрел на меня.       В голове одна за другой вспыхивают его фразы. «Ена, осторожнее… Не беги, упадаешь… Поешь… Держи, я взял и тебе… Давай помогу… Ты же знаешь я рядом…»       Рядом.       Рядом.       Рядом.       Тух-тух…тух-тух…тух-тух…       Сердце внезапно сбивается. Не болью. Не страхом. Чем-то другим. Тяжёлым. Сильно живым. От него становится тихо.              Чересчур.       Я не сразу понимаю, что именно изменилось. Что меня смутило. Поднимаю голову. Прислушиваюсь. И… и… эта тишина сильно настоящая. Неправильная.       Меня будто ударяет. Не мысль. Осознание.       Ни мотора. Ни короткого сигнала за окном. Ничего.       Тух-тух…тух-тух… Тух-тух…тух-тух…       Его там нет. Он ведь действительно всегда был рядом. Даже когда я этого не видела. А сейчас — его нет. Уехал. Ушёл. Остался один.       Тух-тух… «Один….»       Также как и все эти пять лет был один. Со своей болезнью. Со своим страхом. С мыслями, что может не успеть. В то время как я… пыталась забыть его.       Тух.       Он один. Один.       Меня трясёт. Дыхание срывается. Сердце снова грохочет, но теперь — не как сирена, а как крик.       Бросив всё, я вскакиваю на ноги. Подбегаю к окну лишь на миг, ничего не вижу, затем бегу к выходу.       Я вылетаю на улицу почти вслепую. Не знаю закрыла ли дверь. Обулась ли вообще.       Тух-тух… тух-тух… тух-тух….       Дождь обрушивается на меня сразу — холодный, тяжёлый, забивается в волосы, стекает по лицу, за воротник. Одежда мгновенно липнет к телу. Но я ничего не чувствую. Только бегу. Туда, где должна быть его машина.       Тух-тух… тух-тух… тух-тух….       Сердце колотится так сильно, что снова отдаёт в горло. Во дворе пусто. Я оглядываюсь по сторонам, будто он мог оказаться в другом месте. Возле ворот. За домом. У ближайшего поворота.       Нигде. — Нет…       Я снова смотрю на дорогу. Пусто. Может, он просто уехал по делам. Работа. Что-то срочное. У него всегда находилось что-то, что требовало его внимания. Может, понял, что сегодня я всё равно не выйду. А может, решил больше не ждать.       Эта мысль больнее остальных.       Он ведь столько раз приезжал. День за днём. В пустоту. А сегодня… сегодня может решил, что больше не будет пытаться. Не хочет.       Ладони леденеют. Пальцы дрожат. Колени подкашиваются, и я хватаюсь за край ворот, чтобы не упасть.       Нет.       Нет, нет, нет. «Я опоздала, опоздала...» — Тиен?       …опоздала…       Я замираю. Всё внутри вдруг останавливается. На секунду даже перестаю дышать. Мне кажется, что я придумала его. Что услышала то, что хотела услышать. Что если обернусь — там снова будет пусто. Я боюсь повернуться. Боюсь увидеть только мокрый асфальт, серое небо и пустое место, где должна была стоять его машина. — Ена…       Но голос повторяется. Еще тише. Еще осторожнее. Почти с сомнением.       У меня перехватывает дыхание. Лишь на миг зажмуриваю глаза, и тут же поворачиваюсь.       Он стоит в нескольких шагах. Мокрый. Растерянный. Смотрит на меня так, будто сам до конца не верит, что я действительно выбежала из дома. Но это он. Настоящий. Живой. Прямо передо мной.        — Чонгук….       Его имя выходит сипло. Почти без голоса. Я смотрю на него и не могу поверить. — Ты здесь…       Он делает шаг ко мне. Я пытаюсь сделать шаг навстречу. Колено подламывается. Тело больше не держит меня. Чонгук оказывается рядом раньше, чем я успеваю оступиться, и сразу прижимает к себе. Я цепляюсь за него обеими руками. Прячусь лицом у него на груди. И только теперь слёзы становятся горячими. Живыми. Настоящими. — Я думала… — голос ломается. — Я боялась… что ты… ты…       Он обнимает меня крепче. — Я знаю, — говорит теплом мне в волосы.— Знаю, Ена… — и прижимает меня ещё сильнее.       Будто хочет закрыть от всего, что случилось. Он тоже дрожит, но проводит ладонью по моей голове. И внутри тут же что-то отпускает. Мне больше ничего не нужно.       Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему крепче, будто всё ещё боюсь, что если отпущу — он снова исчезнет.       Тепло его тела медленно проходит сквозь меня. До самых пальцев. До рёбер. Туда, где все эти дни была только пустота.       Дрожь не исчезает сразу. Она просто становится тише. Я слышу его сердце.       Тух-тух. Тух-тух.       Рядом с ним бьётся моё. Но этот звук больше не пугает меня. Я больше не прячусь от него. Я прячусь в нём. Просто стою в его руках. И чувствую себя там, где должна быть.