🌅

      4 месяца назад.       Она перечитывает письмо раз за разом, пытаясь принять то, что написано внутри него. Она надеялась, что он согласится. Он же не мог… Не мог написать именно то, что теперь размывчато выделяется на идеальной бумаге.       — Я притащу его сюда силой, Гермиона. — Голос Гарри пропитан злобой и ненавистью. Он тоже читал ответное письмо. — Я прилечу в чертов Лондон и закину на него Империо. — Гарри расхаживает перед ней, мельтеша перед расплывчатыми от слез глазами.       — Мы дождемся донора, — уверенно произносит она, кивая. Наконец отрывает взгляд от бумаги в трясущихся руках и смотрит на Гарри. Он останавливается замирая. — Все будет хорошо, — прикусывает губу, не уверенная в своих словах. — Мы уже это проходили. Пройдем и еще раз. Я не могу его заставить, если он не хочет, Гарри. Я не…       — Она может умереть, — почти выкрикивает он, поднимая в ярости руки, продолжая смотреть на нее.       — Ты думаешь, я не знаю?! — выкрикивает она в ответ, резко поднимаясь с кресла небольшой комнатки отдыха, в которой они по счастью оказались одни.       Всхлип вырывается из ее рта, и она тут же прикрывает его рукой, пытаясь сдержать подступающую изнутри истерику. Дыхание прерывается, легкие перестают нормально работать, не позволяя дышать, а с глаз стекают слезы непрерывными дорожками. Рваный вздох, и руки Гарри обхватывают ее, прижимая к груди, и она вцепляется в него, позволяя крику вырваться из горла.       Она знает, что ее дочь может умереть. Знает это уже давно. С того момента, как небольшие синяки на ее теле стали приговором врача. С того момента, как они впервые легли в стены этой больницы, а затем не успели выйти, как легли снова.       Она знает, что ее малышка может умереть от чертовой онкологии, потому что клетки в ее организме отказались в один момент работать правильно, поражая друг друга.       Последние три года она живет с мыслью, что ее малышка может умереть. Она не явная, Гермиона часто убирает ее куда-нибудь далеко под щиты окклюменции, чтобы не пугать дочь, но она все равно всегда где-то рядом. Мысль, что прорывается наружу, стоит Гермионе прикрыть глаза.              2 недели назад.       — А это кто? — спрашивает Гарри у Рози, сидя на ее больничной кровати.       Гермиона сидит на кресле рядом, забравшись на то с ногами, подтянув их к груди. Она кусает ногти на пальцах, но улыбается, потому что Рози улыбается, смотря на Гарри темными глазами.       Порой Гермиона рада, что у дочери нет ничего от отца. Она ее. Только ее. Всегда была и будет.       — Это я, — Рози указывает куда-то указательным пальчиком на листе бумаги. — Только с волосами. — Улыбки на лицах Гарри и Гермионы на секунду дрогают, исчезая, но затем вновь появляются. Они быстро переглядываются друг с другом, пока Рози продолжает рассказывать про рисунок. — Это мама и ты дядя Гарри. Это мамин кот, — указывает куда-то внизу листа.       — А это? — Гарри показывает на что-то пальцем.       Рози прикусывает нижнюю губу, отводя взгляд в сторону.       — Это папа, — едва слышно произносит она, не смотря ни на кого из них.       Гарри поворачивает голову в сторону Гермионы. Смотрит встревоженным взглядом на нее, и Гермиона встает с кресла. Подходит к кровати, заглядывая на рисунок дочери.       На белой бумаге цветными карандашами нарисованы три фигуры. Волосы у маленькой девочки, что стоит между двух взрослых, женщиной и мужчиной, такие же как у женщины: большая копна кучеряшек, которая больше похожа на коричневое облако нежели на копну кудрявых волос. У Гарри почти такая же, но намного меньше, а еще есть борода. Внизу какое-то рыжеватое пятно, в котором Гермиона узнает кота, который умер пару лет назад.       Но все ее внимание привлекает темная фигура сбоку. В отличие от них, она нарисована черным простым карандашом. Это просто фигура. Такая, как дети могли бы нарисовать смерть с косой, что стоит где-то вдалеке.       Она не живая и не мертвая.       — Почему ты нарисовала его? — спрашивает Гарри, потому что у Гермионы нет сил спрашивать это.       — Не знаю, — пожимая плечами, отвечает Рози. — У всех же должны быть папы, дядя Гарри. И у меня тоже. И что, что я его никогда не видела. Он же есть, — она все еще не смотрит на них.       — Рози… — сломанным голосом произносит Гермиона, призывая внимание дочери. — О, малышка, — она быстро подходит к ней, обнимая и прижимая к себе, видя, что глаза дочери наполнены слезами.       Рози начинает тихо плакать, пока Гермиона ее покачивает из стороны в сторону, убаюкивая. Гарри нежно поглаживает ее ноги, тоже пытаясь утешить.       — Твой папа очень тебя любит, Рози, — спустя время начинает шептать Гермиона. Потому что как она может сказать ей, что ее родной отец отказался от нее. Что не хочет иметь с ней ничего общего и никогда не хотел. Поэтому она врет. Делает то, что сделал бы каждый родитель. — Слышишь меня? Твой папа очень тебя любит.       — Тогда почему… — малышка икает, пытаясь унять слезы. — Почему он… никогда… не… — снова начинает плакать, прижимаясь к груди матери.       Гермиона пытается утешить ее. Говорит слова о том, что он не может. Что он очень занят, но всегда думает о ней. Говорит любую ложь, которая смогла бы облегчить страдания ее малышки.       — Вот бы… вот бы он пришел, — сквозь слезы произносит малышка, и Гермиона на мгновение замолкает. Поворачивает голову в сторону Гарри, замечая его взгляд. Качает головой, на что он сильнее сжимает губы в раздражении.       Гермиона целует дочь в голову, чувствуя сухую кожу без волос, и слезы стекают по щекам. Она стирает их рукой прежде, чем они успевают упасть на голову дочери.       

***

             — Мама? А какой он? — спрашивает Рози у нее тем же вечером, когда они обе лежат в кроватях.       Рози на своей больничной, подключённая к нескольким аппаратам. Гермиона на раскладном диване, потому что родители могут оставаться вместе с детьми. Должны оставаться…       Гарри каждый вечер уезжает к себе домой, в квартиру, которую они купили вместе с Луной в десяти минут езды от больницы Святой Марии. Он приезжает к ним почти каждый день, потому что роднее его у них никого нет.       Ни у Гермионы. Ни у Рози.       Гермиона облизывает губы, поворачиваясь на бок, чтобы смотреть на дочь. Рози внимательно смотрит на нее.       — Красивый, — легко произносит она. — Умный. Не давал нам с дядей Гарри жить спокойно первые года школы, — добавляет с улыбкой, и Рози хихикает. И ради этого звука она готова рассказать ей что угодно.       — Я на него похожа? Хоть чуть-чуть?       Гермиона замолкает на пару минут, будто обдумывает это, хотя и так знает ответ.       — Характером, — отвечает она. — С внешностью мои гены оказались сильнее.       — А какие были у него?       — Белые светлые волосы и серые, почти кристальные, глаза с темной оболочкой и безумно светлая кожа.       — Он что, призрак? — со смешком уточняет Рози, и Гермиона усмехается.       — Именно так.       Они молчат какое-то время, прежде чем Гермиона задает вопрос, который не могла задать весь день.       — Почему ты о нем вдруг спросила?       За все десять лет ее никогда это не интересовало. У нее всегда были она и Гарри, и порой, когда возвращалась из очередного приключения по спасению и нахождению редких животных, была Луна.       Гермиона наблюдает за тем, как Рози прижимает ближе к себе небольшую игрушку медвежонка, который у нее еще с самого детства. Играет рукой с плюшевой лапкой медведя.       — Просто… Просто, что если я умру и никогда не увижу его, — шепчет она, смотря на Гермиону.       Гермиона быстро откидывает тонкое одеяло и поднимается с кровати, подходя к дочери.       — Не говори так, ты не умрешь.       — Мам, мне почти десять, — Рози вздыхает, стоит Гермионе сесть на кровать рядом с ней. — Я уже взрослая, — Гермиона кладет руку поверх хрупкого плеча дочери.       — Ты не умрешь, слышишь меня?       — Мартина умерла.       Гермиона поджимает губы, смотря на дочь, что выглядит слишком взрослой в полутьме больничной палаты на третьем этаже отделения с трубкой питания в носу и капельницей в руке.       Гермиона как сейчас помнит улыбку на лице дочери, когда Гарри впервые взял ее в парк аттракционов, когда ей было пять. Эти длинные волосы, которые заплетала Луна, вплетая цветные ленты и цветы. Она помнит, когда этого ничего не было.       Время, когда они все были счастливы.       Без боли. Страха. Запаха смерти вокруг.       Время, когда они только начинали жить по-настоящему, путешествуя немного по миру. Потом переехали в Аргентину, потому что Луна решила исследовать леса Амазонки несколько лет.       До этого было больно.       Больно не видеть Драко, пока он был в тюрьме, потому что ее не пускали, а все письма оставались неотвеченными. Больно, когда его мать выставила ее за порог дома, дав деньги на аборт. Больно, когда все отвернулись от нее, когда она сказала, что сохранит ребенка. Больно, когда лишь Гарри встал на ее сторону, стоило ей признаться ему в том, чем они занимались с Драко на последнем курсе, встречаясь на Астрономической башне. Больно, когда она рожала дочь во Франции раньше срока, а Гарри не было рядом, потому что он уехал с Луной. Никто из них не думал, что роды начнутся так рано.       Больно, что когда Драко наконец вышел из Азкабана, и Гермиона собиралась сказать ему о дочери. О прекрасной малышке, которая теперь у нее есть. Ее не пустили и на порог дома, сказав, что ей здесь не рады. Больно, когда спустя месяц после этого она узнает о его помолвке с Асторией Гринграсс, которая была всем, чем не была она сама.       Больно смотреть на счастливые фотографии молодожен, когда в соседней комнате дочь лежит с температурой третий день, и понимать, что вы только вдвоем, что родной отец не желает иметь с ней ничего общего.       А потом было больно опять.       Первый прием у врача, когда говорят все в порядке. Второй. Третий. Шестой, когда у Рози на приеме у врача начинает идти кровь. Первые сканы. Первый диагноз, пока Луна сидит с Рози за дверью, изучая животных.       Их история началась с боли, кажется, что и заканчивается она также.       — Ты сильная, Рози, слышишь? Мы это уже проходили. Ты смогла. И сейчас сможешь.              Гермиона наклоняется, целуя дочь в щеку.       — Ты у меня самая сильная, Рози. Слышишь? Мы в тебя верим. И мы тебя очень любим. Я. Гарри. Луна…       — И папа? — спрашивает с надеждой.       — И папа…       И пусть она никогда не увидит слов, которыми он называет ее, свою дочь, в тех редких письмах, которые она получала от него в ответ на свои. Он отказался помогать ей, спасать. У него есть ребенок. И это не Рози…       — Расскажешь мне сказку?       — Да, конечно. Какую ты хочешь?       — Как Дракон спасает свою принцессу, ведь он обещал ей всегда приходить на помощь.       — Хорошо… — произносит Гермиона, поглаживая дочь по плечу. Она рассказывает ей сказку, ту, что рассказывала еще в детстве. Ту, в которой всегда хороший конец.        «Осеннее солнце светило слишком ярко, заставляя ее немного щурить глаза. Она шла по усыпанной лепестками роз дорожке…»                     3 дня до.       Гермиона наблюдает за светлой дверью в палату дочери, за которой только что скрылась команда врачей по красному коду. Гарри удерживает ее со спины, что-то говоря на ухо. Он не позволяет ей упасть на пол.       Ей кажется, что она перестала дышать. Сердце внутри перестает биться, вместе с тем, что должно биться сейчас за дверью в груди ее дочери. У нее нет слез, нет сил. Нет ничего.       Лишь одна сплошная пустота, которая поразит тело сейчас или потом.       Она не знает, сколько проходит времени, когда дверь в палату ее дочери наконец открывается, и оттуда выходят медсестры, вынося с собой какие-то вещи. Они одаривают их с Гарри мимолетными улыбками и полными болью глазами.       — Мне очень жаль, мисс Грейнджер, но боюсь, что мы ничего не сможем больше сделать. Мы стабилизировали ее состояние, но… — оставшиеся слова врача дочери она не слышит.       Она, словно в трансе, проходит мимо, стоит Гарри расцепить руки, и идет прямиком в палату дочери. Заходит в знакомую комнату, которая стала почти родной и слишком привычной. На стенах много картин и постеров, за кроватью висит гирлянда с фотографиями.       Это место стало странным понятием дома.       Наверное, так бывает, когда живешь в больнице больше, чем живешь дома.       Гермиона подходит к кровати дочери и садится на самый край, боясь дотронуться до нее. В комнате раздается ритмичный писк аппарата, который контролирует ее сердцебиение благодаря специальным датчикам на теле. Гермиона бережно берет руку дочери, поднимает ее и целует в костяшки, позволяя слезам скатываться с глаз, зная, что сегодня она жива.       Рваный вздох покидает легкие, когда Гарри кладет руку на ее плечо и сжимает. Касается губами макушки, целуя, пытаясь придать уверенности.       — Я привезу его, Гермиона, — говорит ей в волосы, зная, что у нее нет сил спорить, лишь смириться. — Я привезу его сюда чего бы это не стоило.