Возвращение

С горем пополам сдав последнюю сессию, я решил летом немного отдохнуть. В середине июля уволился с прежней работы, и полтора месяца собирался провести в блаженном ничегонеделании. А вот осенью, написав-таки заявление на академ, начать поиск нормальной работы, и может ещё и нового жилья. Впрочем, с ним я не хотел торопиться. Логика подсказывала, что сперва нужно найти работу, а уже потом искать квартиру к ней поближе. Лучше всего в шаговой доступности, чтобы под столом не ночевать во время дедлайнов, как делали старшие коллеги на прошлом месте. Впрочем, вариант быстрого бегства также был предусмотрен. За два года я скопил прилично денег, и аренда меня бы так сразу не разорила. К делу я подходил очень рационально и прагматично, строил планы... Однако все они пошли коту под хвост, когда раздался звонок мобильного телефона. Это был Олег, и в самом звонке не было ничего необычного. Мы вообще стали куда чаще созваниваться, в последние месяцы. Но тот звонок был совсем нетипичный. Воскресным вечером он сообщил мне, что на время вернулся в родные пенаты. И очень-очень сильно просил посетить его следующим утром, часиков эдак в десять. Мол, у него ко мне имеется крайне серьезный разговор. Я, конечно, удивился, но обещал быть. Мне сразу подумалось, что следующий день будет необычным и очень особенным. Ха! Я даже не подозревал, насколько именно он перевернет мои представления о мире. Немного проспав, к другу я явился в десять двадцать. Погода стояла жаркая, солнце шпарило жутко. К счастью, у Курчаевых окна выходили на запад, и в утреннее время в квартире должно было быть прохладно. "Пипец прохладно!" – решил я, увидев Олега в чёрном балахоне. Вошел. Сразу стало понятно, что в квартире все равно жара, хоть и не такая жуткая. – Ты чего так разоделся? – спросил я у Курчаева. – До зимы далеко! – Так надо, – заявил Олег. – Скоро все поймешь. Пошли ко мне. Комната друга за прошедшие годы не изменилась ни капельки, это даже впечатляло. Видимо старшим Курчаевым она была совершенно без надобности, и они сюда вообще не заходили. Олег подвел меня к плакатам на стене. – Помнишь их? – Ну... – присмотрелся я к уже повыцветшим изображениям. Тут были Уитни Хьюстон, Мерлин Менсон, пара актеров, чьих имен я не мог вспомнить, и ещё куча газетных вырезок. Распечаток, как ни странно, не было. – А чего в ней особенного? – поинтересовался я. Не так мне представлялось воссоединение старых друзей, но ситуация меня заинтриговала. – Ну, подумай. Чем это место от других отличается? Минут пять изучал я комнату, и вдруг обнаружил, что вообще-то разница есть. Конкретно в этом месте концентрация плакатов с вырезками была такой плотной, что за ними даже кусочка стен не проглядывало. Из интереса, я отодвинул в сторону тумбочку, которая прикрывала низ нагромождения. Но и там были сплошь вырезки, уже даже без плакатов. Это было совсем подозрительно. Память настойчиво твердила, что тумбочка тут стояла ещё со времен моего первого визита. – Забыл... – посетовал из-за спины Олег. – Мы ведь подрались с тобой из-за этого места. И тут мне вспомнилась коньячная вечеринка. Ведь именно Уитни мне так и не дал тогда сорвать со стены хозяин комнаты! – Вспомнил? – Вроде бы. Наверное, меня такое нагромождение взбесило. – Ну, так теперь я разрешаю его снять. Только аккуратно. – Зачем? – удивился я. – А ты сними и поймешь! – Ты меня за этим позвал? – Так будет нагляднее, если увидишь, чего там висит, – заявил Олег. – Давай. Только аккуратнее, булавки не разбросай. Ну, чего тут поделаешь, я стал оголять стену. Впрочем, как раз стены-то там не было. Зато имелись какие-то большие листы, составлявшие, видимо, цельный рисунок. – Твое творение? – спросил я, не отвлекаясь от работы. – Ага, мое. – Не знал, что ты умеешь рисовать. – Не особенно. Но срисовывать получалось, просто ты этого не знал. Ты много чего не знал. Я все продолжал снимать вырезки. Уже стало понятно, что под ними находится изображение человека. Но какого? Вот так сходу было не понять. Наконец, работа была завершена. Булавки с кнопками собраны, листы аккуратно сложены на столе. А со стены на меня взирал... Олег. Или не совсем Олег. Если сохранить лицо и общий профиль, отбросив все детали, я бы сказал, судя по росту, что это Курчаев класса эдак шестого-седьмого. Вот только отбросить детали не получалось, ибо они и делали рисунок таким необычным. Вообще-то общий его уровень был так себе. Наверное, в какой-нибудь художественной школе он бы получил три с плюсом, или около того. Все, кроме лица. Его явно рисовал другой человек – талантливый и очень умелый. Но это все было неважно. Главное, что было нарисовано, а как... Это дело десятое. Лицо Олега обрамляла копна густых темных волос. Это была длинная женская прическа с прямой челкой. И все остальное тоже было ей под стать. Человек на картинке был девушкой, а не парнем. Молодой девушкой, в короткой, открывающей живот футболке, и длинной, доходящей прямо до пола, юбке. Туловище, впрочем, имело особое значение, ибо на нем была небольшая, совсем ещё девичья, но все-таки явная грудь. Это сразу же объяснило мне, почему Олег тогда стал защищать прикрытие рисунка. Он и сейчас меня озадачивал, но уж в детстве... Правда я так и не понял, в чем именно фишка. Повернулся к Олегу, и хотел уже задать вопрос, но... Он поднял руку, призывая к молчанию. После чего снял балахон, а потом и резинку со своих сильно уже отросших волос. Чуть расправив их, Курчаев предстал моему взору в совсем другом свете... И я понял, насколько же он на самом деле изменился. Передо мной будто то бы стояла та самая девушка с картины, только повзрослевшая. Единственное, груди у нее не выросло, но в остальном... Широкие черные штаны с карманами по бокам и столь же свободная белая футболка, не доходящая даже до пупка, создавали впечатление, будто у нее есть талия. Непослушным, но хорошо расчесанным волосам могли бы позавидовать множество сверстниц. Наконец, гладкое ухоженное лицо, избавленные от волос тонке руки... Я тряхнул головой, и наваждение пропало. Но Олег все ещё стоял передо мной в крайне нетипичном виде. Уже не девушка, а парень, но похожий на женщину до степени неприличия. Не удивительно, что мне так по мозгам вдарило, особенно сразу же после картинки. Нервно вздохнув, я решил спросить-таки: что собственно происходит? Но вместо этого выдал: – Ты сам рисовал? – Ага, по большей части. Только лицо с картинки уличного художника. Помнишь, я на юг с родителями ездил? А больше ничего спросить ты не хочешь? – вдруг вернулся в настоящее Олег. – А стоит? – спросил я у друга. Тот же печально покачал головой. Его волосы при этом, надо признать, крайне эффектно затряслись. – Просто скажи: ты хочешь уйти или поговорить? – По... Слушай, просто объясни: какого хера, и все! На сей раз Курчаев улыбнулся, притом какой-то грустной, но полной облегчения улыбкой. Видимо думал, что я все-таки выберу позорное бегство. Соблазн, признаюсь, был, но слабый и очень недолгий. Слишком уж интересная интрига складывалась. – Ну и зачем ты так оделся? – Так – это как? – с наигранной невинностью спросил Олег. – Мне ведь идет, разве нет? – Так – это как баба. – А ты не думал... А вдруг я и есть женщина? Олег спросил это без всякой шутливости, и серьезность тона заставила меня задуматься, погрузиться в глубины памяти. Кажется, я и вправду никогда не видел его крантик, который Курчаев всегда стыдливо прикрывал... Но нет! Он точно писал стоя, и струя получалась сугубо мужская. – С каких это пор? – Предположительно, с рождения. Хотя полное осознание пришло намного позже. Олег жестом пригласил меня присесть, но я был слишком уж на эмоциях. – Ну, как знаешь, – Олег также остался стоять. – История долгая. Хотя бы крупицы осознания, что с ним чего-то не так могли бы прийти к Олегу ещё до школы, но тут бы скорее следовало заметить его родителям. Сам же мальчик, предположительно бывший девочкой, особых проблем и дискомфорта не помнил. Наверное, от того, что с ним до семи лет сидела мама, в садик он не ходил, и с другими детьми играл редко. А если и играл, то с парочкой детишек маминых подруг, именно с мальчишками. Олег теперь вспоминал, что ему очень нравилось играть не в типичных солдатиков, но в более детальные фигурки. Его друзья устраивали с их помощью всякие драки, но Курчаев, когда был один, разыгрывал с их помощью бытовые сцены. Наверное, девчонки бы увидели в его играх прототип своей Дочки Матери. И тем более странно, что матушка Олега, которая проводила с ним кучу времени, не соизволила заметить за своим мальчиком всяческие странности. Мне, кстати, сразу припомнилось собственное детство. Как я играл, представляя себя всякими героями, персонажами мультфильмов. И мне стало интересно: может, когда я размахивая древком от швабры представлял себя зеленым Донателло, Олег делал вид, что он Эйпприл оНил? Но нет. Курчаев заверил меня, что играть в кого-то ему в принципе было не свойственно. Он предпочитал наблюдать за всем интересным со стороны, во что мне, кстати, легко поверилось Где-то в процессе поступления в школу, Олег начал в полной мере осознавать, что есть в мире некие "девочки", и вообще на беднягу навалились самые различные сложности социального устройства. Тут, конечно, сразу вспоминался тот самый пай-мальчик, что так сильно бесил меня в младших классах. А стал Олег таким, как ни странно, выбрав себе пример для подражания. Девушка сия училась в восьмом или девятом классе, я вообще не знал её и не помнил. Чем же она так понравилась Олегу? Видимо тем, что ей мальчишка мог соответствовать. Это была строгая отличница, которую учителя любили и уважали. Она всегда (хотя тут слова Курчаева вызывают законные сомнения), ходила в строгом брючном костюме, стриглась коротко, и вела себя с эдаким элегантным достоинством. Олег пытался, как мог, её копировать, и даже добился в этом некоторых успехов. И пусть друзей ему это решение не принесло, оно отложило осознание собственной сущности на некоторое время. Ибо где-то в своей голове Олег как бы тоже был почти девушкой, только очень определенной. Тут, признаюсь, я стал путаться, и отношение мое стало предельно скептическим. Однако Курчаев заверил меня, что его слова – это не домыслы, но плод долгих бесед с психотерапевтом, уже во взрослом возрасте. Дальше началась наша дружба. Время, когда Олег познал новые прелести полухулиганской жизни, время "отрицания собственной сущности". Он попытался, как мог, стать нормальным парнем. А заодно научился врать окружающим, и не доверять родителям. К слову, Курчаев считал и то и другое крайне полезным уроком, и ни разу об этом не жалел. И так оно продолжалось ровно до той поездки на мотоциклах, до встречи с Татьяной. Сперва Олега крайне впечатлила сама девушка, а потом ее "женский подвиг", как теперь называл Курчаев отъезд своего кумира вместе с Костей. Это, вроде как, устроило небольшую бурю в голове, и хорошенько встряхнуло внутренний мир Олега. Именно с этого момента отмерял он свое "Полноценное осознание собственной женской сущности". Правда выразить это все открыто он не мог, и... Именно так возник тот самый рисунок, что смотрел теперь со стены. Олег работал над ним два месяца, рисуя ночами, или когда родители были на работе. Курчаев, к слову, не столько гордился самой работой, сколько способом ее скрыть. Иногда, раз или два в год, он позволял себе снять маскировку и полюбоваться своим творением. В основном это были моменты, когда Олег чувствовал себя особенно несчастным. Годы проносились предо мной в изложении друга, и я не без ностальгии вспоминал наши совместные приключения. Правда, теперь они мне представали под другим ракурсом. Например, коньяком Олег заинтересовался вовсе не из-за его градуса, а потому что сей напиток пила его мама. Также стали мне понятны причины, почему Олег отказался дальше заниматься баскетболом. О, дело не в том, что он не хотел играть с парнями. Как раз это было наименьшей проблемой, тем более, играть во дворах ему ничего не мешало. Дело в другом, а именно в раздевалке. Общей мужской раздевалке. Из-за нее Курчаев люто ненавидел уроки физкультуры, но в школе к ней кое-как приспособился. Да, я помню... Он быстренько забегал, разувался, стягивал с себя брюки, под которыми уже были штаны или шорты, а потом сразу уходил, даже не на завязав шнурки. Олег всегда старался войти в раздевалку первым, и закончить все до прихода остальных. А если не получалось, он задерживался, и ждал пока она опустеет. В общем... ещё и баскетбол Курчаев терпеть не захотел. Тем более, там бы, согласно его глубинным страхам, пришлось не только в одном месте с парнями переодеваться, но с ним одновременно. А то ещё и общий для парней душ окажется, как было на легкой атлетике. Кстати, именно это и было истинной причиной, почему Олег отказался от той секции. Рост же... Ну, это тоже напрягало, но все-таки крайнее нежелание мыться с парнями в одном душе было куда важнее. Над ним уже начинали посмеиваться. Признаюсь, я просто офигевал от того, что Олег мне все это рассказывает. Вот так вот прямо, без обиняков, ничего не стесняясь, раскрывает столь интимные, прямо скажем, вещи. Курчаев же заверил, что это сейчас все таким легким кажется. А на самом деле, он к этому разговору целенаправленно готовился целый месяц, в том числе с тем самым терапевтом. К слову об интимности. Речи про Веру мой друг вести не стал, но выводы я свои и так сделал. Видимо, у моей тогдашней неревнивости были реальные причины. Я подсознательно чего-то понимал, и потому не чувствовал в Олеге конкурента, несмотря на то, как хорошо они с Верой ладили. Теперь все встало на свои места. И их дружба, и странная прозорливость Курчаева, и даже полная незаинтересованность в потенциальной подружке... Оказалось, что именно девятый класс для Курчаева был самым тяжёлым и депрессивным временем. А к его завершению, Олег окончательно осознал, что мужскую жизнь ему не прожить, как ни старайся. И именно тогда вступил на путь, что должен привести к той жизни, для которой он был рожден. Правда, по какой-то чудовищной ошибке в не очень подходящем теле. Хотя на тот момент, Курчаев ещё не знал, каким будет этот путь, но догадывался, что идти по нему придется самостоятельно. И тут стало цепляться одно за другое. Нашел работу – стал что-то себе позволять. Съехал от предков – ещё больше. Ну а потом уже, дорога предстала перед ним со всей ясностью. И теперь Олег мог объяснить мне, как подобные вещи происходят. Процесс сей он назвал "переходом", который включал себя множество этапов. Увязанных, к моему удивлению, все больше с формальностями и бюрократией. Впрочем, в детали сбора справок и законы Олег не вдавался. Он объяснял мне самую суть. И речь теперь шла не о прошлом, а о будущем. Будущем, в котором Олег все-таки собирался начать жить как женщина. Чего до сих пор он себе не позволял. А дальше должны были случиться чисто физиологические процессы. Если он сможет вести в полной мере женский образ жизни, если ему на практике подойдет сия социальная роль, Олег получит разрешение на прием гормональных препаратов, которые должны будут сделать его тело максимально женственным. Ну а в самом конце будет операция... После которой даже для государства Олег Курчаев перестанет быть мужчиной, и получит новые документы. Признаюсь, от одной мысли об этой операции меня страшно передернуло, и Олег это заметил. Заметил, и попросил не забывать, что речь в его лице идет не о мужчине, но о женщине. Для которой член меж собственных ног не святая святых, но крайне проблемный и постыдный отросток. Сказать-то легко, но... Меня все равно пугала сама идея, само существование такой вот операции. Почему-то раньше такое даже в голову не приходило. И в этот самый момент случилось то, что превратило мой, и без того очень странный день, в нечто совершенно непредставимое. Олег вдруг сказал: – Знаешь, мне очень нужна твоя помощь. – Это в чем? – с подозрением спросил я, все ещё не отойдя от описания операции. Впервые за время нашей долгой беседы, Олег испытал проблемы с откровенностью. До сих пор он все рассказывал легко и просто, даже с какой-то удивительной словоохотливостью, а теперь буквально давил из себя продолжение. – Потому, что я боюсь, – выдал он, наконец – Боишься, так не делай. – Ты не понял. Я не боли боюсь, или... Не операции, не перехода. А того, что меня на улице остановят, и изобьют. Того, что все сразу от меня откажутся, возненавидят, станут в след плевать. Тяжело далось Курчаеву это признание, и я никак не мог понять почему. На общем фоне его страх был... Ну, вполне обоснованно. – Ну да, проблемы будут. Не знаю насчет прямо избить, и все откажутся... – А ты бы стал со мной дружить? В смысле, продолжил бы? – Ну... Наверное. Хотя это будет пипец как неловко. И с женщинами я так-то особо дружбу не водил. – Это я понимаю. А в процессе? Смог бы пройтись со мной по улице, если я сейчас надену платье? Не испугался бы? – Ну... Знаешь, вот прямо тут – наверное бы не стал. Нас же все знают. А вот в Москве, где-нибудь в тихом районе... – я ещё раз пристально присмотрелся к Олегу. – Наверное, можно. Только за руки мы держаться не станем, и все такое. – Руки тут не причем, – отмахнулся Олег. – Знаешь, мне очень приятно это слышать. – Я, пожалуй, особо не боюсь, что кто-то докопается, – пояснил я. – Но вот старые знакомые... – Понимаю. Я ведь тоже всем подряд рассказывать не буду. – А родителям? – Уже. – И как они это все восприняли? Олег на секунду задумался, а потом ответил: – Довольно стойко. Хотя они, конечно, не рады. Мне представилась реакция моих предков, если бы заявил им подобное. Отец бы мигом забыл про больную спину, и полез вышибать из меня дурь. А мать... Она, думается, просто не поняла бы. Если уж в мою голову это все с трудом влезает... – Они не пытались запретить? – А я их и не спрашиваю! – довольно резко заметил Олег. – Мне их помощь не нужна, и без разрешения тоже обойдусь. Просто... В общем, надо было рассказать. А вот я бы, на его месте не стал. Хотя представлять себя на месте Курчаева было так себе развлечение. – Но от меня ты чего-то хочешь? – Да. Понимаешь... С тобой мне будет не так страшно. С тобой я решусь начать переход. Тут ведь главное шаг сделать, а потом... – Со мной – это, в каком смысле? – В прямом. Я хочу попросить тебя... Поехали со мной в Питер! – едва решившись, выпалил Олег. И вот в этот момент день стал для меня ну просто крайне ОСОБЕННЫМ.