Часть 12

      Несмотря на то, что Кируми пошла за Корекиё спустя считанные мгновения после его ухода со свадьбы, девушка теряет его из поля зрения довольно быстро.      Почувствовав одышку, Тоджо замедляет свой шаг: она всё равно не успевает за ним. Похоже, что все события, произошедшие за почти два полных месяца, прикованы к её ногам мёртвым грузом.       Она кричит — но тщетно: не отзывается. Она бежит — но выбивается из сил. Есть ли смысл тогда, если она всё равно не поспевает?       Кируми останавливается и тяжело дышит — не только от пробежки, но и от всего, что хочется высказать Корекиё насчёт его выходки в шатре. Дрожат руки, дрожат ноги.       Надо прийти в себя.       Сделав несколько глубоких вдохов, в полную грудь, девушка ищет способ, как отыскать своего спутника.       И она опускает взгляд под ноги.       На влажном песке видны отпечатки достаточно больших стоп — возможно, чуть больше среднего мужского размера. Но они расположены так, будто фольклорист бежал так быстро, как только мог. Между каждым шагом непривычно огромное расстояние; местами видно, будто его ноги заплетались, и он о них спотыкался. Чтобы не сбиться с пути, чтобы не затоптать следы, Тоджо идёт рядом. Расстояние между длинными шагами уменьшается. Через ещё несколько десятков метров Шингуджи, похоже, тоже замедлился.       Затем следы пропадают в траве.       Кируми отрывает голову от цепочки шагов и видит перед собой нечто похожее на лагуну. Песчаный пляж блестит под белым лунным светом, который падает на отшлифованные приливами камни и кусочки стекла, режет лучами тонкие и длинные листья и соцветия осоки. Залив защищён плотным леском из пальм самых разных видов, магнолий и аралий. Деревья удобно прикрывают и редкий мусор, который замечает Кируми: иссхошиеся деревянные коробки, осколки досок, вечно мокрые верёвки; можно предположить, что эта гавань используется сектантами как некого рода свалка, но на удивление, кроме этих самых коробок, мусора здесь почти что нет.       Здесь всё такое мирное. Ветер не смеет потревожить ровную водную гладь — и стройно льётся на неё лунный свет.       Вода слегка вздрагивает. Ещё. И ещё.       Мелкий камушек делает несколько прыжков и пускает рябь сразу в нескольких местах. Лунный свет дрожит на мелких круглых волнах. И камушек тонет.       Следом за ним — ещё. И ещё — чуть поменьше, но он быстро скачет. И ещё — чуть побольше, но тот скорее падает на дно лагуны.       Желая проследить за тем, кто кидает в воду камни, Кируми бережно пробирается сквозь пальмообразные ветви аралии. Она почти бесшумно отклоняет их, ступает на песок, чтобы не шуршать травой, выглядывает из-под густой желтеющей листвы. Едва её ладони касаются колючих стволов, горничная отдёргивает руки от знакомой боли. К счастью, шипы аралии не успевают ранить её. И, раздвигая ветви, девушка продвигается дальше.       Вскоре она видит: круги на воде, как метатель диска с древнегреческой статуи, пускает именно Корекиё. Он опускается пониже, прицеливается мелкой галькой, и камушек отскакивает несколько раз, тревожа лунный свет снова и снова. Но, похоже, нескольких брошенных камней ему уже было достаточно, чтобы выпустить пар. Размяв плечо от сильного броска, он приближается к пирсу, чтобы присесть, и невольно поворачивает голову в сторону зарослей. Шингуджи щурится и распознаёт фигуру, скрывающуюся в них.       — Если ты здесь, чтобы отчитать меня, то в этом нет необходимости, Тоджо-сан.       Медленными шагами Кируми выходит из укрытия и поправляет светло-голубое парео, обвязанное вокруг пояса.       — С чего ты взял, что я пришла сюда за этим? — улыбается она и аккуратно приближается, оставляя следы на песке.       — Если не за этим, — и он опускает глаза, отводя взгляд в сторону, — то зачем ещё?       — Просто... поговорить? Я же могу поговорить с тобой?       Корекиё поднимает голову. Бережно, едва заметно Кируми протягивается к его руке и берёт за запястье. Почувствовав грубоватую рабочую ладонь, стиснувшую его, фольклорист напрягается, но не шевелится.       — Скажи, что случилось? Что пошло не так?..       — Спроси у Анджи. Думаю, её Ками-сама даст тебе ответ, который правда тебя устроит.       Из-за серебряного света от луны блестит всё: блестит вода, блестят отдельные листья деревьев; блестят волосы цвета белых яблок и светло-светло-зелёные глаза. Кируми кажется каким-то неземным существом, ищущим ответ в глазах другого. Её нежный взгляд пронзает, аккуратно проводит изнутри холодным лезвием, пытаясь вскрыть внутренности Корекиё. Тот невольно ослабляет хватку.       — Но разве я не прав? Анджи вечно твердит, как Ками-сама добился всего: что это он спас людей, что это он остановил Охотников, что это он помог продержаться так долго. Разве тебе самой не обидно, что она не ценит твой труд?       — Мне не нужна благодарность за него. Я помогаю людям лишь потому, что хочу им помочь, уберечь их и спасти. Хоть ты и прав: всех этих успехов добились мы, а не некое божество благословило нас, Анджи-сан может присвоить славу кому угодно, я не буду против. Но скажи: почему ты не мог просто перетерпеть то, что она говорила про Ками-сама? Ты понимаешь, что ты снова подв—       — "Снова подвожу" тебя? — хмурится Корекиё, наконец напрягая сжатую руку.       — Я имею в виду... — Кируми мотает головой, чувствует, как вскипает её кровь, приливая к голове. — Ты не мог пропустить это мимо ушей?! Мы же... Мы же могли добиться её милости и получить улики по твоему делу! А ты реагируешь так, будто... будто...       — "Будто" что? — фольклорист пытается вырвать свою руку из хватки горничной. — "Будто" что, Тоджо-сан?       — Будто она всю твою семью оскорбила!..       — Т-ты изд..!       Вырвав руку, Корекиё теряет равновесие. Под ним трещит последняя доска пирса.       Хрусть!..       — Ах?..       И он падает в воду. Поднимает повсюду брызги.       — Ш-Шингуджи-сан?! — испуганно смотрит на поверхность воды Кируми, держась руками за последнюю доску пирса.       Юноша с головой падает в холодную воду. Со дна взрывается ил, и небольшой залив резко мутнеет.       Но Корекиё резко выталкивает вверх. Он лежит на спине, раскинув руки. Его белая рубашка, подвёрнутая до локтей, надувается пузырями и несёт его, как одинокую, нелюдимую речную нимфу. Вокруг него плывут травы, и цветы, и опавшие листья, держатся на поверхности воды и качаются по волнам. Шингуджи тяжело дышит, чувствует, как горячий пар покидает его тело сквозь рот и нос.       Кируми настороженно смотрит на него, пытаясь понять, цел ли он. Всё, что ей видно — так это то, как луна, единственная их свидетельница, омывает его тело своим пронизывающим холодным светом. И без того бледный, Корекиё белеет под ним ещё сильнее.       — Шингуджи-сан?..       — Ах?.. Н-не переживай, Т-ходжо-сан... — откашливается он, полусмеясь, — К-к-кх-х-х... Водичка тёплая.       Горничная фыркает.       — Давай, вылезай... Или я сама тебя буду вытаскивать.       Получив молчаливый отказ, горничная сбрасывает с себя парео, оставаясь лишь в шортах и лёгкой летней блузе, закатывает пёстрые рукава и решительно прыгает в воду. Залив оказывается, на самом деле, не таким уж и глубоким: хоть девушка и не рассчитала глубину, но воды ей только по диафрагму. Она хватает фольклориста под мышки и вытаскивает его на берег, несмотря на его барахтанье.       С них ручьями льётся вода, и когда они оказываются на пирсе, Кируми тут же раздевает его, молниеносно расстёгивая пуговицу за пуговицей:       — Прости меня, Шингуджи-сан, прости, прошу, я не хотела, чтобы ты падал...       — Т-Тоджо-сан?.. — весь пунцовый, возмущается Корекиё, с трудом не смыкая глаза от внезапного прилива крови к голове. — Я в порядке, это не обязательно!..       Девушка безжалостно сдёргивает и его штаны.       — И это т-тем более. П-прошу...       — Мне очень жаль, Шингуджи-сан!.. Мне не нужно было так с наскока спрашивать тебя... Вот, позволь, я высушу твою одежду.       Раздетый до нижнего белья, Корекиё крепко обнимает себя — не столько от холода, сколько от непонятного ему потока чувств: будто он одновременно пьян и застыжен. Кируми же, напротив, уверенно обходит берег, находит верёвку, закрепляет её меж двух ближайших деревьев и развешивает его одежду. Вскоре на импровизированную бельевую верёвку она вешает и свою блузу, оставаясь в чёрной кружевной майке. Оторвав от какой-то пальмы два больших листа, девушка подкладывает их себе и фольклористу, а потом, собрав ещё по берегу сухие ветки и найдя у себя в кармане блузы зажигалку, разжигает костёр. Закончив с этим, Кируми поднимает с пирса парео и накидывает его Корекиё на плечи.       — Мне жаль, прошу прощения...       — Ничего страшного не случилось, Тоджо-сан, мне твои извинения не нужны.       Стиснув парео сильнее, Корекиё поднимает голову в сторону луны. Она, серебряная, смотрит на них свысока, гордая в своём одиночестве. Его глаза блестят, заворожённые, очарованные её светом.       Кируми тоже наблюдает за ним. В её голове мелькают слова Анджи — о том, как выглядит Ками-сама для её спутника.       Длинные чёрные волосы, белейшая кожа, тусклые золотые глаза...       — Дело ведь... не в религии, верно?       Шингуджи обнимает свои колени. И, хоть позади него трещит костёр и излучает тепло, его взгляд обращается в звёздную пропасть над ними и на белый лунный лик.       — Меня бы никто не понял в любом случае. Ни Анджи-сан, ни кто бы то ни было из наших общих знакомых. Ты тоже ведь никогда не любила, да?       Озадаченная вопросом, но со взглядом, полным недоумения, горничная молча придвигается ближе.       — Представь себе: ты — юное, невинное дитя, оставленное в этом мире. Холодном, одиноком, жестоком мире, где нет любви и искренности. И я бы так и жил, совсем один, если бы не... она.       Корекиё поднимает голову и смотрит куда-то за горизонт, на тонкую, едва заметную полоску между тёмным небом и не менее тёмной водой. — Сестрица была больна, сколько я себя помню. Из больницы в больницу, из больницы в больницу: кажется, она чаще ночевала на кушетке, чем на кровати. Даже праздники — и те мы справляли в стенах госпиталей. Знаешь, как она упрямилась, когда я уговаривал её принять таблетки? Знаешь, сколько царапин на мне зажило прежде, чем она смирилась и дала мне менять ей перевязи? У неё вены были, будто две тонкие, хрупкие флейты — все исколоты иглами из-под капельниц. Это было тяжело, но мы держались вместе, друг за друга, вцепившись так, будто мы жили последний день! Я любил её всем своим сердцем... и она любила меня ещё сильнее. Между нами не было никаких преград — и только поэтому она прожила так долго! Она хотела, чтобы я был её единственным человеком...       Шингуджи, перейдя на крик, крепко обнимает себя и стискивает до боли; он опускает взгляд на ровную водную гладь, не сводя глаз с лунного отражения. Он невольно облокачивается на Кируми, но та не сопротивляется — лишь в недоумении и с едва заметной брезгливостью от этих слов сжимает свои руки.       — И она... Она была моим единственным близким человеком. Благодаря ей знаю десятки колыбелей, сотни песен, сказок, мифов и легенд, я стал изучать людей и их культуру, их быт, их жизнь, их мысли и чувства — всё благодаря лишь ей одной, она научила меня всему, что знала. Я стал тем человеком, каким я являюсь сейчас, исключительно благодаря ей! — фольклорист начинает дрожать и, не сумев удержать слёзы, пытается зажмуриться и сжать глаза до боли. — Она была совсем одна. У неё никого не было: ни друзей, ни подруг. Меня ей... не было достаточно. Я знаю, знаю, из меня вышел ужасный младший братец...       — Я так не думаю, — с сомнением в голосе утешает его Кируми. — Ты делал всё, что только мог.       — Даже начал искать ей "подруг"...       — Увы...       — О, не надо скрывать своё осуждение, Тоджо-сан, — горько усмехается Корекиё, — нам всю жизнь говорили, насколько это неправильно, что это табу, что так не должно быть. Люди просто не понимают: кровь гуще воды. Семейные узы крепче всего в этом мире. Так было всегда, везде и всюду, во все времена.       — Это лишь половина проблемы: ты ради этого начал убивать девушек, — возражает Кируми. — По крайней мере, так гласят официальные данные и так считает Анджи-сан. С этим мы разберёмся. Меня больше смущает другое: что именно так сильно разозлило тебя в её словах?       Корекиё не смеет смотреть на Кируми, скрывает своё лицо.       — Есть пословица: со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Я придерживаюсь её: в каждом поселении, у каждой группы людей есть свои традиции, свои ритуалы, особенности быта и культуры, их можно попытаться понять, осознать, но не осуждать. Хоть я и не могу сказать, что я пропитан симпатией к секте Анджи, но, по крайней мере, не выражаю это открыто. В отличие от...       — Ах, кажется... Кажется, я понимаю, к чему ты ведёшь...       Задумчиво и тихо Кируми поднимает голову на Корекиё, заглядывая ему в лицо. Её рука невольно тянется к фольклористу, но внутри всё будто сковало. Шингуджи замечает краем глаза, как Тоджо, освещённая тёплым светом костра, пытается посмотреть на него, но он отворачивается и обращает свой взор на ночное небо. Луна всё так же висит над ними, молча наблюдая, обливая, как холодной водой, своими лучами.       — Кагуя-химэ будет нам свидетельницей, Тоджо-сан. Я извинюсь перед Анджи, как ты того хочешь.       — Н-Но...       — Не ты ли сказала, что это важно для продвижения в деле? Я обещал не подводить тебя и не препятствовать твоему расследованию. Отдыхай, Тоджо-сан.       Наконец, фольклорист встаёт с пирса. Он подходит к костру и ложится спиной к источнику тепла. Кируми может видеть Корекиё лишь вполоборота, через плечо: осунувшийся, юноша явно не настроен продолжать разговор.       В непонимании девушка осматривает свою ладонь. Почему её рука застыла так невовремя? Почему с её губ не вылетели слова сожаления или утешения? Почему... Почему она тогда протянула ему руку? Увы, это лишние вопросы, ненужные, неправильные. Они не помогут раскрыть ей дела.       Ещё долго Кируми сидит на пирсе, глядя на залив. Ветер пускает слабую рябь по водной поверхности, луна рябит в мелких волнах, исчезающих так же быстро, как её бессмысленные и глупые вопросы. Девушка оборачивается вновь: пока она копалась в своих мыслях, юноша успевает уснуть, поджав колени к груди. С тёплой улыбкой Тоджо встаёт с пирса, поправляет полотно парео на Шингуджи, которым он укрыт как лёгкой простынёй, и, оставляя влажные следы на песке, уходит вдоль берега.       Когда же Корекиё отходит ото сна, на горизонте едва проступает розовая полоска рассвета. Остальную часть небосвода занимает густая тёмно-синяя пелена сумерек, которая вот-вот растает, когда солнце поднимется выше. Луна успевает уплыть дальше по небу, почти пропадает из виду. Осмотревшись, Шингуджи замечает: Тоджо покинула его, пока он спал. Одевшись в сухое, взяв с собой парео, перекинув его через предплечье, он встаёт с песка, тушит догорающие угли, от которых остаётся лишь тонкая струйка дыма, и уходит с залива обратно к поселению культа.       После вчерашней свадьбы вся "семья" Анджи мирно спит на раскиданном сене, иногда люди лежат друг на друге, едва прикрытые одеждой, в которой вчера они были. На их лицах — пьяные, сонные улыбки. Видно, праздник удался на славу даже после вчерашнего инцидента. Совершенный фольклорист тихо смеётся про себя, радуясь своей догадке о том, зачем место проведения свадьбы было устроено именно так, но его радость длится недолго: он начинает глазами искать место, где сейчас могла бы быть глава культа.       Наконец, зайдя в один из шатров, куда были отнесены остатки еды и напитки, он замечает художницу, которая задумчиво перед пустым холстом. Она меняет позы, подпрыгивает с ноги на ногу, жестами пытается выстроить видимую только ей композицию, но, судя по её реакции, всё безуспешно. В какой-то момент Анджи поворачивает голову и замечает её посетителя.       — Оу-я? Ками-сама желает доброго утра, Шингуджи-кун!       — Тебе того же, Анджи-сан. Я пришёл изви—       — Нет-нет-нет-нет! — Йонага тут же подбегает к Шингуджи и хватает его за руки, активно трясёт их и качает головой. — Анджи... хочет обсудить вчерашнее наше недопонимание!       Корекиё удивлённо хлопает ресницами.       — Ам... — в этот момент Анджи в испуге слегка заглядывает за плечо Корекиё, и тот тоже косится себе за спину. — Ками-сама... хочет, чтобы Анджи как его главный оракул принесла извинения. Всё же стоило учесть, что Ками-сама принимает обличье тех, кто человеку очень дорог, даже если Анджи... не может согласиться с произошедшим.       — Неужели? И с чем именно ты не согласна?       — Со всем, что произошло на "Ковчеге", в виртуальной вселенной. Шингуджи-кун, ты, быть может, осуждаешь Анджи за идолопоклонничество, — игриво интересуется оракул, — но разве ты сам не сотворил себе кумира, хм-м?       Фольклорист отвечает не сразу. Странная мысль тонкой иглой касается его сознания, но он тут же, тряхнув головой, откидывает этот провокационный вопрос подальше и отвечает на ей:       — Разве это не риторика из "Библии"?       — Может, хватит на сегодня теологических дискуссий? — слышится снаружи шатра знакомый мягкий голос.       К ним присоединяется Кируми, всё это время стоявшая за спиной Корекиё, но он явно тому не удивлён — будто уже по поведению художницы осознал, что здесь что-то не так. Он пару раз смотрит то на неё, то на Анджи и, сложив кусочки пазла воедино, понимает, что произошло, пока он спал. Виду фольклорист не подаёт.       — Ах, Тоджо-сан, доброе утро, — слегка притворно улыбается юноша, щуря глаза. — Н-не ожидал тебя здесь увидеть.       — И вам доброе утро, — в своей обычной манере здоровается Кируми, немного кланяясь. — Немного не ожидала, что вы поднимете вчерашнюю тему, но я не уверена, хотите ли вы её продолжить...       — Думаю, что не особо хотим, — приобнимает себя Шингуджи и кивает. — Я только хотел принести свои извинения, но Анджи-сан меня опередила.       — Нья-ха-ха! Значит, оставим наши разногласия в стороне, как и завещает нам Ками-сама! Может, Анджи стоит лучше показать один сюрприз, который она получила вчера?       — Сюрприз?.. — переспрашивает Кируми.       Анджи убегает к одному из своих рабочих столов, роется в ящиках и через некоторое время приносит небольшой пакет с зип-локом, от которого пахнет гнилью и разлагающимися отходами. Содержимое этого пакета — несколько скомканных клочков бумаги с обрезанными, не оборванными краями. Художница, успевшая при этом нацепить респиратор, достаёт их пинцетом и передаёт своим бывшим одноклассникам. Кируми, почувствовав невероятно мерзкий запах, тут же закрывает рот рукой, с трудом подавляя рвотный рефлекс. Вместо неё множество бумажек, которые когда-то были частью одного целого текста, берёт Корекиё, который, хоть и жмурится и морщится, но держится лучше. Он принюхивается, чтобы понять, что с этими бумагой и пакетом произошло:       — Из чьего-о желудка вы это достали, Анджи-сан?       — Господина Послушника, — поясняет она, хихикая. — Согласно нашему контракту с местным отделением полиции, наши врачи, в том числе патологоанатомы, помогают городу в расследовании дел, произошедших в пределах нашего культа. Нам самим это не разрешают делать, только в сотрудничестве, и-и-и-и пока никто не видел, один из членов нашей семьи извлёк эту записку и передал Анджи, а Анджи передаёт вам! Вдруг это какая важная улика?       Корекиё аккуратно, едва поддевая ногтями, разворачивает все клочки бумаги. Он раскладывает каждый из них на столе, бегает глазами по каждому лоскутку, пытаясь собрать их воедино. Кируми, распознавшая в этих бумажках определённого рода пазл, принимается помогать, собирая письмо чуть ли не построчно. По возможности и Анджи помогает им, давая подсказки. Когда все трое сводят клочки в общую картину, Йонага предупреждает их:       — Член моей семьи сказал мне, что полиция хотела избавиться от этого пакетика. Анджи не уверена, по какой причине, но Ками-сама считает, что вы как-то к этому причастны.       — Это очередная попытка нас задеть, Анджи-сан? — презрительно спрашивает Корекиё, насупившись.       — Нет, Шингуджи-сан, — перебивает его Кируми, пробежавшись по содержимому письма. — Лучше посмотри, что здесь пишут. "Обвиняемый в убийстве Ваших детей: Танака Харуки, 20хх года рождения, и Танака Нацумэ, 20хх года рождения, — является выпускником академии "Пик Надежды", а также бывшим участником проекта "Гофер". Он был приговорён к смертной казни через повешение, которая была исполнена 5 августа 20хх года. Во избежание возможных санкций, которые могут быть применены в отношении Вас, Вам категорически запрещено организовывать самостоятельное расследование по данному делу либо присоединяться к такому расследованию, поскольку данные мероприятия могут привести к искажению улик ввиду предвзятости расследователя...". Значит, по сути дела, это письмо с угрозой.       — Но от кого? — с огромным любопытством в глазах интересуется Анджи.       — Возможно, к этому причастна полиция, — сразу же отвечает Корекиё. — Перед тем, как Охотники убили его, Послушник сказал мне, что к нему приходила полиция и сообщила всё то, что было в письме, а также, что он "не оберётся проблем с законом". Но меня смущает ещё один момент: обрати внимание на сам лист бумаги.       Совершенные внимательно смотрят на письмо.       — Ого, и правда! — Анджи указывает на длину листа двумя пальцами. — Смотрите! Это не стандартный лист формата А4! Вот здесь, сверху, есть заусенцы и край неровный — эту часть письма попросту обрезали.       — А это значит, что ни отправителя, ни получателя опознать невозможно, замечает Тоджо. — И сам язык его очень грамотен, хоть и суховат.       — А много ли Охотников работает в полиции? — нараспев и игриво заглядывает им в глаза Анджи. — Ками-сама не может исключать возможность того, что они так запугивают людей, чтобы они не мешали вести свой самосуд над Совершенными!       — Сомневаюсь, — Шингуджи качает головой. — Формулировки как будто слишком официальные, и если бы хотели запугивать, они бы явно делали это иначе. Тем более, откуда Охотники могут знать дату моей казни?       — Официальный стиль речи очень легко подделать, и читатель без соответствующих знаний не сможет понять, что его обманули. Недооценивать интеллект и связи нашего оппонента тоже нельзя, — Тоджо тут же прерывает его. — Дату действительно можно узнать через связи агентов в правительстве и полиции, я некоторое время занималась выявлением Охотников в структурах власти. Вполне возможно, что они могли установить шпионскую аппаратуру для слежки. Такую качественную бумагу, какую использовали для письма, можно достать в любом офисе, а применение мер наказания за самостоятельное расследование уже закрытого дела — я считаю, во-первых, странным, потому что я не припомню, чтобы у нас был такой абсурдный закон, во-вторых, есть большая вероятность, что написанием и рассылкой подобных писем занимается лишь один недобросовестный сотрудник полиции — как сказала Анджи-сан, не исключено, что он тайно работает на Охотников.       — Но есть ещё один вопрос в таком случае, Тоджо-сан, — он поворачивается к ней, внимательно следя за её ответом. — Попадали ли те девицы, которые вчера отказались быть нашими свидетельницами, под эту самую рассылку?       — Вполне. Охотники всеми силами пытаются помешать нам в расследовании, и у нас есть уже две улики на этот счёт.       Пока Кируми обсуждает письмо с Корекиё, Анджи продолжает копошиться в бумагах.       Пуф-ф!       С громким хлопком целая кипа бумаг шлёпается на пол, и оба Совершенных немедленно оборачиваются на звук.       — Вы думаете, Анджи целыми днями сидела сложа руки? Когда Тоджо-чан рассказала о том, что вы там расследуете, Ками-сама напомнил Анджи, что в культе тоже происходит что-то странное, поэ-э-этому Анджи думает, что вы тоже поможете разобраться, что к чему. Поэтому это всё — вам!       Положив часть письма обратно в пакет с зип-локом, Тоджо и Шингуджи принимаются изучать стопку бумаг, которую им передала Анджи. Поняв, что без сопоставления с делом Корекиё не обойтись, Кируми отлучается и возвращается с планшетом. Среди кучи амбулаторных карт, переписок между членами культа и их семьями и многих других некоторые документы оказываются довольно полезными для их расследования.       — Эта девушка, Судзуки... — интересуется Кируми, заглядывая в планшет. — У неё знакомая фамилия. В составе семьи указан отец, который является именитым учёным...       — Не его ли убил Послушник, чтобы забрать охотничий манок? Кажется, его. Ты рассказывала.       — Да... Подожди. Шингуджи-сан, мне кажется, у нас крупное продвижение по делу!       Помимо этого, среди данных об умерших участниках секты Анджи Тоджо находит около десяти отчётов о вскрытии, которые указывают на смерть от метеоритной чумы — так официально называется болезнь, поразившая весь мир во время Второй Трагедии и унёсшая жизни миллионов людей. Возможно, несмотря на симптомы: кашель с кровью, жар, в некоторых случаях — галлюцинации, — пострадавшие были объявлены пропавшими без вести и, как итог, записаны в дело Шингуджи как те, с кем он в последний раз контактировал незадолго до их смерти.       Собрав все улики в одну папку, Кируми низко кланяется Анджи:       — Анджи-сан, хочу поблагодарить тебя за такой весомый вклад в наше расследование. Это очень много значит для нас с Шингуджи-сан...       — На самом деле, это меньшее, что Ками-сама может сделать в благодарность за вашу помощь! Анджи, например, нашла нескольких Охотников, тайно присоединившихся к семье, а вместо них к нам присоединились несколько человек. Ками-сама не может не радоваться, когда семья становится больше! Но подождите... — счастливая улыбка Анджи тут же пропадает с лица. — Вы уже собираетесь уезжать?       — Да, нам пора, — отвечает за неё Шингуджи. — Тоджо-сан, куда мы едем? На ту квартиру, до которой мы так и не доехали?       — Боюсь, что придётся вернуться ко мне домой. После того, как я ушла с гавани, я сегодня утром связалась с арендодателем, и квартиру успели отдать кому-то ещё. И отдали её почему-то именно тогда, когда мы должны были заехать. Я пыталась с этим разобраться, но меня заблокировали.       Анджи задумчиво замирает.       — Анджи-сан, что такое? — обеспокоенно спрашивает Кируми, подходя ближе к художнице.       — Ками-сама только что попросил Анджи передать кое-что для вас. Вы же не хотите испытать его гнев, если откажетесь его слушать?       — Давай только ближе к сути, — вздыхает Корекиё.       Набрав воздуха в грудь, Йонага рассказывает историю:       — Владения, где сейчас располагается наша семья, на самом деле когда-то принадлежали одному крупному, сильному, но сердобольному самураю. Однажды, объезжая свои земли, он по пути встретил молодого, перепуганного до смерти и запачканного кровью монаха, над которым по неизвестной причине издевались солдаты, которые возвращались с фронта. Самурай подошёл к ним и поинтересовался, за что они его мучают. Ему ответили: за убийство их товарищей. Самурай отлично видел, что монах лишь защищал себя, но вряд ли бы он мог справиться с тремя солдатами, с которыми он якобы расправился хладнокровно и бессердечно, и вступился за него, сказав: "Коль монах сей виновен в их погибели, то пусть повесят меня вместе с ним". Люди, служившие его клану, расследовали дело и пришли к выводу, что те солдаты были правы. Самурай и монах вместе ступили на эшафот, и! Их повесили! У монаха сразу сломалась шея, а самурай задыхался с ним. Представляете: две головы — в одной петле!       Кируми слушает, задержав дыхание. С каждым словом, произносимым Анджи, что-то внутри неё цепенеет — будто этот рассказ действительно соотносится с тем, что происходит с нею сейчас.       — Однако, — добавляет Анджи, — спустя пару месяцев этот клан полностью пал. Монаха действительно обвинили незаслуженно, а самурай погиб ни за что. Замок и владения были захвачены другим кланом, чьи солдаты совершали множество преступлений, а потом винили в этом случайных землепашцев и монахов, а династия самурая растворилась в реке истории...       — Вот как... — вздыхает Кируми, дослушав историю до конца. — Но к чему это, Анджи-сан?..       — Это, конечно, замечательно, — Корекиё складывает свои ладони, — но есть ощущение, что ты это только что выдумала. Во-первых, если бы такой случай и был, семья самурая стала бы запрещать принимать участие в казни, во-вторых, если бы он и согласился, сославшись на то, что он принёс семье позор, он бы совершил сэппуку, а если бы его приговорили к казни, то, поскольку в твоей притче это безымянный самурай, ему бы попросту отсекли голову... К тому же, где зафиксирована эта история, в какой префектуре? Есть ли имена у этих людей? В противном случае мне будет слишком трудно поверить, что эта легенда вообще существовала.       — А ещё Ками-сама попросил передать, что ты зануда, — парирует Йонага, высунув язык.       — Прошу прощения?       — Давайте... — Тоджо тут же разнимает их. — Давайте не будем ругаться. В конце концов, даже если эта притча и выдумана, я всё равно буду держать её в голове как своеобразное напутствие. Благодарю тебя, Анджи-сан. Думаю, нам пора. Спасибо, что приняла нас и приютила в своей семье...       — Вы уже? — изумляется художница, хлопая белыми ресницами. — Так скоро? Даже не позавтракаете?!       — Я собрала нам в дорогу. Всё хорошо.       Попрощавшись, Кируми и Корекиё покидают территории культа Анджи. Они вновь едут сквозь леса, десятки, если не сотни сосен. Солнце, хоть и слепит своим ярким светом, отражается от асфальта и дорожных знаков, но не греет так хорошо, как грело летом. Скоро должен показаться ближайший город, который они в спешке покинули почти месяц назад, а там — и дом горничной. Дорога впереди долгая, и, чтобы не сидеть в полной тишине, Тоджо включает радио.       — Спасибо, что поговорила с Анджи, — растирая костяшки рук, внезапно благодарит Корекиё. — Я... Я очень признателен, что ты поговорила с ней.       Кируми поворачивает голову и удивлённо смотрит на него.       — Не за что, — тихо и ласково смеётся она, слегка щуря глаза от солнечного света. — Ей только не понравилось твоё лицемерие, как она выразилась, в отношении её Ками-сама и...       — Я уже понял, что она имела в виду, — прерывает её фольклорист. — Я знаю, что она имела в виду под "кумиром", но решил промолчать в твоём присутствии. Лучше... Лучше бы нам надо подумать, куда двигаться дальше. Быть может, мы опросили Анджи-сан, но откуда мы знаем, где находятся остальные?       — У меня есть пара идей, если подумать... Киригири-сан и Тогами-сама, как я помню, говорили, что она обсудят с Наэги-сенсей наши дальнейшие действия. Как директор "Пика Надежды", он может помочь нам в обоих делах. Тем более, это же он попросил меня раскрыть дело, связанное с провалом проекта "Гофер". Также в теории мы можем поспрашивать и в "Фонде Будущего" о том, как продвигаются успехи у Альтер-Эго в поисках ответов на наши вопросы. Давай приедем домой, а там посмотрим.       Через несколько часов они вдвоём приезжают к дому Кируми. Перед ними открывается ожидаемая, но очень неприятная картина: внутри всё разворочено, в каждой комнате царит хаос и кошмарный сон девушки — полный бардак и безобразие. Вероятнее всего, пока их не было, кто-то проводил обыски, но очень по странному принципу: техника осталась нетронутой, кроме скрытых по всему дому камер, часть денег, которые горничная оставляла в тайнике, тоже не пострадала. При дальнейшем рассмотрении Тоджо выясняет, что записи с камер куда-то пропали. Однако, помимо них, со стационарного компьютера, который она использует для работы, пропали чуть ли не все файлы.       — Что... что произошло? Куда всё пропало?!       Кируми проверяет всё, что только можно — но все файлы, какие могли пропасть, пропали.       — Шингуджи-сан, покарауль, прошу, я поговорю с соседями!       И она пулей исчезает из дома.       Не успев осознать, что здесь произошло, Корекиё молча осматривает дом. Дыра в двери на месте — и в одночасье в его сознании всплывают воспоминания о том, что случилось месяц назад. От резкой боли он хватается за щеку, как тогда — когда пуля Охотников, пройдя дверь насквозь, задев фольклориста по касательной.       В голове звучит совсем недавнее прошлое. От него мутнеет голова, сдавлено сердце, в которое будто вбивают гвозди. Перед Корекиё, как живая, стоит образ — группа мужчин в военной форме. Позади них – несколько военных грузовиков. По улице раздавались крики ужаса. Относительно японцев бандиты действительно были высокими – но всё ещё несколько ниже фольклориста.       Шингуджи помнит, как один из Охотников пригвоздил его к двери и едва не задушил, пытавшись выяснить, где сейчас находится Кируми — этот разговор фольклорист запомнил больше всего — как и сдавливающее ощущение у шеи, как и спёртое дыхание, как и болезненный, предсмертный прилив крови к голове. В голове появляется и иной разговор.       – Ладно, – заговорил душитель с явно недовольной физиономией, испещрённой шрамами. – Раз не хочешь говорить, где Тоджо, мы заскочим к вам сюда на недельку. Может, и на две. Или на три. А пока скажи…       Его отпустили, и юноша схватился за горло, попытавшись надышаться воздухом.       – Вот его вот ты видел?       Шингуджи протянули фотографию… на которой был он сам. С длинными волосами, чёрной маской, скрывавшей половину лица, в школьной униформе, которую ему сшила его покойная сестрица…       Это был он.       – Вот это – Шингуджи, Совершенный фольклорист. А Тоджо – Совершенная горничная. Эти двое были частью проекта по спасению человечества, как и ещё где-то пятнадцать проплаченных малолеток из Пика Надежды. Они все там идут против божественных планов. Нам была ниспослана, блять, небесная кара, а они посмели спасать свои шкуры. Так что, парень, будь так любезен и скажи, знаешь ли ты этого ублюдка?       Корекиё смотрел на свою фотографию, не сводя глаз.       – Шингуджи Корекиё… мёртв, – ослабевшим голосом проговорил Корекиё. – Его некоторое время назад казнило японское правительство. Не помню, когда.       Душитель приставил пистолет к подбородку юноши снизу.       – А ну, говори, откуда ты знаешь его?!       – Так вы не пристрелите, угол наклона руки измените, – заметил тогда «казнённый» Корекиё.       – Тогда отвечай!       – Он… мой двоюродный брат. Вчера вот только его сестре привезли его тело на кремацию. Его повесили, а труп жутко изуродован, будто… его пытали?.. Сес… Сестра его не говорила, за что его казнили, но, полагаю, он совершил нечто непростительное…       – Оу… – прервал его мужчина с телефоном. – Мои соболезнования вам...       Корекиё кивнул, прикрыв глаза, и слегка поклонился.       – Слушай, может, мы реально ошиблись домом?       – Я уже сказал, – рявкнул душитель, – мы вернёмся ещё сюда на этой неделе. Совершенным уёбкам веры нет. А вы, молодой человек, – он уважительно кивнул Корекиё, – если узнаете, что где-то ещё ошиваются эти нелюди, напишите об этом в соцсетях, мы тут же придём и проблемку эту порешаем. Понятно вам?       Ему кивнули.       – Поехали отсюда.       Именно об этом Корекиё хотел тогда рассказать Кируми — о том, что послужило причиной их попытки переехать и "залечь на дно" — безуспешной попытки, к его сожалению. По крайней мере, они вдвоём всё ещё целы и невредимы; кроме того, при них есть всё самое важное: документы, деньги и улики. Развороченный дом и удалённые файлы — это меньшее из зол, которое могло случиться в их отсутствие.       Погрузив свои воспоминания обратно в глубины сознания, восстановив дыхание, Шингуджи продолжает осматривать дом. Напротив двери, как он помнит, стоит фоторамка... Точнее, стояла. Фольклорист подходит к тумбочке и, поставив рамку в её обычное положение, под ней он находит записку с изображением водопада, в которую встроены какие-то датчики, издающие слабый голубой свет. Внутри — какая-то странная цитата: "Плывя сквозь пустоту, мы слышим слово; мы потерялись, но вновь нашли себя. Избавившись от низменных мыслей, вы освобождаетесь". Через мгновение свет становится ярче — и гаснет окончательно.       В коридоре слышится шум приближающихся шагов.       — Тоджо-сан? Можешь подойти?       — Минутку! — Кируми подбегает, убирая телефон от уха. — Все соседи говорят мне, что не могут сказать, кто здесь был. Им всем до единого угрожали похищением и убийством, но я сделала записи на диктофон на всякий случай. Прости, ты звал?       — Да. Что это за письмо?       — Это... — горничная бегло читает письмо, и она слегка поднимает брови. — Боюсь, не могу сказать. Скорее всего, дело рук Охотников, иных кандидатов у меня нет. Пока что, как мне кажется...       Стоит Кируми аккуратно свернуть записку и положить в карман, как раздаётся телефонный звонок. Тоджо тут же берёт трубку.       — Тоджо-сама! — слышится на другом конце провода. — Это Наэги Макото...       — Наэги-сенсей?! — оживляется горничная. — Кхм!.. Добрый день, Тоджо Кируми. Могу ли чем-то помочь?       — Н-На самом деле, мне очень неловко просить Вас о помощи, Тоджо-сама. Я и так нагрузил Вас с проектом "Гофер", но, боюсь, мне нужна Ваша помощь. "Пик Надежды" организует довольно важные мероприятия в следующем месяце, в том числе с главой королевства Новоселик и бывшей выпускницей, Сонией Невермайнд. Помимо этого, будет одна встреча, от которой, как бы мне ни хотелось признавать, может зависеть судьба нашей академии. Без вознаграждения я не оставлю, мы договорились с Тогами-сан, что я предоставлю всю информацию и по проекту "Гофер", и по уголовному делу против... нашего выпускника. Я пойму, если Вы откажете, Тоджо-сама, но...       — Мы поможем, — кивает Кируми, с улыбкой прикрывая глаза. — Скажите, когда Вы будете готовы принять мои услуги?       — Чем раньше, тем лучше, если честно...       — Хорошо, — спокойно отвечает Тоджо, вновь кивая. — Принято.       — Спасибо Вам, спасибо большое!.. Звонок прекращается.       — С этой запиской разберёмся завтра, — горничная с лёгким смешком хлопает в ладони и, покинув гостиную на несколько мгновений, передаёт Корекиё влажную тряпку. — Сегодня займёмся тем, чего этому дому так давно не хватало — уборкой!       Кируми вся искрится от радости. Она с нечеловеческой силой двигает мебель, дотягивается до самых высоких полок в доме, рьяно протирает пыль в каждом уголке. Её глаза пылают энтузиазмом, а комнаты одна за одной постепенно начинают блестеть от чистоты всё ярче и ярче. Девушка не делает перерывов, как будто она только что дорвалась до её самого любимого дела.       Корекиё же, хоть и наводит порядок в разы медленнее, не может свести глаз с Кируми. Особенно — с её шеи, по которой тонкой струйкой бежит холодный пот — пот не от упорной, но привычной ей работы.