1. Святочный бал

Кристальный смех, доносящийся из Большого зала, резанул по слуху острее, чем любой заклятие. Гермиона прижалась лбом к холодной стене, прямо рядом с выходом во внутренний двор школы, пытаясь остудить пылающие щеки. Отсюда, с этих нескольких ступеней, где заканчивалось сияние гирлянд и начиналась тишина ночи, бал казался чужим и нелепым сном. Неотесанный, бесчувственный кретин. Слова, будто шипы, впивались в память. Рон, красный, как его волосы, с глупой обидой на лице. Его колкости о Викторе Краме прозвучали так громко, что, казалось, заставили умолкнуть на мгновение даже оркестр. А потом – его уход, её унижение, жгучий стыд и ярость. Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Платье цвета светлых сапфиров, которое минуту назад казалось таким прекрасным, теперь висело на ней холодным и неудобным грузом. Шаги, легкие и почти бесшумные, заставили ее вздрогнуть и поднять голову. Из полумрака, словно сама тень, материализовалась высокая, стройная фигура в безупречных черных мантиях. Серебристо-блондинистые волосы отливали в темноте лунным металлом. – Крукшанкс? – ее голос прозвучал хрипло от сдерживаемых слез. Драко Малфой медленно подошел ближе, его лицо, обычно искаженное высокомерной усмешкой, было странно спокойным и внимательным. – Не угадала, – произнес он тихо. Его взгляд скользнул по ее заплаканным глазам, по сжатым кулакам, и в нем не было привычной насмешки. – Потеряла что-то, Грейнджер? Или кого-то? – Оставь меня в покое, Малфой, – выдохнула она, отводя взгляд. Последнее, чего ей хотелось сейчас, – это его язвительных комментариев. Но вместо язвительности он лишь издал короткий, почти неслышный вздох и, к ее величайшему удивлению, опустился на ступеньку рядом, сохраняя почтительную дистанцию. Он вытянул длинные ноги, и его дорогие туфли странно контрастировали с грубым камнем. – Знаешь, – начал он, глядя куда-то в пустоту перед собой, – все это… – он сделал неопределенный жест рукой в сторону доносящейся музыки, – выглядит куда приятнее со стороны. Как картинка в сказке. Пока не подойдешь близко и не увидишь все эти кривые улыбки и фальшивый блеск. Гермиона смотрела на него с изумлением. Она ждала насмешек над ее платьем, над ее слезами, над ее «плохим вкусом» в мужчинах. Все что угодно, но только не… этого. – Ты… что ты здесь делаешь? – спросила она, наконец, сбитая с толку. – Наслаждаюсь тишиной, – ответил он просто. Потом повернул к ней голову, и в его серых глазах она увидела неожиданную глубину. – И, возможно, спасаюсь от необходимости танцевать с Пэнси Паркинсон. Её болтовня опаснее любого заклятья Империус. Неожиданно для самой себя Гермиона фыркнула. Звук вышел сдавленным и неловким, но это был смех. – Представляю, – пробормотала она. Они сидели в тишине, и странным образом его молчаливое присутствие было утешительнее любых слов. Оно было реальным, не таким показным и хрупким, как праздник в зале. – Он не стоит ничьих слез, тем более твоих, Грейнджер, – тихо, почти шепотом, сказал Драко. Он не смотрел на нее, его профиль был строгим и отстраненным. – Уизли… он живет рефлексами. Как гончая. Лает на то, что блестит, и не задумывается, золото это или простая мишура. Сердце Гермины болезненно сжалось. В его словах не было привычной злобы. Он воспринимал Рона как и многие другие, но почему в этот раз на обидные слова в сторону другу не хотелось реагировать. – А ты задумываешься? – вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Драко медленно повернулся к ней. Его взгляд был тяжелым и пристальным. Он скользнул по ее вьющимся волосам, собранным в элегантную, но начавшую растрепываться прическу, по умным, полным влаги карим глазам, по упрямому подбородку. – Я начал задумываться, – ответил он с такой обезоруживающей прямотой, что у нее перехватило дыхание. – Довольно давно. Он осторожно, будто боясь спугнуть, протянул руку. В его длинных, изящных пальцах зажат был не белый платок, как она ожидала, а шелковый носовой платок темно-зеленого, почти изумрудного цвета, с вышитой в уголке серебряной нитью прописная буква «М». – Вот, – сказал он просто. Гермиона колебалась, глядя на этот кусочек его мира, такого чужого и закрытого. – Боюсь, я его испачкаю, – сдавленно прошептала она. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. –Он от этого не расплавится. Вопреки распространенному мнению. Она взяла платок. Шёлк был прохладным и нежным на ее горячей коже. Она прижала его к глазам, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат – не парфюма, а просто чистоты, свежего воздуха и чего-то еще, неуловимого, что было просто… им. – Спасибо, – прошептала она, опуская платок. – Не за что, – он откликнулся так же тихо. Он поднялся со ступени, и на его лицо снова легла привычная маска безразличия, но в глазах еще теплилась тень чего-то другого. – Кажется, музыка сменилась на вальс, – произнес Драко, глядя на нее сверху. В его голосе снова зазвучали стальные нотки, но теперь они были иными. Не холодными, а… приглашающими. Испытующими. – Говорят, это единственный танец, в котором есть смысл. Жаль его пропускать. Не дожидаясь ответа, он развернулся и растворился в тени прохода так же бесшумно, как и появился. Гермиона наконец ощутила холод присущий декабрьским ночам, надо уходить, но она сидела, сжимая в руке шелковый платок. Слезы высохли. Гнев утих, оставив после странное, трепетное спокойствие. Она поднесла платок к лицу, снова поймав тот неуловимый аромат. А из Большого зала, приглушенно и далеко, действительно доносились торжественно печальные и прекрасные аккорды вальса. И они звучали теперь иначе. Как отсчёт нового, неизведанного такта.