Глава 11

В полутёмной лаборатории пахло травами, дымом и чем‑то едким — смесью кислот и реагентов. Мерно капала вода в старинной клепсидре, отсчитывая секунды, а над котлом вился голубоватый пар — верный признак скверного взаимодействия ингредиентов. Увы, угадать заранее, что подсунут в аптеке, практически невозможно, даже если внешне все эти корешки, стебельки или части животного происхождения выглядят пристойно. Негромко стукнула дверь, раздались неспешные шаги, затихли где‑то рядом. Гарри не стал отвлекаться — и так ясно, что кроме наставника никто не ворвётся в разгар эксперимента в лабораторию, поэтому неспешно, почти лениво добавил сначала каплю яблочной кислоты, потом ещё одну. Зелье на глазах теряло мутность, осветлялось, плюнуло напоследок сероватым дымом и замерло густой, глянцево блестящей массой. — Идеально! Гарри поставил котёл остывать и поднял глаза: синьор Филипетти лучился восторгом. — Гарри, это великолепно, но позволь один вопрос? — И, не дожидаясь разрешения или возражения, продолжил: — Но почему всё же столь нетривиальное решение? Разве не говорит нам великая наука алхимия лечить, сиречь исправлять недостатки, подобным? Пара веточек хвоща решили бы проблему не хуже. — Четверть унции хвоща убили бы зелье. — Почему из тебя всё нужно клещами вытягивать? — вздохнул синьор Филипетти. — Разве это не очевидно? — Гарри пожал плечами. — Но если это очередная проверка, то извольте: в растительном ингредиенте содержится не только кислота, но и набор других элементов, которые непременно повлияют на конечный результат. Тех же кислот в хвоще штук пять‑шесть, включая кремниевую, щавелевую, яблочную… Мне же было нужно просто сместить равновесие в нужную сторону, поэтому подошла бы в принципе любая кислота — она просто позволила наиболее полно завершить реакцию. — Очень интересный подход. — Обычный, — Гарри пожал плечами, покосился на котёл, где к утру застынет почти фунт прекрасной мази от артрита, и посмотрел на наставника. — Прошу прощения, Учитель, вы что‑то хотели? — Кхм, — синьор Филипетти кусал губы, стараясь не рассмеяться: мальчик был весьма талантлив, но характер! Но он, Чезаре, будет последним человеком, кто будет пытаться сломать парня и привить ему желание быть как все — такие самородки редки. — Да. Хотел. Дай руку! Гарри растерялся, но всё же, чуть замешкавшись, протянул правую руку. — Носи с полным правом, достойный ученик, — чуть улыбнувшись, сказал синьор Филипетти. — С‑сэ‑р, — заикаясь, пробормотал Гарри. — Милорд… Он настолько растерялся, что в голове образовалась пустота. Массивное кольцо Подмастерья оттягивало мизинец и не позволяло отвести глаз — уж очень сильно отличалось оно от всех виденных ранее, пусть и было тех не так много. — Это же не серебро, платина? — Конечно. Гарри, серебряные кольца выдают бесталанным ученикам министерские комиссии. Кому‑то надо варить банальные зелья для аптек. — Но я не понимаю, ведь на кольце подмастерья стоит гильдейский знак, знак уровня мастерства и всё. — Да, для стандартных ученических колец это справедливо. Ты мой личный ученик, значит, кроме знака гильдии тут есть мои инициалы и твои. Отметка уровня мастерства — вот эти римские цифры, ну и девиз, куда же без него. — Через знание — к мастерству, через мастерство — к гармонии, — прочитал Гарри латинскую вязь и прикипел взглядом к римской цифре «6». — Шесть?! — Да, ты теперь вполне на законных основаниях можешь варить зелья до шестой ступени сложности включительно. — Их же всего семь! — Ну, некоторые яды тебе ещё несколько рановато варить, согласись, — Гарри оказался не готов к шутливому тону и подмигиванию. — Синьор Филипетти… — Да‑да? — Прошу прощения, — пробормотал Гарри, стягивая кольцо с пальца: его кое‑что смущало, но стоило проверить. — Я могу принять, что вот это мои инициалы, в конце концов, сам виноват, но ваших‑то я не вижу! — Отчего же? Вот: Ч. Л. М. Чезаре Лоренцо Медичи. — Н‑но‑о, — проблеял Гарри, ужас ситуации стал наконец доходить до него. — Филипетти — фамилия матери. Хочется, знаешь ли, порой быть поближе к народу. Находить талантливых учеников, работать для удовольствия, а не вариться в котле интриг, зависти и лицемерия. — Синьор Медичи… — Чезаре, Гарри. — Маэстро Медичи, со всем глубочайшим уважением, я не посмею! — Гарри, не порть мне жизнь, пожалуйста. Главам гильдий тоже порой хочется спокойствия. Кому надо, тот знает, кто такой обычный школьный учитель, а кому не нужно об этом знать, тот идёт в Гильдию в приёмный день. Мы с тобой на одной ступени, что бы ты там себе ни думал. Это, — Чезаре ткнул пальцем в кольцо, — формальность, которую я, к сожалению, не могу преодолеть на этом этапе. По развитию, по способностям ты уже мастер, понимаешь? — Я? Нет, нет, синьор Филипетти! — Да! Да! Синьор Принц! — Мерлин, синьор Принц — мой отец, а я Гарри, просто Гарри. — А я просто Чезаре. Привыкай, просто Гарри. Гарри не выдержал и засмеялся. И пусть смех был нервным, но напряжение отпускало, становилось легче. — Гарри, надеюсь, что наше плодотворное сотрудничество продолжится? — А? — Теперь ты можешь вплотную заняться варкой зелий для своей аптеки, помогать отцу или придумать ещё что‑то. Правда, думать о том, что такой талант может бросить науку, очень больно. Так каков твой ответ? — Конечно, мне бы хотелось и дальше быть вашим учеником! Быть штатным зельеваром даже собственной аптеки слишком скучно. Я не слишком люблю варить зелья, простите. — Я знаю, — Чезаре улыбнулся. — Плохим бы я был учителем, если бы не понял этого уже давно. Ты учёный‑теоретик, а это гораздо большая ценность в нашем мире, нежели зельевар, пусть даже гениальный. Гарри вздохнул с облегчением, но тут же опустил плечи: синьор Филипетти, то есть теперь Чезаре, конечно, не будет настаивать и принуждать. Но вот один гениальный зельевар, который дома обязательно увидит кольцо, будет задавать вопросы, затащит в свою лабораторию, а там… Что будет там, Гарри хорошо знал: не так стоишь, не так мешаешь, не той мешалкой, криворукий болван. — Синьор… то есть Чезаре, я хотел спросить. — Спрашивай, Гарри. — Может быть, вы могли бы поговорить с… с отцом, а то он же увидит кольцо и… — Напавшее косноязычие мешало сформулировать мысль, Гарри запинался и заикался, как блаженной памяти профессор Квирелл. — Ты не хочешь, чтобы он знал? Гарри помотал головой: нет! Однозначно бы не хотел. В других вопросах у них с отцом всё же было подобие хрупкого мира и какого‑то взаимодействия, но в профессиональной области на смену синьору Принцу вырывался препротивный Ужас Подземелий. — Тебе необязательно носить кольцо. Можешь продеть цепочку и повесить на шею, можешь убрать в ящик стола или запереть на ключ в сейф. Твоё право. Скажу больше, — Чезаре сложил пальцы домиком, сделал некоторую паузу, собираясь с мыслями, — тут наши желания совпадают. Я бы никогда не принудил тебя так поступить: заставить скрывать столь значимое событие от родного отца — это отвратительно, но раз уж так сложилось, то я на твоей стороне, хотя бы потому, что уже давно хочу ткнуть уважаемого гениального зельевара в то, что он никудышный учёный и даже под собственным выдающимся носом не видит ровным счётом ни-че-го!

***

Дома Гарри долго сидел за столом в своей комнате, вертел в руках кольцо веря и не веря тому, что он теперь уже не просто ученик, а целый подмастерье! Многие за всю жизнь не смогли добиться большего или получали заветное кольцо на склоне лет. На ум почему-то пришла декан факультета из прошлой школы, вот вроде уважаемая ведьма, сильная чародейка, а вот никаких регалий у нее не было. Бывает и так. Гарри погладил теплый металл кольца, нагретый его телом, ощутил под подушечками пальцев рельефные знаки и буквы, щелкнул ногтем по своему имени, усмехнулся. Забавное стечение обстоятельств, но, кажется, так и должно было случиться: не Гарри Принц, не Гарольд А. Принц, даже не безликие инициалы Г. А. П. — а просто «Гап». Короткое почти небрежное – оно появилось на свет из‑за торопливого росчерка самопишущего пера и собственной же лени, не стал переписывать письмо, когда перо вывело вместо инициалов нечто другое. - Тогда я был молод и глуп, - Гарри усмехнулся своему размытому отражению в стекле. – А еще ленив, - самокритично добавил он. – И совершенно не умел пользоваться самопишущими перьями. Ладно, спишем на неопытность и юный возраст. Гарри хмыкнул, вспоминая, как то самое перо однажды написало вместо рецепта зелья любовное послание некоей особе — стоило только немного потерять концентрацию. «Да, были времена», — пробормотал он, потирая переносицу. Теперь он не только умел настраивать перья, но и предугадывал их капризы, и всегда, абсолютно всегда перечитывал написанное. Он неторопливо выдвинул верхний ящик стола и достал несколько бумаг. Первым на свет появилось неоконченное письмо с ответом маститому зельевару — на пергаменте виднелись неровные строки, прерванные на полуфразе, словно мысль вдруг оборвалась на взлёте. Рядом лежал журнал со статьёй, которая так возбудила известного человека: края страниц были слегка потрёпаны, а некоторые абзацы подчеркнуты красным карандашом — видно, что материал читали внимательно, с живым интересом - этот зельевар не поленился исчеркать всю статью, оставив комментарии на полях и прислать автору, словно то была не публикация в научном журнале, а контрольная работа в школе. Следом он выложил и само послание от этого человека — написанное мелким, но удивительно разборчивым почерком, с изящными завитушками на заглавных буквах, что немного смягчали ехидный тон и каверзные вопросы. Завершали композицию яркое самопишущее перо, купленное когда-то в Париже и небольшая чернильница с остатками тёмно‑синих, почти черных, чернил. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и несколько мгновений сидел неподвижно, сосредотачиваясь. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов – подарком крестного - да далёким шумом улицы, доносившимся сквозь приоткрытое окно. Мысли постепенно выстраивались в нужном порядке, образы и аргументы обретали чёткость. Наконец он выпрямился и принялся уверенно диктовать — сначала тихо, почти шёпотом, затем всё громче и чётче. Голос звучал ровно, без запинок, будто текст давно сложился в голове и теперь лишь ждал своего часа. Любимое перо шустро заскользило по пергаменту, оставляя за собой ровные, аккуратные строчки. Оно двигалось легко и плавно, словно само знало дорогу — то чуть замедлялось на сложных оборотах речи, то ускорялось в порыве вдохновения. За какие‑то полчаса письмо, на которое он потратил не один день мучительных раздумий и черновиков, было дописано. Последние слова легли на бумагу с особой чёткостью, а внизу появилась размашистая подпись — Гап, решительная, уверенная, будто подводящая итог долгой внутренней борьбе. Гарри остановил перо, слегка улыбнулся и откинулся на спинку кресла, с удовлетворением разглядывая результат: перед ним лежал не просто лист пергамента с текстом, а итог размышлений, споров с самим собой и поиска верного слова. Подумать только, еще пару недель назад он так сильно мучился с ответом, что готов был плюнуть на это неблагодарное дело. Как будто с получением перстня он обрёл и уверенность в своих силах, словно рухнули некие внутренние барьеры, мешавшие чувствовать себя равным среди равных. Больше не нужно было прятать амбиции или оправдываться за смелые решения — он наконец‑то занял своё место. Он особым образом свернул письмо, как делали это в гильдии, чувствуя себя вправе так поступить, капнул немного сургуча на сгиб пергамента и, сняв кольцо с пальца, сделал оттиск, печать тут же засветилась голубоватым светом и от неё во все стороны устремились тонкие лучи, образуя вокруг послания защитный контур. С этого мгновения никто, кроме адресата, не мог вскрыть письмо, ему не предназначенное, а также не мог разглядеть того, что было оттиснуто на сургуче — чары надёжно хранили тайну. Гарри усмехнулся, ловко спрятал своё сокровище в коробку со старыми перьями — никто и не догадается искать здесь. И, всё так же улыбаясь — загадочно и чуть лукаво, — он сбежал по лестнице вниз. В голове крутилась беспечная мысль: кажется, на кухне ещё оставалась пицца.