Глава 1. Встреча и желание

***

Все началось с протекающей крыши. Мрачный фамильный особняк в викторианском стиле, ставший подарком молодоженам со стороны невесты, с каждым годом семейной жизни приходил в негодность. И если раньше особняк являл собой величественное, пусть и весьма пугающее для глаз среднего обывателя, зрелище, то брак Уэнсдей Аддамс и Ксавье Торпа с первого своего дня напоминал прохудившуюся крышу. Да и браком это было назвать сложно. Уэнсдей относилась к их союзу, как к чему-то фатально безвыходному, словно это была сделка. Они поженились слишком рано, почти сразу после завершения обучения в академии, связав таким образом две богатые семьи. Деньги к деньгам. Так любил повторять Винсент Торп, копией которого становился Ксавье. Уэнсдей каждый день думала о том, что не стоило принимать его предложение. Но в тот роковой год случилось много неприятных событий, которые привели ее к несчастливому браку. Ее дар вышел из-под контроля, она едва не попала в клинику для душевнобольных преступников. Ее видения спутали мысли, она почти лишилась рассудка. Тогда появился Ксавье и его отец. Они воспользовались ее недугом. Винсент, выстроивший карьеру благодаря пророческому дару, обещал помочь Уэнсдей, а Ксавье постоянно околачивался рядом, даже тогда, когда видеть его не было сил. На самом деле видеть его не хотелось вовсе. Возможно, именно поэтому она пыталась убить его, чтобы избавиться, как от назойливого насекомого. Уэнсдей почти не помнила, что именно случилось в тот день, когда она напала на Ксавье, но с его слов выходило, что она перепутала видение с реальностью и приняла его за кого-то другого. Вполне вероятно. В то время Уэнсдей часто блуждала в кошмарах, созданных ее даром и подсознанием. Ксавье мог просто держаться подальше, а не лезть на рожон. Но все же это случилось. Для самой Уэнсдей все могло закончиться плохо, но семья Торпов проявила неслыханное благородство. Даже после попытки убийства, они готовы были простить заблудшую душу Уэнсдей. Весь тот год прошел как в тумане, и в итоге Ксавье добился своего. Они поженились, родители Уэнсдей подарили им фамильный особняк, оставшийся от предков Мортиши, а отец Ксавье, подключив свои связи в известной лечебнице Уиллоу Хилл, помог обуздать хаотичные видения и приступы невестки. Видения пропали, но здоровье Уэнсдей сильно ухудшилось за эти годы. Поставить точный диагноз не вышло, болезнь не была изучена и скорее всего поражала только изгоев с пророческим даром. Она не была смертельной и даже опасной, просто Уэнсдей не чувствовала вкуса к жизни, не имела никаких устремлений, а тело ее стало слабым и тонким. В Уиллоу Хилл усмирили ее дар и ее саму. Когда видения пропали, а Уэнсдей изменилась до неузнаваемости, ее стали водить к психиатрам, пытаясь вылечить ошибочно диагностированную несколькими специалистами депрессию. Затем Мортиша и бабуля Аддамс искали следы наведенной порчи или проклятия, но безуспешно. — По крайней мере ты больше не представляешь опасности для общества и самой себя, — деловито рассуждал Ксавье, поглаживая ее холодную руку в момент очередного приступа недомогания. — Отец говорит, что твой дар сделал тебя такой. Но если бы ты не избавилась от него, то все закончилось бы намного хуже. Повторилось бы то, что ты сделала со мной. Но ничего страшного, Уэнсдей, я давно простил тебя. Вина Аддамсов перед Торпами — еще одна причина, почему Уэнсдей увязла в болоте этого брака. Она почти перестала выходить на улицу и общаться с людьми. Ее и раньше нельзя было назвать душой компании, но теперь она превратилась в настоящую затворницу. Она была слаба и апатична. Неизвестная болезнь лишила ее былого огня. Ее ничего не интересовало, она забросила свои мечты о том, чтобы стать детективом. Писательский талант тоже иссяк. Каждый день она приходила в самую высокую башню особняка, садилась за печатную машинку и пыталась написать что-то связное. Но спустя несколько часов мусорная корзина под столом наполнялась скомканными листами. Ничего не получалось. Да и откуда взяться вдохновению, когда ничто и никто не в силах заинтересовать писателя? Даже к смерти, некогда будоражащей ее, интереса не было. В душе давным-давно поселилась пустота. И легкое раздражение, когда Ксавье начинал действовать на нервы, выражая свое неудовольствие. Он постоянно говорил, что любит ее, но Уэнсдей никогда не чувствовала этого. С первого дня их брака, да и до него, она только и слышала от мужа, что с ней что-то не так. В одном предложении Ксавье мог признаваться ей в вечной любви и тут же отчитывать за то, что она — это она. Слово любовь теперь и вовсе приобрело для нее самые неприятные и тошнотворные оттенки. Любовь — это скука. Любовь — это пустота. Любовь — это чувство тотального ничего. Это неуверенность в себе, это раздражение. Любовь — это убийство мечты и личности. — Почему ты просто не можешь быть нормальной? — в сердцах восклицал Ксавье, драматично размахивая руками. — Зачем быть такой ядовитой и грубой? Я ведь делаю все ради тебя, я люблю тебя! И всю жизнь терплю твой невыносимый характер! Хотя бы попытайся исправиться! Ради меня! С чего он взял, что она хоть что-то готова сделать ради него, Уэнсдей было решительно непонятно. А уж тем более она не собиралась «исправляться». После таких сцен Уэнсдей чувствовала себя отвратительно. Голова гудела, слабость становилась невыносимой. Она уходила в спальню и лежала пластом долгие часы, пока Ксавье веселился на вечеринке у друзей или в клубе. По правде, Уэнсдей даже радовалась, когда он надолго уходил из дома. Ей было значительно комфортнее без него. Иногда она фантазировала если уж не о разводе, то хотя бы о том, что Ксавье наконец-то устроится на настоящую работу и перестанет просаживать деньги отца, воображая себя недооцененным гениальным творцом. Тогда у него будет хоть какое-то занятие помимо истерик и обвинений в ее сторону, нытья на загубленную жизнь, пьянок с друзьями и попыток доказать критикам, что его картины — исключительная культурная ценность, а не скучная и заурядная мазня. Но он не желал работать и не желал оставлять Уэнсдей в покое, мотивируя это тем, что без него она совсем зачахнет. Он выставлял себя в глазах их родителей и знакомых героем, который несет неблагодарное бремя, но не бросает свою спятившую и больную жену. Но все это было не больше, чем просто слова. День за днем приближал их к какому-то краху. На удивление первыми сдались не люди, а дом, в котором они жили. Простоявший не одно столетие особняк не выдержал их семейной идиллии. Ксавье ничего не делал самостоятельно, а все наемные работники сбегали быстрее, чем успевали что-то исправить. В этом Ксавье тоже обвинял Уэнсдей и ее семью. — Никто не живет в таких старых домах! Тут все разваливается! Как твоим родителям вообще пришло в голову, что в этом отвратительном месте можно нормально жить? Это же настоящая декорация к фильму ужасов! Даже прислуга сбегает! Мы должны переехать. Пока ищем квартиру, поживем у моих родителей. Отец приглашал нас. — Только через мой труп, — холодно отвечала Уэнсдей и уходила в башню. Одна мысль о том, что придется жить с семьей Торпов приводила ее в ужас. Ей хватало одного из них, чтобы чувствовать себя предельно, насколько это было возможно в ее состоянии, недовольной. Жить со своими родителями тоже не было желания. И, конечно, она не хотела перебираться в город, где не будет отбоя от назойливых соседей. Лучше уж жить в фамильном доме Фрампов, в глуши. Сил на то, чтобы что-то изменить у Уэнсдей не было. Из независимого человека с несгибаемой волей, она превратилась в тень. Хрупкую, бледную оболочку, до краев наполненную равнодушием. Она не чувствовала себе ни счастливой, ни несчастной, а только безразличной ко всему, что происходило вокруг и внутри нее. Но когда крыша особняка прохудилась настолько, что летние ливни стали барабанить не только по черепице, но и по полу, пришлось принимать меры. Крыша особняка и отношения с Ксавье развалились окончательно, но эти события совершенно неожиданно помогли Уэнсдей обрести давно позабытую страсть к жизни. В моменты крайне редких встреч, Энид прожужжала ей все уши рассказами о некоем Тайлере Галпине — плотнике с золотыми руками, который был в состоянии починить даже то, чего касался Аякс. Этот факт заинтриговал, ведь муж Энид обладал феноменальной способностью к разрушению. И в середине июля, когда за окном бесновалась буря, а ведро капля за каплей наполнялось дождевой водой, просачивающейся через прореху в крыше той самой башни, где Уэнсдей пыталась писать роман, она вспомнила об умелом плотнике. Ксавье нехотя согласился с тем, что пора что-то делать. Состояние крыши ухудшалось, жить в доме становилось опасно. Того и гляди размокшие от дождей стропила, венчавшие башенки огромного особняка, могли надломиться и рухнуть на головы несчастных супругов, словно Господня кара. Ксавье тянул до последнего. Он был настроен скептически, пребывая в уверенности, что даже целая строительная бригада сбежит из их мрачного дома, услышав скрип половиц и приняв это за происки призраков, населяющих темные и пыльные закоулки старого особняка. Или же кто-то из рабочих просто заговорит со странной хозяйкой, которая сама выглядит, как зловещий призрак, и после этой беседы не выйдет на работу, прихватив аванс. К тому же, кто-то мог заглянуть в подвал и найти там пыточную, которая, к большому сожалению Уэнсдей, не использовалась все эти долгие годы. По мнению Ксавье, обо всех этих происшествиях неизбежно начнут судачить на каждом углу. Он опасался сплетен, ведь в окрестностях итак давно ходили слухи, что их дом проклят, и каждого, кто свяжется с хозяевами, постигнет несчастье. Его очень беспокоило чужое мнение и собственная репутация. Почему в таком случае он решил связать свою жизнь с одной из Аддамсов, было для Уэнсдей загадкой. Возможно, это был особый вид мазохизма, к которому имел склонность ее нерадивый муж. — Эти слухи ползут по городу, потому что ты ведешь себя странно, — недовольно причитал Ксавье. — Поменьше разговаривай, когда в дом приходят посторонние. Ты их пугаешь, а я теряю кучу нервов и денег. Иногда в своей апатии Уэнсдей находила проблеск желания. Желания убить своего мужа. Жаль, что болезнь забрала все порывы некогда пламенной души.

***

Тайлер Галпин ворвался в жизнь Уэнсдей Аддамс семнадцатого июля, и она отчетливо поняла, что до этого дня не знала, что такое желание. Это непреодолимое чувство ошеломило ее, закружило в водовороте неизвестных и ярких ощущений. Увидев Тайлера в гостиной, она позабыла как дышать, а внутри нее вспыхнуло пламя. Будто комета пронеслась по ночному небу. Сердце стучало неистово, словно совсем обезумело. Уэнсдей смотрела и смотрела на молодого мужчину, не в силах отвести взгляд и унять биение своего сердца. Она жадно поглощала каждую деталь привлекательной внешности незнакомца. Он был красив. Чарующая улыбка и золотистая кожа, цвет которой подчеркивала белая майка и накинутая на широкие плечи рубашка с коротким рукавом. Чувственные губы. Кудрявая челка, спадающая на лоб блестящими кольцами. Уэнсдей тут же захотелось зарыться в эти волосы, пропустить пряди сквозь пальцы. А его фигура, словно сошедшая с полотен итальянских живописцев или же выточенная руками умелого скульптора, даже под одеждой напоминала произведение искусства. Захватывающее дух явление ренессанса. Тайлер и Ксавье обсуждали сделку, и голос Тайлера, этот бархатный, низкий тембр, забирающийся под кожу, заставил порозоветь бледные, впалые щеки Уэнсдей. Низ ее живота окатило жаром, ноги подкосились, ей пришлось ухватиться за край дубового стола и крепко сжать столешницу, чтобы устоять на ногах. Ксавье настороженно посмотрел в ее сторону. — Все в порядке, детка? Зачем ты спустилась? Лучше иди отдохни. Пошлые прозвища, столь ненавистные ей, появлялись в его речи, когда они оказывались в компании других людей, особенно других мужчин. Таким образом Ксавье будто хотел обозначить принадлежность Уэнсдей к нему. Она находила это унизительным. — Я говорила тебе не называть меня так, — внезапно рявкнула она, впервые за долгое время ощутив негодование. Тайлер с интересом посмотрел в ее сторону. Его ореховые глаза действовали как магнит. Ксавье наигранно и уязвленно рассмеялся. — Она у меня такая язвочка, — и тут же перевел тему, — все-таки ремонт крыши — это задача кровельщика. Я планировал нанять узкоспециализированного работника. — Он положил договор и его копию на стол и протянул Тайлеру ручку. — Но, так и быть, я прислушаюсь к рекомендациям подруги моей жены. Хочется верить, что она не ошиблась на ваш счет. Я согласен с вашими условиями, мистер Галпин, хоть и нахожу цену весьма завышенной. Надеюсь качество ваших услуг оправдает ее. Тайлер еще раз пробежал глазами договор и поставил размашистую подпись. Уэнсдей нашла привлекательным даже то, как ровные пальцы обхватывали матовый корпус ручки. — Не сомневайтесь в качестве моих услуг, мистер Торп, — Тайлер открыто улыбнулся. — Уверяю, они удивят вас и вашу супругу. Я приступлю к работе завтра. Погода обещает быть солнечной. Он распрямился и бросил взгляд на Уэнсдей, вынуждая ее все крепче сжимать столешницу. Что-то особенное было в этом мягком, но при этом выразительном и властном взгляде. Щеки Уэнсдей покраснели еще сильнее. Она вдруг решила, что он точно знает, что ее нижнее белье уже насквозь промокло от одного его присутствия в этом доме. Когда он прошел мимо, Уэнсдей уловила восхитительный запах, будто она была зверем, учуявшим добычу. Что-то древесное и ментоловое, в идеальных пропорциях смешанное с терпким мужским ароматом. Тайлер пах как самый желанный грех.

***

Уэнсдей захотела его сразу же. В самый первый миг, когда перед ее глазами предстала совершенная мужская форма. Желание плоти, столь сильное и необузданное, прежде не посещало ее холодное естество. Чужое тело не манило с такой непреодолимой силой. Запах не туманил рассудок. Но теперь все изменилось. Раньше Уэнсдей считала, что лишена страсти, что ее хрупкое тело, пораженное болезнью равнодушия, не способно на подобные устремления. Она была безучастна к ласкам мужа, не распалялась с ним, не испытывала удовольствия. Ксавье любил повторять, как он несчастен, и как ему не повезло влюбиться в ледышку. Иногда звучало слово «фригидность». Он говорил, что другие женщины посчитают за радость оказаться в его постели. Что все, кто имел честь трахаться с ним, кончали по несколько раз за ночь, а иногда и подряд. И якобы только с Уэнсдей у него такие проблемы. — Ты разбиваешь мне сердце! — возмущался Ксавье. — Я ведь так стараюсь! Она только поднимала на него слегка удивленный взгляд. Ей-то что до того, что он старается, если от этого нет никакого толку? Она всегда была честной с ним в подобных вопросах и озвучивала эту мысль как есть, без попытки сгладить острые углы. — Ты бессердечная, беспощадная женщина, не способная на любовь и страсть! За что мне все это?! — вопрошал Ксавье, вскинув глаза к потолку, испещренному трещинами и давно нуждающемуся в ремонте. Уэнсдей никогда не реагировала на его слова. Ей было совершенно плевать, кто и когда кончал с ним, и насколько она бессердечная женщина. Не видя никакой отдачи, Ксавье успокаивался, признавал у жены недостаток темперамента, но только до следующей истерики. Он постоянно жалел себя, и после очередного крайне редкого, но всегда неудачного секса запирался в своей мастерской, чтобы нарисовать бездарную и никому ненужную картину. Теперь Уэнсдей знала, что Ксавье лгал. Проблема была в нем, а не в ней. И Тайлер пробудил в ней то, что было недоступно Ксавье. После знакомства с ним, она пылала от возбуждения. Представляла, как сильные руки плотника, которые без сомнения ловко управляются с самыми опасными инструментами, окажутся на ее коже. Как он сожмет ее в объятиях, прижмет к широкой груди, раздвинет ей ноги и войдет в ее жаждущее тело. Она постоянно прокручивала в голове их встречу в темной, пропитанной сыростью и отчаянием, гостиной. Ксавье договаривался о цене и сроках, а Уэнсдей сжимала увлажнившиеся от смазки бедра, из-под полуопущенных ресниц разглядывая Тайлера, особое внимание уделяя бедрам и мускулистым рукам. Ох, уже тогда она мечтала сорвать с этого идеального тела рубашку и прижаться к нему изо всех сил, впиться губами в золотистую шею, целовать, кусать и вылизывать ее, а потом опустить руки на массивную пряжку ремня, чтобы… Уэнсдей закусила ноготь большого пальца, ее дыхание участилось, низкие каблуки массивных черных туфель выбивали хаотичный ритм под столом. Она сидела в башне и пыталась писать роман, но воспоминания захватили ее с головой. А осознание того, что Тайлер здесь, совсем рядом, не давало сосредоточиться ни на чем кроме грязных фантазий. Он был здесь сегодня, как и обещал, и Уэнсдей слышала работу его инструментов. Каким же сладостным и многообещающим был этот гулкий звук, какие бездны ее фантазий он открывал. В один момент она не выдержала шквала эмоций. Рука забралась под юбку юрким движением, нырнула под тонкую ткань шелкового белья. Уэнсдей представляла, как окажется прижатой лицом и грудью к столешнице с вздернутым вверх задом. Возможно, ее ягодицы будут алыми от шлепков. О, она была уверена, что такие сильные и натруженные ладони смогут заставить ее кожу гореть так, как нужно. Стук молотка резонировал с тихими женскими стонами, которые нарастали по мере того, как пальцы блуждали по возбужденным, скользким складочкам. Уэнсдей распалялась от собственных фантазий. Она почти чувствовала, как ее глубоко и жестко трахают, схватив при этом за волосы. Крепкие бедра Тайлера безусловно способны на многое. На вид он очень выносливый, а значит сможет трахать ее столько, сколько ей потребуется. Уэнсдей стимулировала клитор, широко раздвинув под столом ноги, и отчаянно визуализировала движения этих накаченных, загорелых бедер. Тайлер бы орудовал ими также, как и этим чертовым молотком. Во время особенно сильного удара по крыше, Уэнсдей громко вскрикнула, надавливая на пульсирующий клитор. Это был невероятно сильный оргазм. Уэнсдей не могла вспомнить, испытывала ли она раньше нечто подобное. Она задрожала, закусила губу до боли, запрокинув голову к потолку. Мышцы внутри нее пульсировали, и Уэнсдей думала только о том, как же ей хорошо сейчас, и как жаль, что член Тайлера был в ее влагалище только в фантазиях. Спустя долгие, сладостные секунды, Уэнсдей все же пришла в себя. Поправила белье, юбку и растрепавшиеся волосы. Но Тайлер не собирался покидать ее мысли так просто. Когда Уэнсдей услышала ласкающий слух звук пилы, вонзающейся острыми зубьями в твердое дерево, между ее ног снова скопилась влага, а низ живота налился приятной тяжестью. Она поняла, что не в силах противиться навязчивому, почти болезненному желанию. Ноги сами вынесли ее на улицу, в отвратительно солнечный день. Она выбежала во двор, вскинула голову, щурясь от яркого солнца. Все, что ей было нужно, в чем она нуждалась было на этой проклятой крыше. Уэнсдей твердо решила, что должна узнать Тайлера получше, познакомиться с ним поближе. Она посмотрела на высокую и опасную на вид лестницу, прислоненную к стене. Что ж, раньше она без труда и страха взобралась бы по такой. Почему бы не сделать этого сейчас? Тайлер стоил того, чтобы рискнуть. Уэнсдей не знала, что будет говорить и делать, но ей было необходимо снова услышать его голос, оказаться поближе к нему, внимательно и жадно рассмотреть каждый сантиметр его прекрасного лица, вдохнуть его волнующий аромат. Справиться с этим притяжением и неистовым желанием можно было только одним способом — поддаться. И чем быстрее, тем лучше.