5. Нагорная проповедь

      23 октября 2026       С нашей последней встречи с Кэтэлин прошло два дня, что пронеслись подобно лихорадочному бреду и в то же время растянулись в вечность, каждый миг был наполнен тягучим, сладковатым ядом ожидания. Я жил в пространстве между сном и явью, где тени, отбрасываемые потухшим костром, смешивались с призрачным сиянием мраморной Кэтэлин и ледяной голубизной волчьих глаз. Воздух в моем доме застоялся, пропитался запахом страха и неразрешимых вопросов. Я прислушивался к каждому шороху за окном, к скрипу старого дерева, к биению собственного сердца, гулкому и тревожному, словно барабанный бой перед казнью. И вот, на рассвете третьего дня, когда первые, робкие лучи солнца только начали золотить макушки сосен, а туман, будто стыдливый призрак, еще курился над сырой землей, я услышал мерные, тяжелые шаги за калиткой, от которых мелко задрожали половицы на крыльце. Два шага, узнаваемых даже сквозь сон: отточенный, железный ритм Арнольда и более легкая, но язвительная поступь Гидеона. Сердце мое, казалось, на мгновение замерло, превратившись в комок льда в груди. Время пришло.       Я медленно поднялся с кресла, стоявшего возле бани, и распахнул калитку. На пороге, в рамках утреннего сумрака, застыли братья - Арнольд, чьё лицо не выражало ничего, кроме привычной, леденящей душу сдержанности, взгляд, тяжелый и пристальный впился в меня, выискивая слабину, малейшую трещину в моей обороне, Гидеон же стоял чуть позади, прислонившись плечом к косяку. На его губах играла та самая, знакомая мне по прошлой охоте, язвительная ухмылка, но в глазах, этих бледных, пронзительных осколках льда, плясали искорки нетерпеливого, хищного возбуждения. От них обоих веяло холодом утреннего воздуха, запахом дорогого одеколона, перебиваемым едва уловимым, звериным духом.       — Доброе утро, герр Ловецкий. — голос Гидеона прозвучал неестественно громко в звенящей утренней тишине, словно он нарочно дробил ее, как стекло. — Не ожидали гостей в столь ранний час?       Я лишь молча отступил вглубь территории к дому, жестом приглашая войти. Они переступили порог, и пространство моего скромного участка внезапно сжалось, наполнившись их подавляющим присутствием. Арнольд зашёл внутрь и, не снимая куртки, занял позицию у окна, его мощная фигура заслонила бледный рассвет. Гидеон же, напротив, с театральной неспешностью прошелся по комнате, его взгляд скользнул по книгам, по потрескавшейся кожаной обивке кресла, по немытой чашке на столе — оценивающий, насмешливый.       — Не стану тратить ваше время на пустые любезности, Петер. — начал Гидеон, поворачиваясь ко мне. В его интонациях сквозила деланная легкость, за которой пряталась стальная хватка. — Мы пришли по одному делу. Охота. Начинается завершающая фаза охоты, и на данный момент твой опыт, твои глаза нам необходимы как никогда.       Я промолчал, давая ему продолжать. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.       — Мы понимаем, что наша прошлая вылазка оставила у тебя... неприятный осадок. — Гидеон сделал паузу, и на его лице мелькнула гримаса, призванная изобразить нечто вроде понимания. — Неоправданная жестокость, вспышка гнева — признаю, был не прав, но теперь все иначе. Мы вышли на верный след, и потому на этот раз нам нужен не просто наблюдатель, а следопыт, тот, кто сможет вести нас по самому сердцу чащи.       Арнольд, не меняя позы, издал короткий, низкий звук, больше похожий на мычание, чем на слово одобрения. Его взгляд по-прежнему был прикован ко мне.       — Мы не просим тебя даром, — Гидеон подошел ближе, и от него потянуло сладковатым запахом одеколона, смешанным с чем-то резким, волнующим, как запах пороха, — нам нужна твоя помощь, а ты, я уверен, нуждаешься в чем-то своем. У каждого есть свои слабости, свои желания. Просто назови их. Мы можем оказать тебе услугу, любую, какую только пожелаешь. Деньги? Они у нас есть. Исполнение какого-нибудь заветного желания? Наши возможности обширнее, чем ты можешь предположить.       В его словах прозвучала неподдельная, почти дьявольская уверенность. Они действительно верили, что могут купить все, даже мою душу, уже запачканную соучастием в их безумии. Во рту у меня стоял горький привкус. Воспоминание о мраморной деве, о ее тихом голосе, умолявшем о помощи, вспыхнуло в сознании ярким, очищающим пламенем. Я медленно перевел взгляд с Гидеона на Арнольда, а затем снова на Гидеона. Сделал паузу, будто действительно обдумывая их предложение, взвешивая несуществующие «слабости». Внутренняя дрожь улеглась, сменившись ясным спокойствием.       — Мне ничего от вас не нужно, — произнес я наконец, и мой голос прозвучал тихо, но твердо, без тени подобострастия или страха, — ни денег, ни ваших услуг.       Ухмылка на лице Гидеона дрогнула, сменившись мгновенным недоумением, а затем вспышкой раздражения. Арнольд же не дрогнул и вовсе, лишь его взгляд, казалось, стал еще тяжелее.       — Тогда зачем? — резко спросил Гидеон. — Из любви к искусству? Или, может, тебя томит жажда приключений в твои-то годы?       Я снова помолчал, глядя в окно, на просыпающийся лес, вспомнил аллею плакучих ив, сияющий дуб, ледяное прикосновение камня, вспомнил ее слова: «Вы должны стать их ложью, что идет рядом».       — Нет, — ответил я, возвращаясь к ним, — не жажда приключений. После того дня на скалах я сомневаюсь в ваших методах, в вашей цели. Я видел то, что видел и мне претит бессмысленная жестокость. - я позволил своему голосу дрогнуть, изобразив внутреннюю борьбу, конфликт между отвращением и неукротимым любопытством. Это была тонкая игра, но отчаяние делало меня искусным актером. — Так что... да, — я выдохнул, будто с трудом приняв решение, пальцы непроизвольно сжались, — я помогу вам.       В наступившей тишине было слышно, как за окном щебечет ранняя птица. Гидеон выдохнул, и его лицо вновь озарилось торжествующей, хищной улыбкой. Он одержал победу — мнимую, призрачную, но для него это не имело значения.       — Отлично! — воскликнул он, хлопнув меня по плечу с такой силой, что я едва устоял. Его прикосновение обожгло меня, как удар раскаленного железа. — Я знал, что ты не устоишь перед охотой века!       Арнольд медленно кивнул, и в его каменных глазах, казалось, мелькнуло нечто вроде удовлетворения. Он получил то, что хотел, — ресурс, инструмент.       — Выходим на рассвете завтра. — бросил он своим глуховатым, лишенным эмоций голосом. — Будьте готов, нас ждёт долгий путь.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и тяжелой поступью направился к выходу. Гидеон, все еще ухмыляясь, на прощанье бросил:       — Не прогадал ты, Петер. Увидишь такое, что потомкам рассказывать будешь.       И они ушли, растворившись в утреннем тумане, оставив после себя тяжелый шлейф чуждости и угрозы. Я захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как колени предательски подкашиваются. В ушах стоял звон. Я только что продал душу дьяволу, но не за золото, а за призрачную надежду стать ангелом-хранителем для другого, более древнего и загадочного существа. Игра началась. Теперь предстояло обманывать двух самых опасных хищников на острове, ведя их по ложному следу в их же собственной охоте.       На следующее утро я проснулся с ощущением свинцовой тяжести во всем теле, словно провел ночь не в кровати, а под завалами камней. Предстоящий день висел надо мной зловещей тенью, каждый час которого был отмерен на карте моего притворства. Солнце, заглядывавшее в окно, казалось блеклым и безразличным, его лучи не согревали, а лишь подсвечивали пыль, кружащуюся в воздухе — прах моих прежних, невинных дней. Я уже пил кофе, пытаясь прогнать остатки тревожного сна, когда до меня донесся знакомый, чуждый механическому миру звук — мерный, упругий топот копыт по мягкой земле. Подойдя к окну, я увидел Арнольда. Он восседал на одном из своих вороных меринов, и зрелище это вызывало странное чувство дисгармонии. Мощный, квадратный мужчина на столь же мощном, но грациозном животном; воплощенная грубая сила, обуздавшая дикую стать. Вторая лошадь, чуть менее массивная, но такая же поджарая и сильная, шла позади на поводу. Ее грива, чернее ночи, струилась по мускулистой шее, а глаза, огромные и умные, смотрели на мир со спокойным, почти надменным достоинством. Не дожидаясь стука, я вышел на крыльцо. Утренний воздух, свежий и влажный, обжег легкие.       — Садись, — прозвучал лаконичный приказ Арнольда вместо приветствия и лишних слов. Его каменное лицо не выражало ровным счетом ничего, только полную концентрацию на задаче.       Я молча подошел ко второму скакуну. Животное насторожило уши, оценивающе поводя в мою сторону темными, блестящими ноздрями. Я вспомнил давно утраченные навыки молодости, схватился за луку седла и, почувствовав под пальцами жесткую, с некоторым усилием вскинул ногу. Оказавшись в седле, я ощутил под собой живое, дышащее мощью тело, готовое в любой миг ринуться вперед. Это было одновременно и пугающе, и волнующе. Арнольд, не оглядываясь, тронул своего коня легким движением бедер, и мой мерин послушно тронулся за ним. Мы направились прочь от дома, оставляя позади жалкое подобие цивилизации, и вскоре уперлись в знакомую стену леса. Сердце мое сжалось, когда я осознал маршрут — мы двигались прямиком к оврагу, за которым начиналась та самая аллея плакучих ив. Войдя под сумрачный, прохладный полог леса, я почувствовал, как меня охватывает давно знакомое, сладковато-горькое чувство. Плакучие ивы склонились над нами, их длинные, черные от сырости ветви сплетались над головой, образуя тот самый готический свод. Призрачный свет, сочащийся сквозь эту завесу, ложился на землю бледными, дрожащими пятнами, и каждый шаг лошадей поглощал упругий, беззвучный мох.       И тогда в памяти моей всплыл голос Кэтэлин, тихий и насмешливый: «Вы просто попали в Страну Снов». Эти слова, которые я тогда счел уловкой, теперь зазвучали с новой, пугающей силой. Я начал вглядываться в окружающий пейзаж с болезненной, почти болезненной интенсивностью. Что она имела в виду? Быть может, это место и впрямь существовало на грани миров, подчиняясь иным законам? Может, та мраморная статуя была лишь проекцией, галлюцинацией, порожденной этой аномалией? Я искал изъяны в реальности — дрожание контуров, искажение перспективы, малейший намек на мираж, но все казалось незыблемым и прочным: шершавая кора ив, бархатистая поверхность мха, влажная прохлада, обволакивающая кожу. И от этой незыблемости становилось лишь страшнее. Самый ужасный обман — это тот, что неотличим от правды.       Наконец, аллея сделала свой плавный изгиб, и перед нами открылась выжженная в моей памяти поляна. Сердце мое заколотилось, готовое вырваться из груди. Я приготовился увидеть ее — одинокую, прекрасную и ужасающую в своем каменном совершенстве, сидящую у корней… Однако на поляне никого не было. Только исполинский, древний дуб возвышался в центре, его ветви простирались к небу, а кора изнутри мягко светилась тем же фосфоресцирующим, призрачным сиянием, озаряя круг идеально ровной земли. Никакой статуи, никакой Кэтэлин, лишь упругий мох да выступившие, подобные спинам драконов, корни. Пустота.       — Что-то не так? — раздался спокойный голос Арнольда. Он наблюдал за мной, его взгляд, казалось, видел насквозь все мои смятения.       — Нет, — я выдавил из себя, заставляя голос звучать ровно, — просто… необычное место.       Арнольд что-то пробормотал себе под нос, не то на своем гортанном наречии, не то просто скривив губы. Он не проявил ни малейшего удивления, ни интереса к сияющему дубу, словно все здесь было ему привычно и знакомо.       — Дальше. — коротко бросил он и, не ожидая ответа, направил своего вороного коня не вдоль поляны, а в самую гущу кустарника, росшего справа от дуба.       Чаща сомкнулась перед нами, цепкие ветви хлестали по ногам и плечам, словно пытаясь удержать, отбросить назад. Лошади фыркали, недовольно встряхивая головами, но послушно шли вперед, прокладывая путь могучей грудью. Мы продирались сквозь эту живую изгородь несколько минут, и вот, совсем неожиданно, перед нами открылся проход, узкий, едва различимый коридор в чаще, словно протоптанный множеством копыт и лап. Арнольд свернул на эту тропу, и мы углубились в лес с новой стороны. Дорога вилась между древними елями и замшелыми валунами, уводя все дальше от знакомых мест. Наконец, лес начал редеть, и впереди, в разрыве между стволами, забрезжил свет. Мы выехали на опушку, и перед нами открылась поляна, земля на которой не была покрыта бархатным мхом, а представляла собой голую, утоптанную до каменной твердости почву, усеянную костями. Они лежали повсюду — грудами, поодиночке, большие и малые, образующие жуткий, хаотичный узор. Одни, старые и выбеленные солнцем и дождями, почти сливались с цветом земли, другие темные, с остатками волокон и темной, запекшейся плоти, источали сладковато-приторный, тошнотворный запах смерти. Черепа с беззубыми пастями, реберные клетки, похожие на разорванные клетки, длинные кости конечностей, обглоданные до мозговых полостей — все это создавало картину грандиозной, непрекращающейся бойни. Воздух гудел от мух, а над поляной стояло тяжелая смесь звериного духа и разложения.       Арнольд остановил коня на краю этого мертвого царства. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь ноздри чуть вздрагивали, улавливая смрад.       — Здесь, — произнес он своим глухим, лишенным эмоций голосом, — его территория, кладбище пиршеств.       Я не мог отвести глаз от этого кошмара. Мое воображение, уже воспаленное предыдущими событиями, рисовало ужасающие картины: белого волка, терзающего добычу, его голубые глаза, холодные и равнодушные, взирающие на сотворенную им смерть, но странным образом, рядом с этим леденящим душу зрелищем, воспоминание о мраморной Кэтэлин казалось чистым, почти святым. Тишина, уже несколько минут висевшая над поляной смерти, казалось, впитывала в себя все звуки, превращаясь в нечто осязаемое и густое, как смола. Арнольд могучим, отработанным движением спустился с седла, и его тяжелые сапоги глухо стукнули о утоптанную, почти каменную землю. Я последовал его примеру, ощутив, как дрожь в коленях от долгой верховой езды смешивается с внутренней дрожью от созерцания этого места. Мой конь беспокойно зафыркал, отступая от края поляны, его могучие мускулы вздрагивали под гладкой кожей. Он чуял смерть, что пропитала это место. Арнольд же, напротив, казался незыблемым. Он бросил поводья на землю, и его вороной мерин замер как вкопанный, лишь изредка поводя ушами, повинуясь незримой команде. Парень медленным, целенаправленным шагом начал обход поляны по периметру. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по грудам останков, выискивая нечто, невидимое моему глазу. Я последовал за ним, мои собственные ощущения обострились до предела. Каждый хруст под ногой, каждое дуновение ветра, шевелившее клочьями шерсти на старых костях, отзывалось во мне ледяным эхом.       И чем дольше я вглядывался, тем сильнее во мне зрело странное, почти уверенное понимание. Это не было логовом. Ни одно живое существо, даже самое свирепое, не станет постоянно жить среди гниения и смерти, в эпицентре собственных пиршеств. Здесь не было ни углубления в земле, ни навеса, ни одного клочка чистой, не загаженной костями земли, пригодной для отдыха. Это было место трапезы, ритуальная скотобойня, но не дом.       — Здесь нет логова. — тихо произнес я, больше сам для себя, чем для Арнольда.       Он остановился, повернув ко мне свое каменное лицо. Его глаза, узкие щелочки, изучали меня с безразличной тщательностью.       — Ты уверен? — его голос прозвучал глухо, без тени сомнения или удивления, словно он просто констатировал факт.       — Смотрите, — я сделал несколько шагов вперед, указывая рукой на хаотичное нагромождение костей, — нет лежки, нет следов постоянного присутствия — шерсти, зацепившейся за кору, четких тропинок к воде. Это… место забоя, склад костей. Волк приходит сюда кормиться, но живет где-то дальше в более безопасном, укромном месте.       Арнольд медленно кивнул, его взгляд скользнул по поляне, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнуло нечто, похожее на смутное признание.       — Возможно. — произнес он. — Я в следах мало что смыслю. Это дело Гидеона. Он читает их, как книгу. Я же, — он сделал паузу, словно подбирая слово, — обеспечиваю процесс.       В его словах не звучало ни досады, ни зависти, только прагматичное принятие собственной роли в их дуэте. Он повернулся ко мне, и его массивная фигура заслонила мрачную поляну.       — Коней всего два, — заявил он, словно оглашая приговор, — тащить сюда Гидеона сейчас — лишняя трата времени и сил. Он взволнован и нетерпелив. Его присутствие может спугнуть добычу раньше времени или заставить тебя нервничать. - в его голосе прозвучала тонкая, почти неуловимая ирония, будто он намекал на ту сцену на скалах, на мои протесты против жестокости его брата. — Ты изучишь тропы и найдешь его дом, а потом, — в его глазах вспыхнул тот самый, леденящий душу огонек решимости, — ты сообщишь мне, и мы придем с Гидеоном вместе, чтобы взять его.       Я слушал его, и внутри меня все сжималось в тугой, болезненный узел. Они предоставляли мне свободу, вручали ключи от клетки, даже не подозревая, что я замыслил выпустить заключенного на волю. Мне предстояло стать тенью, бродить по этому лесу, ведя двойную игру, где малейшая ошибка грозила не просто разоблачением, а неминуемой расправой. Страх, холодный и липкий, пополз по спине.       — Хорошо, — ответил я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел, — я постараюсь.       — Не старайся, — безжалостно оборвал он, — а сделай.       Солнце, достигнув зенита, принялось медленно клониться к западу, отливая свинцом в густой пелене облаков. Мы провели в седлах большую часть дня, и каждая мышца моего тела ныла от непривычного напряжения, сливаясь в единый гулкий стон. Лес, поначалу встречавший нас настороженным молчанием, постепенно раскрывал свои тайны, но не те, что искал Арнольд. Мы углублялись в чащу, все дальше уходя от знакомых троп, в царство вековых елей и замшелых валунов, где воздух становился гуще и холоднее, а свет пробивался сквозь хвойный полог скупыми, золотистыми лучами. Я вел свою вороную лошадь следом за Арнольдом, мой взгляд, отточенный годами, скользил по земле, впитывая каждую мелочь. По мере того, как часы складывались в бесконечную череду неудач, во мне зрело твердое, неоспоримое убеждение. Оно кристаллизовалось из каждого не найденного следа и из каждой пустой поляны. Этот волк не имел логова. Он не был зверем, привязанным к одному месту, к пещере или густым зарослям. Мозг мой, дремавший долгие годы, теперь работал с лихорадочной ясностью, выстраивая логическую цепь. Такая махина, размеры которой подтвердились моей собственной встречей, требовала огромных охотничьих угодий. Поляна с костями — не дом, а лишь одна из множества столовых на его бескрайних владениях. Он был кочевником, вечным скитальцем этих лесов, повелителем территории, живущим повсюду. Его логовом являлся весь лес, от сизых скал на севере до болотистых низин на юге. Он спал там, где его заставала ночь, под открытым небом или в случайном укрытии, никогда не возвращаясь дважды на одно место. Эта мысль казалась единственно верной, и она объясняла все: почему братья месяцами не могли его найти, почему его видели в столь отдаленных друг от друга местах. Они искали точку на карте, тогда как он был самой картой.       Я представил его — монстра, бесшумно скользящего в лунную ночь по мху или неподвижно стоящего на гребне скалы, его белая шкура сливалась с туманом, а ледяные глаза обнимали все его бескрайнее владение. Одинокий монарх, не нуждающийся в троне.       Я собирался поделиться этим открытием с Арнольдом, выстроить свою теорию, подкрепив ее доводами следопыта, как вдруг мой конь резко дернул головой и фыркнул, уставившись в сторону одинокой, кривой сосны, росшей на обочине тропы. Мои глаза автоматически последовали за его взглядом. На грубой, потрескавшейся коре сосны, на высоте чуть выше моей головы, зацепились несколько клочьев шерсти. Они трепетали на слабом ветру, словно первозданный иней, ослепительно белые на фоне темного дерева. Длинные, густые, с серебристым отливом. Я поднял руку, и Арнольд, заметив мой жест, немедленно остановил своего коня. Он развернулся, и его вопросительный взгляд уперся в меня, и я молча указал пальцем на сосну. Мы спешились почти одновременно. Подойдя ближе, я осторожно, кончиками пальцев, снял один из клочков с коры. Шерсть оказалась невероятно густой и мягкой, хранившей в себе легкий, холодный аромат хвои, дикого ветра и чего-то неуловимого, горного, чистого. Парень стоял рядом, его дыхание стало чуть слышнее. Он прекрасно понимал значение этой находки.       — Свежие, — пробормотал он, его голос прозвучал приглушенно в лесной тишине, — прошел недавно.       Мой внутренний охотник, тот самый, что я пытался похоронить в себе, тут же принялся анализировать. Высота - он терся о дерево, чесал бока, значит, он действительно огромен, даже больше, чем я запомнил. Направление волокон шерсти, зацепившихся за кору, указывали на движение вдоль тропы, вглубь леса, к самым диким, непроходимым его участкам. Это подтверждало мою теорию о том, что он не шел к дому, а просто патрулировал свои владения. В этот миг до меня дошла вся грандиозность моего положения. Я стоял у развилки. Правда, холодная и профессиональная, вела нас по следу, который, пусть и не к логову, но все же позволял вычислить маршруты зверя, ложь же требовала увести охотников прочь, сбить с пути. Каменное лицо Арнольда было обращено ко мне, в глазах — ожидание экспертного заключения. Внутри меня все оборвалось, ведь я собирался совершить акт высшего предательства по отношению к своему же ремеслу.       — Ничего не значит, — произнес я, и голос мой прозвучал удивительно спокойно, обретя вдруг твердость обманщика. Я бросил клочок шерсти на землю, как нечто незначительное.       — Как так? - Арнольд нахмурился.       — Смотрите, — я указал на дерево, — высота большая, да, но посмотрите на направление. Он шел вдоль тропы, а не от нее или к ней и чесался мимоходом. Это не путь к логову, а всего лишь случайность. — я сделал паузу, глядя в глаза Арнольду, в эти холодные, недоверчивые щелочки. — Более того зверь такого размера, если бы у него было постоянное логово где-то рядом, оставлял бы куда больше следов. Вытоптанные тропы, клочья шерсти на каждом втором дереве, кости повсюду, а здесь, — я обвел рукой окружающий лес, — слишком чисто. Это подтверждает мою первую мысль о том, что у него нет логова. Он вечный странник и искать его дом совершенно бессмысленно.       Каждое слово обжигало губы горьким привкусом измены собственному знанию. Я выдавал истину за заблуждение, подкрепляя ложь крупицами правды, говорил, что он кочевник, но умалчивал, что даже у кочевника есть свои излюбленные маршруты, свои места для отдыха, которые можно вычислить. Арнольд слушал меня, не перебивая. Его тяжелый, недоверчивый взгляд впивался в меня, будто пытаясь вскрыть черепную коробку и прочесть настоящие мысли. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под одеждой. Во мне боролись страх и странное, почти экстатическое ощущение власти. Я манипулировал реальностью для него, перекраивая ее по своему усмотрению. Наконец, мой спутник медленно кивнул, скулы на его лице напряглись.       — Странник. — повторил он, пробуя это слово на вкус. В его голосе прозвучало не разочарование, а скорее мрачное уважение к хитрому противнику. — Значит, тактика меняется. Не ищем дом, а вычисляем патруль.       — Да. — выдохнул я, чувствуя, как камень сваливается с души, но на его место тут же ложится новый, еще тяжелее.       Сумерки в лесу наступали не так, как на открытой местности — не плавным переходом от дня к ночи, а серией все более густых и плотных завес. Свет не угасал, он отступал, вытесняемый наступающей из-под корней деревьев, из самой глубины чащи тьмой. Воздух стремительно терял дневное тепло, и каждый выдох уже превращался в струйку пара, призрачно белеющую в сгущающихся сумерках. Лес менял голос: дневные птицы умолкали, уступая место треску веток, шуршанию в подлеске, далекому, одинокому крику невидимой птицы. Арнольд коротко бросил:       — Время выходит.       Мы стояли на краю небольшой, поросшей молодым ельником поляны, которую я выбрал как потенциальный пункт наблюдения. Место отвечало всем критериям старого охотничьего опыта: приоткрытая площадка с подветренной стороны, чтобы наши запахи не понеслись в чащу, несколько старых, мощных елей с низко растущими ветвями, обеспечивавших естественное укрытие, и пересечение двух звериных троп, отмеченных на моей мысленной карте еще днем. Если зверь-кочевник патрулировал свои владения, такие узлы путей были для него обязательными точками контроля. Спешившись, мы привязали коней в глубине ельника, в стороне от троп, заткнув им кожаными поводьями рты, чтобы случайное ржание не выдало нас. Лошади, уставшие за день, лишь благодарно зафыркали, опустив головы. Теперь начиналась та часть работы, где требовались не копыта, а тишина. Любые слова здесь были лишними. Все мое существо превратилось в один большой, настороженный орган чувств. Я опустился на одно колено у края поляны, ладонью касаясь земли, которая уже отдавала ночным холодом. Мои глаза, привыкшие к полумраку, начали сканировать местность, переводя взгляд с ближних объектов на дальние, выхватывая малейшие аномалии в привычном лесном пейзаже.       Вычисление патруля крупного хищника — не охота на зайца, а своеобразная игра в шахматы с живым, умным и невероятно осторожным противником. Он не просто бродит где попало, его маршрут подчинен жесткой логике: контроль ресурсов, минимизация рисков, максимальный обзор. Я начал мысленно накладывать на местность слои информации, собранные за день. Ручей в полукилометре к северу, к которому сходились множество звериных троп. Хищник знает это и будет проверять подходы на наличие свежих следов потенциальной добычи. Утром мы нашли клочья шерсти на восточной границе его владений, значит, его маршрут сегодня начинался оттуда. Крупный зверь, особенно одиночка, движется чаще всего по периметру, метя границы и проверяя, не вторгся ли кто. К северу от нас гряда невысоких холмов, с их вершин открывается вид на большую часть леса. Стремление занять доминирующую высоту — инстинкт любого территориального хищника, особенно в сумерках, когда начинается активность. Ветер дул с запада, ровный и несильный, идеальный для нас, поскольку зверь, выходя с востока или севера, не учует нас заранее.       — Он будет с востока. — так же тихо сказал я Арнольду, не отрывая взгляда от тропы. — Прошел свою границу утром, сейчас завершает круг, держится подветренной стороны. Если пойдет на водопой, то выйдет вот там. — я указал на разрыв между двумя старыми соснами, где тропа поворачивала к ручью.       Арнольд молча кивнул, его рука легла на приклад карабина, висевшего на плече. Минуты ползли, растягиваясь в резиновые часы ожидания. Холод проникал под одежду, заставляя мышцы ныть. Малейшее движение, кашель, щелчок затвора и все насмарку. Я дышал медленно и глубоко, в такт с шелестом листьев над головой, слушая всем телом, улавливая малейшие изменения в симфонии леса. А вот и первый сигнал - резкий, тревожный крик сойки где-то впереди и слева. Она била тревогу, ее голос метался в ветвях. Парень напрягся, как пружина.       — Не он. — прошептал я. — Слишком близко и суетливо. Возможно, рысь или лисица. Его появление вызвало бы гробовую тишину.       Действительно, через несколько мгновений крики смолкли, лес затаился. Это был уже другой знак, гораздо более зловещий. Жизнь в лесу замирает, когда мимо проходит настоящий хозяин. Мелкие зверьки замирают в норах, птицы умолкают, прижимаясь к ветвям. Я закрыл глаза, отсекая визуальные помехи, и сосредоточился на звуковой картине. Сквозь общую гнетущую паузу я уловил едва различимый, низкочастотный звук, больше ощущаемый телом, чем ушами. Глухой, мягкий топот, почти бесшумный отскок мощной лапы от уплотненной земли. Он шел по тропе, что вела к водопою. Я медленно, сантиметр за сантиметром, повернул голову в нужном направлении. Арнольд, уловив мое движение, замер, превратившись в каменное изваяние. Я увидел его не сразу. Сначала в просвете между деревьями возникло пятно белизны, неземной, фосфоресцирующей в сумерках, затем проступили и очертания — мощная, глубокая грудь, высокие ноги. Он двигался неспешной, царственной походкой, его огромная голова была слегка опущена, ноздри вздрагивали, анализируя воздух. Он был всего в пятидесяти метрах от нас, но казался порождением другого, дикого и совершенного мира. И тут в моей голове проскочила мимолётная мысль – «А что, если это этот зверь пробрался в конюшню к Фаркасам и убил их коня?».       Волк не вышел на поляну, а остановился у самого ее края, в тени старой ели. Его бледно-голубые глаза, холодные и бездонные, как высокогорные озера, медленно скользнули по опушке. Они прошли по тому месту, где мы прятались, и мне показалось, что его взгляд на миг задержался на моей фигуре с тотальным безразличием. Он знал, что мы здесь. Он всегда это знал. Зверь простоял так, казалось, целую вечность, осматривая всё вокруг. Затем, беззвучно развернувшись, он мягко ступил обратно в чащу, и его белая шкура растворилась в тенях, словно его и не было. Только легкое колыхание ветки папоротника указало на место, где он исчез. Тишина медленно отступила, уступая место привычным ночным звукам. Я выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Мои руки дрожали.       — Вычислено. — хрипло произнес Арнольд       Я молча кивнул. Да, патруль был вычислен, маршрут понятен. Мы нашли его. И в этой страшной, профессиональной победе я потерпел свое самое сокрушительное поражение. Я нарушил обет, данный Кэтэлин, не разу не соврав Арнольду. Однако, я верил, что у меня ещё будет шанс исправить свою ошибку.                                                                      29 октября 2026       Шесть долгих, изматывающих душу дней Петер провел бок о бок с Арнольдом Фаркасом в этом проклятом лесу. Шесть дней они, словно тени, скользили меж вековых стволов, продирались через бурелом, переходили вброд ледяные ручьи, составляя карту невидимого противника. Каждый шорох, каждый треск сучка под ногой отзывался в сердце Петера ледяным эхом предательства. Он лгал так, как никогда в жизни не лгал прежде. Каждое утро, встречая на пороге своего дома невозмутимое, каменное лицо Арнольда, он давал себе клятву: сегодня он будет убедительнее, сегодня он запутает следы так, что братья никогда не найдут Владара. Он водил Арнольда по старым, давно оставленным волчьим тропам, указывал на следы, оставленные, возможно, пару недель назад, сбивал с толку, ссылаясь на игры света и тени, на шум ветра, маскирующий звуки, на непроходимые заросли, где, якобы, и нужно искать тропы зверя. Но Арнольд был не Гидеон. Его нельзя было обмануть истеричной уверенностью или увлечь погоней за призраком. Он был методичен, спокоен и проницателен, как отточенный клинок. Он не спорил, не обвинял, а просто смотрел на Петера своими холодными, аналитическими глазами, и Петер чувствовал, как под этим взглядом его ложь становится хрупкой, как стекло.       Вот они стоят на краю глубокого оврага. Петер, с дрожью в коленях, показывает куда-то в сторону от свежего, едва заметного ему самому отпечатка могучей лапы.       — Кажется, тут он спускался вниз, дня три назад. Тропа старая.       Арнольд молча смотрит на указанное место, затем его взгляд медленно, неспешно скользит по краю оврага и останавливается на том самом, настоящем следе. Он не говорит ничего, только подходит, опускается на одно колено и проводит пальцем в кожаной перчатке по едва заметной вмятине на влажной земле.       — Интересно. — его голос ровен и тих, но в нем слышится сталь. — След гораздо свежее и ведет не туда, куда вы указываете, Петер. Вы, как опытный следопыт, должны были это заметить. Странная оплошность.       Или другой раз. Петер, пытаясь выиграть время, настаивает на сложном, окольном маршруте через топь.       — Прямой путь опасен, можно провалиться, а здесь, глядите, кажется, есть проход.       Арнольд стоит неподвижно, его взгляд устремлен на прямую, как стрела, тропу, протоптанную копытами оленей и отмеченную тем же знакомым, жутким отпечатком.       — Топь здесь летом пересыхает почти полностью, — произносит он, и в его голосе нет упрека, лишь констатация факта, — а этот «проход», который вы видите, ведет в глухую чащобу, где не ступала ничья лапа последние годы. Вы что-то путаете, герр Ловецкий. Давайте проверим еще раз вашу карту.       И Петер, сжимая в потных пальцах карандаш, с горьким привкусом стыда и страха, вынужден был «замечать» свою «ошибку» и вести Арнольда по верному пути. Это была изощренная пытка. Он чувствовал себя марионеткой, чьи нити постепенно перехватывала твердая, неумолимая рука Арнольда. Он врал, но ему приходилось врать правдиво, подбирая ложь так, чтобы она была хоть сколько-нибудь похожа на правду, лишь бы не зародить в том ледяном сознании окончательных и бесповоротных сомнений. Он предавал Кэтэлин с каждым верным штрихом на карте, с каждым уступленным Арнольду маршрутом. И вот настал шестой день. Они стояли на высоком холме, с которого открывался вид на сердце леса — глухую, почти непроходимую чащу вокруг светящегося дуба, того самого места, где Петер впервые увидел мраморную Кэтэлин и белого волка. Карта была закончена. На ней увы, лежала жесткая, неумолимая логика передвижений волка. Петер сделал все, что мог, чтобы сбить Арнольда с толку, но финальная схема, вычерченная его же рукой, была убийственно точной. Она, как паутина, сходилась к одной точке. Арнольд взял карту, свернул ее в тугой рулон и перевязал кожаным шнурком. Он повернулся к Петеру. Сумерки сгущались, окрашивая лес в сизые, лиловые тона. В его глазах не было ни торжества, ни подозрения, лишь удовлетворение.       — Работа завершена. — произнес он. — Вы сделали все, что могли и даже больше.       Эти слова «и даже больше» прозвучали для Петера как приговор. Он сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       — Я просто выполнял то, о чем вы просили.       — Именно, — Арнольд кивнул, взгляд скользнул по изможденному, заросшему щетиной лицу Петера, — и мы это ценим. Без вашего опыта и усердия нам пришлось бы потратить на это недели. Вы сэкономили нам бесценное время.       Они молча шли обратно к окраине леса, где были оставлены лошади. У самой опушки, прежде чем сесть в седло, Арнольд остановился и повернулся к Петеру.       — Послезавтра вечером, — сказал он, и его голос прозвучал с необычной, почти торжественной интонацией, — мы с Гидеоном придем к вам, чтобы вознаградить за проделанную работу. Вы заслужили не только плату, но и нашу признательность.       Он не улыбнулся, но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что заставило кровь Петера похолодеть. Это не была благодарность, а предвкушение развязки.       — Не стоит благодарности. — прошептал Петер, с трудом находя силы говорить. — Я просто помог, как мог.       — Вы помогли, — согласился Арнольд, — больше, чем можете представить. До завтра, герр Ловецкий.       Он легко вскочил в седло, взял за повод коня Петера, повернул своего рысью и направился в сторону усадьбы Фаркасов, скрывшись в сгущающейся тьме, оставляя Петера в одиночестве. Он стоял, слушая, как затихает стук копыт, и смотрел на темный, безмолвный лес, и понимая, что своим трудом, своим вынужденным предательством, собственноручно подписал смертный приговор тому, кого поклялся защитить. Горечь и отчаяние подступили к горлу, такими острыми, что он чуть не закричал. Он чувствовал себя не просто предателем, а пешкой, которую использовали и отбросили в самой страшной игре, правил которой он до сих пор не понимал. И их «вознаграждение», висело над ним дамокловым мечом, суля не награду, а расплату за содеянное.       ***       Луна, бледная владычица ночи, плыла в бездонном бархате небес, утопая в хороводах холодных звезд. Ее серебристый, призрачный свет струился сквозь высокое окно спальни, отбрасывая на пол причудливые узоры, похожие на кружева, сплетенные руками невидимых духов. В этом мертвенном, но прекрасном сиянии покоилась Кэтэлин. Спальня была огромной и почти пустынной; массивная дубовая кровать с балдахином из струящегося темного шелка укрывала девушку от всего. Она спала и сон ее был глубок и сладок, подобный погружению в воды тихой, безмятежной лагуны. Ее темные волосы, распущенные по белоснежной наволочке, были подобны реке ночи, изливающейся на нетронутые снега. Длинные, темные ресницы отбрасывали легкие тени на бледные, совершенные щеки, а губы, чуть приоткрытые в беззвучном вздохе, хранили тайну ее грез. Одна рука покоилась под щекой, другая — на груди, где под тонкой тканью ночной сорочки мерно вздымалось дыхание. Она была воплощением невинности и покоя, хрупкая ваза, хранящая пламя жизни, защищенная от бурь внешнего мира сном.       И вот, в этой торжественной тишине, воздух в дальнем углу комнаты, куда не достигал лунный луч, начал меняться. Он сгустился, заколебался, словно нагретый воздух над раскаленными камнями. Из самой субстанции мрака, из теней, что становились все плотнее и глубже, начал медленно проявляться силуэт. Сначала это была лишь дымка, игра света и тени, но постепенно она обрела форму — высокую, статную, исполненную нечеловеческого достоинства. Это был Владар. Он ступил вперед, и лунный свет упал на него, но свет этот вел себя странно: не озарял, а, казалось, струился по нему, подчиняясь его воле. Он был одет в плащ темнее полночного неба, его лицо было поразительно красивым и одновременно пугающим — резкие, словно высеченные из мрамора черты, высокие скулы, твердый подбородок, короткие белые волосы, черные как крыло ворона, отливали синевой. В глазах плескалась сама вечность: в их глубине мерцали далекие звезды, рождались и гасли туманности, и сквозила бездна времен, в них читалась нечеловеческая мудрость и тихая, всепоглощающая печаль.       Он приблизился к ложу бесшумно, не оставляя следов на холодном каменном полу. Его движение было подобно скольжению тени, плавному и невесомому. Он остановился у кровати, и его взгляд, полный той звездной грусти, упал на спящую. В нем не было алчности или дикой страсти, лишь бесконечное, благоговейное любопытство и та давняя, пронзительная нежность, что зрела в его одинокой душе веками. Медленно, почти с робостью, он опустился на колени у изголовья. Лунный свет, повинуясь ему, мягко озарил лицо Кэтэлин, сделав его еще более хрупким и неземным. Он склонился и замер, всматриваясь в каждую черту, словно желая запечатлеть этот миг в вечности. Его дыхание, прохладное, с запахом далеких звезд, ночных цветов и свежего снега, коснулось ее кожи, затем, его рука поднялась, однако не решаясь коснуться ее, лишь позволил кончикам пальцев остановиться в сантиметре от ее щеки, ощущая исходящее от нее тепло, саму ауру ее жизни. Это тепло жгло его ледяную плоть сладкой болью. Наконец, он преодолел незримый барьер и пальцы, легкие как паутина, коснулись ее виска, провели по линии щеки к углу губ. Прикосновение было столь нежным, что могло бы разбудить не ее, но саму душу, дремавшую в ее теле. Мужчина видел, как под его прикосновением вздрогнули ее веки, длинные ресницы затрепетали, словно крылья ночной бабочки, дыхание на миг прервалось, затем стало глубже. Она не просыпалась, но ее сон становился иным, окрашенным его присутствием. Ее подсознание, ее душа узнали его. Владар наклонился еще ниже. Его губы, холодные, но полные невысказанных слов и обетов, коснулись ее пальцев, лежащих на груди. Он чувствовал под ними спокойный, но мощный ритм ее сердца — барабан, отбивающий такт ее такой дорогой ему жизни. Затем его губы переместились к ее закрытым векам. Жрец целовал их с бесконечным благоговением, словно прикасаясь к самым сокровенным вратам, за которыми таился свет ее сознания.       И тогда произошло истинное чудо. Лунный свет вокруг них вспыхнул, превратившись в «зеркальный свет», тени ночи отступили, рассеянные этим внезапным сиянием, исходящим от их близости. Комната заполнилась мягким, фосфоресцирующим свечением, в котором каждый предмет обрел идеальную, кристальную ясность. В этом свете лицо Кэтэлин казалось высеченным из живого перламутра. И она, повинуясь этому свету, его прикосновениям, дрогнула в ответ, ее веки медленно поднялись. В них не было страха, не было смятения, было лишь медленное, величественное пробуждение, подобное раскрытию ночного цветка под первыми звездами. Ее глаза, огромные и темные, как само море в безлунную ночь, встретились с его бездонными, звездными очами. Ее милые уста тронула улыбка, ясная, полная безмолвного узнавания и безграничного доверия. Мужчина видел, как ее душа откликается на его зов. Ранее он уже спешил за ней в глубины сна, но теперь вел ее к пробуждению, к осознанию их связи. Его присутствие опаляло душу Кэтэлин тем священным жаром, что пробуждает к жизни самые потаенные струны бытия.       ***       Первые лучи утра были похожи на тусклое, разбавленное молоко. Они бессильно цеплялись за плотную пелену облаков, не в силах пробить ее и озарить землю по-настоящему. Не свет, а его бледная, унылая пародия просачивалась в комнату Кэтэлин, окрашивая стены в оттенки свинца и пепла. Воздух в спальне был спертым, тяжелым, будто пропитанным испарениями не случившейся ночи и тревожных, бессонных дум. Она не спала с момента появления Владара, вообще не смыкала глаз. Всю ночь она простояла у окна, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник, вглядываясь в спящий, темный лес, что раскинулся за границей усадьбы. Ее тело, еще несколько часов назад трепетавшее от прикосновений вечности, теперь было пустым и выгоревшим изнутри, словно пепелище после пожара. В висках стучала усталость, но разум, обостренный до болезненной остроты, продолжал метаться, возвращаясь к тому, что произошло, к тени, пришедшей из ночи, к холоду, что обжег губы, к свету, что родился в глубине его звездных очей. Это было реально настолько, что каждый нерв в ее теле все еще пел от того прикосновения, однако с наступлением утра реальность эта начала покрываться трещинами, как изморозь на стекле под первым дыханием дня. Было ли это? Не сон ли? Не наваждение ли, порожденное ее тоской по иной, нежели эта, жизни?       Дверь в ее спальню отворилась без стука. Резко, с громким скрипом, нарушая хрупкую тишину. На пороге стоял Гидеон. Он был небрежно одет, в просторной рубашке с расстегнутым воротом, на лице сияла странная, торжествующая улыбка. Он словно пожирал какой-то секрет, сладкий и пикантный, и едва мог сдержать его в себе.       — Вставай, дорогая! — его голос прозвучал слишком громко и жизнерадостно для этого унылого утра. — День обещает быть великолепным!       Кэтэлин не обернулась. Она лишь сильнее впилась пальцами в камень, чувствуя, как ее плечи непроизвольно сжались от этого вторжения. Она продолжала смотреть в окно, на серый, безрадостный лес, пытаясь найти в его очертаниях подтверждение ночной магии.       — Я уже давно не сплю. — тихо, без интонации, бросила она ему в пространство.       Шаги Гидеона прозвучали за ее спиной, тяжелые, уверенные. Он подошел вплотную, чтобы она смогла почувствовать исходящее от него тепло, запах кожи, табака и чего-то острого.       — Не спала? — усмехнулся он. — Мечтала, значит? О чем же? О конце?       Он не ждал ответа. Его руки скользнули сзади вокруг ее талии, обвили ее, притягивая к себе. Прикосновение было властным, собственническим. Ее тело, еще хранившее память о ледяной нежности Владара, вздрогнуло и застыло, как каменное. Мурашки омерзения побежали по коже.       — Отпусти меня, Гидеон. — ее голос прозвучал ровно, но в нем уже задрожала стальная струна.       — А что такого? — он прошелся губами по ее оголенному плечу, и она сглотнула комок тошноты. — Разве брат не может обнять свою единственную, хоть и названную, сестру? Особенно в такое утро? У меня столько планов! Сегодня Арнольд окончательно выяснит и уже завтра мы поймаем Владара и отблагодарим Петера.       - Отблагодарим? И как же? – Кэтэлин приготовилась к укусу. – Интересно, а он знает о том, на кого охотится? Знает хотя бы в каком месте?       - Нет, он ничего не знает. – усмехнулся парень.       Он чему-то рад. Чему-то ужасному. Она знала эту его радость, которая всегда предвещала боль, жестокость, разрушение. Девушка попыталась вырваться, сделав резкое движение, чтобы высвободить руки, но его хватка лишь усилилась, став железной. Его пальцы впились ей в ребра, причиняя физическую боль.       — Я сказала, отпусти! — ее голос сорвался, в нем впервые прозвучала паника.       — Успокойся. — Гидеон прошептал ей в волосы, улыбка чувствовалась в каждом слове. — Ты всегда так нервничаешь. Расслабься. Разве тебе не интересно, что я задумал?       Его спокойствие, эта уверенная, почти ласковая тирания, довела ее до кипения. Та самая струна, что была натянута с момента его прихода, лопнула.       — Отпусти! — это был уже не крик, а визг, полный животного ужаса и ярости. Она забилась в его руках, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Она рванулась, пытаясь ударить его головой, локтями, всем, чем можно.       Но ее истерика, казалось, лишь раззадорила его. Он смеялся, тихим, довольным смехом, продолжая сжимать ее, и боль в ее боках становилась невыносимой. Ее крики, ее попытки вырваться были для него игрой, подтверждением его власти.       — Ну, ну, успокойся, дикарка. — он цепко держал ее, не давая вырваться.       Тогда она, не помня себя от бессильной ярости, резко откинула голову назад, пытаясь ударить его по лицу затылком, но парень увернулся.       - Ты не понимаешь! Не понимаешь, что это неправильно! Но ты уже не остановишь своего отца! Ты не в силах остановить это! Я просто… просто возьму ружьё и … А!       В тот же миг, одной рукой все так же сковывая ее, он другую свою руку всё же убрал. Гидеон не стал бить ее кулаком, ведь это было бы слишком грубо по отношению к даме. Его раскрытая ладонь со всей силы обожгла ее щеку. Голова ее дернулась в сторону, в ушах зазвенело. Слезы боли и унижения брызнули из глаз сами собой. Кэтэлин застыла на секунду, оглушенная, а он, не меняя выражения лица, все с той же ужасающей, спокойной улыбкой, нанес второй удар с другой стороны. Боль была острой и жгучей. На ее бледной коже проступили алые следы его пальцев. Истерика в ней мгновенно утихла, сменившись леденящим, парализующим шоком. Она перестала вырываться, просто стояла, дрожа всем телом, глотая воздух и не в силах издать ни звука. Слезы текли по ее лицу беззвучными ручьями, смешиваясь с жаром залитых щек. Гидеон наклонился к ее уху.       — Вот видишь, как все просто? Тишина. — Он разжал объятия, позволив ей сделать шаг вперед, но не отпуская окончательно, держа за плечо. — Я терпеть не могу твои истерики, Кэтэлин. Они мне портят настроение, а сегодня у меня такой прекрасный день.       Ее взгляд снова устремился в окно, но теперь она уже не видела леса, а видела лишь свое собственное отражение в стекле, искаженное болью и слезами лицо, и его фигуру за спиной, довольную и улыбающуюся.       — Теперь приведи себя в порядок, — его тон стал деловым, будто ничего и не произошло, — и спускайся вниз. Завтрак ждет.       Он похлопал ее по плечу, как собаку, и, насвистывая какой-то веселый мотивчик, вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Кэтэлин медленно, как автомат, подняла руку и прикоснулась пальцами к пылающей щеке. Тогда, когда шаги Гидеона затихли в глубине коридора, ее тело отозвалось на насилие с новой, приторной остротой. На языке, прилипшем к нёбу, она почувствовала знакомый металлический привкус, горячий и соленый. Девушка провела тыльной стороной ладони по губам, и на кожу лег мазок алой, жидкой крови, которая пошла изо рта, вероятно, от того, что при ударе ее зубы с силой сдавили нежную слизистую внутри щеки. Одновременно она ощутила легкое, теплое течение из ноздри. Тонкая алая ниточка выступила у нее под носом и медленно поползла вниз, к губе, смешиваясь с кровью изо рта и слезами на ее лице. Кэтэлин стояла, не двигаясь, чувствуя, как алая влага медленно стекает с ее подбородка, капая на белую ткань ночной сорочки, растекаясь маленькими, уродливыми розами.       Она переоделась, умылась и спустилась вниз в гостиную. Гидеон развалился на диване, перед ним на кофейном столике остывали блинчики.       — И знаешь, о чем я сейчас думаю? – произнёс он не оборачиваясь к лестнице. - Мне будет тебя не хватать. Вот такой. — его взгляд скользнул по ее лицу, волосам, хрупким плечам. — Этой оболочки, этой… человеческой нежности. Твоих истерик, слез, страха, ведь в них есть своя прелесть, свое очарование. - он выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, что пугал ее больше всего. — Но это лишь временная форма. Скоро мир изменится, и мы встретимся с тобой вновь уже другими, древнеподобными, как и наши Боги, сильными, как ураган. Мы будем теми, кем должны были стать всегда. Не стоит тебе брать в руки ружьё, потерпи еще немного, милая. Скоро все кончится и все начнется.       Гидеон замолк и повертел в руке нераспечатанный конверт из плотной, желтоватой бумаги. Письмо это привез накануне вечером специальный курьер, и парень, узнав почерк на конверте, отложил его в сторону, словно отложил бы раскаленный уголек. Кэтэлин присела рядом и стала завтракать, заинтересованно поглядывая на этот предмет в его руках. Фаркас откинулся на спинку дивана, разорвал конверт и извлек несколько исписанных листов. Почерк был знакомым до боли — острым, угловатым, без единой лишней засечки, каждый символ выведен с холодной, безжалостной точностью. Почерк его отца. Он начал читать про себя. С первых же строк по его лицу пробежала судорога. Письмо начиналось не с приветствия, не с вопросов о здоровье или делах. Оно начиналось с упрека.       «Гидеон, я получил твое последнее донесение. Прошел ещё один месяц, а вы все еще топчетесь на месте. Эта задержка становится неприемлемой. Мое терпение не безгранично».       Гидеон ощутил, как в его висках застучал знакомый, ненавистный гнев. Он сделал глоток кофе из стоявшей рядом чашки и стал читать дальше. Даниэль скрупулезно, с убийственной логикой, разбирал каждый их шаг, каждое принятое решение, находя в них лишь слабость и промедление. «Ваша тактика наблюдения наивна. Покупка лошадей — разумный ход, но зачем было тратить время на ожидание? Купили бы сразу, как сдохли те. Вы играете с этим зверем, вместо того чтобы действовать. Он не дичь для вашей забавы, Гидеон, а цель, единственная и конечная. Помни об этом».       Слова отца были как плети. Каждое предложение било по самолюбию, по той самой уверенности, с которой Гидеон действовал здесь, вдали от родительского ока. Он чувствовал себя мальчишкой, которого отчитывают за неудачно выполненное поручение. И тогда, в середине письма, его взгляд упал на фразу, которая заставила его сжать чашку так, что костяшки пальцев побелели. Даниэль писал: «Ускорьте процесс. С моей стороны все подготовлено. Жду результата к концу лунного цикла. Не подведите».       И все? Больше ни слова. Ни единой строчки, в которой бы он спросил: «Как вы?» «Как здоровье Арнольда?» «Как поживает Кэтэлин?». Ни намека на человеческое участие, на отцовскую заботу, пусть даже фальшивую. Они с Арнольдом были для него лишь инструментами, двумя руками, которые должны были дотянуться и схватить то, что было нужно Даниэлю, двумя клинками, которые должны были поразить цель, но не сыновьями. Никогда — сыновьями. В груди у Гидеона закипела ядовитая, старая обида. Он откинул голову на спинку, закрыв глаза, и перед ним всплыли образы детства. Никогда похвалы, никогда одобрения, лишь критика, лишь требования быть лучше, сильнее, быстрее, лишь холодные, оценивающие взгляды и бесконечные уроки того, как держать оружие, как читать следы, как убивать. Любовь? Она была условной наградой, которую можно было заслужить только безупречным результатом. И они с Арнольдом верили в это, они стремились к этому, как к единственному источнику тепла в ледяном мире их отца. Парень с силой поставил чашку на стол, едва не разбив фарфор. Гнев на отца, глухой и беспомощный, смешивался с яростью на самого себя за то, что эта старая рана все еще может болеть, что ему все еще не все равно. И тогда его взгляд, искавший точку опоры в этом хаосе чувств, нашел ее, сидевшую рядом, укутавшуюся в плед, уже разделавшуюся с завтраком и читавшую книгу в красивом переплёте.       Он смотрел на нее, и буря внутри него начала понемногу стихать. Гидеон думал о словах отца, о его нетерпении. «Мы его поймаем, отец, — мысленно бросил он в пространство, глядя на пламя в камине. — Мы сделаем все, как ты хочешь. Мы всегда делали все, как ты хотел». Однако, сейчас, в тишине кабинета, это достижение казалось ему пустым. Поймать волка, выполнить миссию — это было нужно Даниэлю. А что было нужно ему, Гидеону? Услышать в очередной раз сухое «хорошо сделано»? Получить следующее задание? Крутиться в этой бесконечной колесе, пытаясь заслужить то, чего не могла дать холодная, расчетливая душа его отца?       Его взгляд снова вернулся к Кэтэлин. Вот она — его настоящая цель. Нет, он имел в виду не Жрицу, а их будущее, о котором он говорил ей утром. Мир, в котором не будет места тирании людям, ведь их вовсе не будет. Петохталрейн будет восседать на Чёрном Троне Хаоса вместо Азатота, который пускает слюни, пребывая в вечном сне. Петохталрейн будет управлять космосом и подвергать тирании всех тех, кто не встал на Его сторону.       — Что ты читаешь? — тихо спросил он, его голос прозвучал хрипло от невысказанных эмоций.       Она медленно закрыла книгу, показывая ему переплет.       — «Мельмот скиталец». — так же тихо ответила она, опуская взгляд.       Он, о чём-то задумавшись, протянул руку и провел пальцами по корешку книги, а затем — по ее пальцам, сжимавшим переплет. Она замерла, но не отдернула руку. В тишине комнаты, под убаюкивающий треск огня, Гидеон почувствовал странное умиротворение. Письмо отца лежало на столе, как обвинение, но здесь, рядом с ней, это обвинение теряло свою силу. Он знал, что на правильном пути. Его путь. Не путь Даниэля. И очень скоро, когда все свершится, отцу придется смириться с тем, что его инструменты обрели собственную волю и намерены выковать себе иную судьбу, а пока что ему было достаточно просто сидеть здесь и ждать новостей от Арнольда.       - Родная, подумай-ка вот над чем. Ты прекрасно знаешь, что Жрец – частичка Бога, которую Тот отправил в мир для выполнения своего предназначения. Мы служим своим Повелителям, ведь наши души Им принадлежат. Боги ведут нас по определённому пути. Если так, то судьба Владара – помочь Даниэлю. Зачем же ему тогда бегать от нас? Он либо предаёт своего Покровителя и Отца, отказываясь исполнить Его Волю, либо… это вовсе не его судьба и он делает всё верно. Я не понимаю… Каковы же твои мысли?       - Не знаю. – тихо ответила она, смотря в одну точку перед собой. – Думаю, что вы поймаете его и нам не придётся думать над такими вещами.