6. Просто исчезну как тень, и ничего не будет

      31 октября 2026       Последние остатки сна, те беспокойные видения, что кружили в предрассветном мраке, медленно отступали. Я открыл глаза, и взгляд мой утонул в потолке, почерневшем от времени и сырости, где узоры из трещин складывались в причудливые, укоряющие лики. Утро вползало в комнату сероватым, разбавленным сиянием, что бессильно барахталось в плотной пелене облаков за окном. Словно подчиняясь незримому механизму, заведенному годами одиноких утренних пробуждений, я отбросил грубое одеяло. Холодный воздух ожогом прошелся по коже, заставив мурашки побежать по телу, ступни коснулись шершавых, ледяных досок пола, и знакомое содрогание, смесь отвращения и покорности, пронзило меня с пят до макушки. Эта рутина была моим якорем, единственным, что еще связывало меня с миром живых, с миром, где существовали простые, понятные вещи: умывание, одевание, варка кофе. Плеснув воду на лицо, я вздрогнул не столько от холода, сколько от щемящей грубости этого соприкосновения, возвращавшего бренное тело к его земному предназначению. Одежда легла на плечи саваном, каждая грубая нить напоминала о петле, что медленно, но верно затягивалась на моей шее. Спустившись в кухню, я оказался в царстве полумрака и затхлой прохлады. Мысли о растопке печи вызвали лишь горькую усмешку — разве мог я, оскверненный предательством, рождать очищающее пламя? Мои руки, дрожащие и неуверенные, принялись за приготовление кофе. Скрип ручной мельницы дробил тишину, словно кости некогда живых существ, а горький аромат, плывущий по комнате, не в силах был перебить въевшийся в стены запах тоски и грядущего возмездия.       Я стоял у окна, приникнув к холодному стеклу лбом, и наблюдал, как за его пределами мир медленно и безразлично пробуждается. Сосны, темные и безмолвные, как каменные стражи, лишь изредка шевелили своими иглистыми ветвями, туман, призрачный и влажный, все еще цеплялся за землю. В этой гробовой, неестественной тишине я пытался найти крупицу утешения, но душа моя была пуста, как высохший колодец. И вдруг тишину разрезал звук, негромкий, но отчетливый твердый стук. Непосредственно в дверь дома. Сердце мое, до этого бившееся глухо и устало, словно загнанный зверь в клетке, вдруг рванулось в бешеной, неистовой пляске, ударяя в ребра, в горло, в виски. Ледяная волна страха прокатилась по спине, сковывая члены, вытесняя воздух из легких. Они пришли! Я замер, превратившись в слух, в одно большое, трепещущее ухо. Стук. Стук. Он повторялся с мертвенной, неумолимой регулярностью. Каждый удар отдавался в моем существе раскаленным молотом, вбивающим гвоздь в крышку моего гроба. Инстинкт кричал — спрятаться, притвориться, что меня нет дома, не отвечать, но ноги, будто движимые чужой волей, понесли меня к двери. Рука, холодная и влажная, сама потянулась к щеколде… Калитка! Я отчетливо, до мельчайшей детали, помнил, как вчера вечером, вернувшись от Розарии, повернул тяжелый, заржавевший ключ в замке калитки, вдвинул на место массивную деревянную задвижку. Это была отчаянная попытка возвести хоть какую-то преграду между моим жалким убежищем и враждебным миром, населенным безумцами. Калитка была заперта. Наглухо.       Значит тот, кто стучит в мою дверь, уже здесь, на моей территории. Он проник сюда бесшумно, незаметно, словно тень, переступившая порог без приглашения. Эта мысль была страшнее любой явной угрозы. Она означала, что мои укрепления ничто, мое укрытие иллюзия. Тогда, как отдаленное эхо, в памяти моей всплыли слова Арнольда, произнесенные его глуховатым, лишенным эмоций голосом: «…мы с Гидеоном придем к вам, чтобы вознаградить за проделанную работу. Вы заслужили не только плату, но и нашу признательность». «Вознаграждение». Слово это прозвучало в моем сознании с леденящей душой иронией. Какая плата могла ждать меня? Их «признательность»? От этих людей она пахла кровью и порохом. Нет, эта «награда» висела над моей головой дамокловым мечом, и ее клинок был отточен на жестокости Гидеона и холодном расчете Арнольда.       Стук прекратился, наступила тишина, еще более зловещая, чем сам звук, густая, тягучая, наполненная незримым присутствием за тонкой деревянной преградой. Они ждали, когда я открою дверь и приму свою участь, будь то расплата за обман или та самая «награда». Я стоял, вцепившись пальцами в косяк, чувствуя, как дрожь, зародившись глубоко внутри, мелкими волнами растекается по всему телу. Каждая молекула его вибрировала от напряжения в прихожей. Моя рука, холодная и влажная, медленно, с противным скрежетом, повернула щеколду. Еще одно усилие, еще один миг сопротивления, и я потянул дверь на себя.       На пороге, заполняя собой все пространство, стояли они. Два силуэта, два воплощения одного и того же леденящего душу принципа. Арнольд впереди, а позади него, чуть склонив голову набок, притаился Гидеон. На его губах играла та самая, знакомая мне до тошноты, ухмылка — язвительная, хищная, полная предвкушения. Его глаза, бледные и пронзительные, сверкали в полумраке лихорадочным блеском, словно два осколка льда, поймавших отблеск адского пламени.       — Герр Ловецкий, — голос Арнольда прозвучал приглушенно и ровно, без тени приветствия, — мы по долгу службы.       «Какой ещё к чертям службы?»       Они не ждали приглашения. Еще я не успел вымолвить и слова, как Арнольд плавным, неотвратимым движением переступил порог моего дома. Его плечо легонько задело меня, отбрасывая вглубь прихожей, и этого легкого касания хватило, чтобы по спине пробежала ледяная дрожь бессилия. Вслед за ним, словно тень, скользнул Гидеон, на ходу окидывая мою скромную обитель насмешливым взглядом.       — В прошлый раз не раз не разглядел как у Вас тут уютненько, — прошипел он, и в его голосе звенела фальшивая, слащавая нота, — прямо гнездышко. Настоящий следопыт ценит уединение, я понимаю.       Они двигались согласованно, как хищники, загоняющие добычу. Мои ноги, ватные и непослушные, попятились назад, подчиняясь их немому давлению. Пятой я задел ножку старого стула, едва не упал, и этот момент слабости лишь распалил их. Они мягко, но неумолимо вытеснили меня из прихожей в гостиную, ту самую комнату, где когда-то пахло хлебом и покоем, а теперь витал лишь дух моей обреченности.       Гостиная поглотила нас, сумрак здесь был гуще, тяжелее. Они не сели. Арнольд встал у выхода, заблокировав его своей могучей фигурой, Гидеон же, не спеша, прошелся по комнате, его пальцы скользнули по корешкам книг на полке, по пыльной поверхности стола.       — Мы пришли оказать тебе услугу, Петер. Как и договаривались, — начал Гидеон, поворачиваясь ко мне, его голос звучал почти ласково, что было страшнее любого крика, — последнюю услугу. Ты ведь понимаешь, в каком долгу перед тобой мы остались.       Сердце мое упало, превратилось в комок ледяного свинца. Я молчал, не в силах издать ни звука, чувствуя, как подкашиваются колени.       — Твоя работа… твоя карта… — Гидеон качнул головой, делая вид, что подбирает слова, — настоящее искусство. Благодаря тебе мы нашли логово. - он подошел ко мне вплотную, глаза впились в меня, не моргая. — И мы благодарны, Петер. Искренне, глубоко. — его рука плавным, почти небрежным движением скользнула за пояс и в следующее мгновение в его пальцах вспыхнул отблеск тусклого света — длинный, узкий охотничий нож. Лезвие его, отточенное до бритвенной остроты, казалось, впитывало в себя весь скудный свет комнаты, холодно поблескивая, как глаз нежити. — Так искренне, что хотим избавить тебя от всех будущих тревог, от всех вопросов, от тяжести знаний, что ты несешь в своей жалкой, мятущейся душе. - он констатировал, в его голосе звучала почти что отеческая забота, от которой кровь стыла в жилах. — Ты видел слишком много, мой добрый сосед. — тихо, с притворной грустью, продолжал он, медленно вращая нож перед моим лицом. Я видел отражение собственного искаженного ужасом лика в полированной стали. — Нашу маленькую… семейную тайну, наши скромные охотничьи забавы, наши планы. Мир, который ты знал, Петер, рушится. И на его обломках взойдет нечто новое, великое и ужасное, а столь хрупкому, столь человечному созданию, как ты, в нем нет места.       Он шагнул еще ближе. Лезвие холодком коснулось моего подбородка, заставив меня откинуть голову.       — Это милосердие, Петер. — прошептал Гидеон, и его дыхание, горячее и сладковатое, обожгло мою кожу. — Поверь мне, это куда лучше, чем то, что ждет других. Это наша благодарность, истинная благодарность за твою бесценную помощь.       Я стоял, прижатый к стене, не в силах пошевелиться, не в силах издать ни звука. Глазами, полными безмолвного ужаса, я смотрел на лезвие, на его улыбающееся лицо, на неподвижную фигуру Арнольда у двери. И понимал, что это и есть та самая «услуга». Та самая «награда». Финал, к которому вели все мои сомнения, весь мой страх. Сознание мое внезапно застыло, превратилось в кристально чистый, леденящий осколок реальности. Я увидел все с непостижимой ясностью: пылинки, танцующие в луче света, просочившемся сквозь грязное окно, искаженную маску сладострастного усердия на лице Гидеона. И в этой пронзительной, предсмертной ясности не осталось места страху, осталась лишь горькая, всепоглощающая горечь провала.       Первый удар был подобен вспышке ослепительно-белого, беззвучного света. Острая, жгучая боль вонзилась ниже ключицы, не криком, а стоном вырываясь из моих губ. Это был удар по самой возможности искупления.       «Не помог». — прошептал во мне незримый свидетель.       Второй удар, третий — методичные, точные. Гидеон не просто наносил раны, он совершал ритуал, вгрызаясь сталью в плоть, как в податливую глину. Каждое погружение лезвия сопровождалось каким-то животным, сдавленным рычанием, вырывавшимся из его груди. Я почувствовал, как тепло разливается по груди, пропитывает рубашку, становится липким и тяжелым.       «Кэтэлин…»       Четвертый, пятый, шестой. Боль уже не была локализованной, она превратилась в огненный океан, в котором тонуло мое тело. Ноги подкосились, и я рухнул на скрипучие половицы, ударившись затылком о край ножки стола. Пыль с пола взметнулась облаком, забиваясь в нос, смешиваясь с медным привкусом крови на губах. Гидеон, не прерывая своего страшного труда, опустился на колени рядом, его тень накрыла меня, как саван.       «Обещание… Я обещал…»       Седьмой, восьмой, девятый. Лезвие входило с противным, чавкающим звуком, и я слышал его скрежет о собственные ребра. Мир сузился до его лица, до этих безумных глаз, до конвульсивно подергивающихся уголков губ. Я уже не чувствовал отдельных ударов, лишь одно сплошное, пульсирующее алое мучение, но разум, странным и ужасным образом, оставался ясен.       «Прости…»       Десятый, одиннадцатый, двенадцатый. Он целился теперь в живот, в мягкие, уязвимые ткани. Внутри что-то рвалось, текло, угасало. Я пытался дышать, но вдыхал только собственную кровь, поднимающуюся по горлу, горячую и соленую. Руки мои бессильно барахтались по полу, пальцы цеплялись за пыльные доски, не находя опоры.       «Прости… меня… Кэтэлин… Я… не… сдержал… слово…»       Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Жестокость его достигла какой-то нечеловеческой, почти художественной выразительности. Он уничтожал, стирал с лица земли то, что было когда-то Петером Ловецким. Каждый удар был насмешкой над моей верой, над моим страхом, над той искоркой надежды, что теплилась в сердце после видения у костра.       «Мой цветок…»       Шестнадцать, семнадцать. Силы покидали меня. Зрение заволакивало багровой пеленой, звуки доносились как сквозь толщу воды. Я больше не видел Гидеона, не видел комнаты. Перед моим внутренним взором проплывали образы: аллея плакучих ив, склонившихся в немом укоре; поляна с сияющим дубом, где мраморная дева подарила мне свою тайну; ее печальные глаза, полные доверия, которое я не оправдал.       «Моя драгоценная…»       Она стояла передо мной в струящихся белых одеждах, ее лицо, озаренное внутренним светом, было обращено ко мне. И в ее глазах не было укора, лишь безмерная печаль. Она – сама Тьяма, что несла забвение, конец обещаниям, которые я не смог выполнить, и боли, которую не смог предотвратить. Последнее, что я почувствовал, было призрачное, прохладное касание мраморных пальцев, стирающих слезу с моей щеки. И затем — ничто.       1 ноября 2026       Мир застыл в ожидании, предрассветный час раскинулся над островом свинцовым, неподвижным покрывалом, воздух, холодный и густой обжигал легкие с каждой струйкой пара, вырывавшейся из ноздрей наших скакунов. Мы выехали с Арнольдом и Кэтэлин, и сама вселенная, казалось, смотрела на нашу маленькую, мрачную процессию с безмолвным осуждением. Мой брат восседал на своем вороном коне, а позади него, прижавшись к мощной спине, сидела Кэтэлин. Ее хрупкая фигура, закутанная в темный, простой плащ, казалась еще меньше, еще беззащитнее на фоне железной стати Арни. Руки, тонкие и бледные, едва смыкались на его поясном ремне.       Арнольд, не оборачиваясь, тронул коня, и мы погрузились в объятия леса. Каждый его поворот, каждое движение бедер, отдававшееся командою мерину, было безошибочным и уверенным, как ход часового механизма. Чаща сомкнулась за нашими спинами, словно занавес, отделяющий мир живых от царства вечных сумерек. Карта, свернутая в тугой рулон и надежно упрятанная в седельную сумку брата, была нашим единственным проводником. Я уже вчера изучил все линии и знаки.       «Владар водит нас по нитям своего плана, — думал я, глядя на широкую спину Арни. — Словно паук, плетущий последнюю, смертоносную петлю».       Путь наш пролегал вглубь острова, в самое его сердце, где солнце робело, пробиваясь сквозь сплетение вековых ветвей жалкими, позолоченными лучами. Лес менялся с каждым нашим шагом. Знакомые ельники и сосновые боры остались позади, уступив место дремучим, первозданным дебрям. Деревья здесь были покрыты бородами мха, их корни, толще человеческого тела, извивались по земле, подобно окаменевшим змеям, образуя причудливые, почти архитектурные формы. Воздух наполнился запахом влажной гнили, цветущей плоти земли и чего-то еще — острого, звериного, тревожащего кровь. Я всматривался в этот сумрачный пейзаж, и холодная тревога начинала точить мне душу. Мы двигались уже около часа, и с каждым мгновением мое внутреннее напряжение росло.       — Брат, — наконец произнёс я, нарушая гнетущее молчание, — ты отдаешь себе отчет, куда ты нас ведешь?       Арнольд не обернулся, лишь его плечи чуть заметно напряглись.— К цели, Гидеон. Разве не этого ты желал?       — Я желал найти логово, а не совершить паломничество на край света. — язвительно парировал я, подъезжая ближе. — Посмотри на карту, если не веришь своим глазам. Мы на противоположном конце острова. Черт возьми, от нашего дома до этого места километров восемь!       В этот миг мой конь, могучий мерин, чья грива была чернее моих самых мрачных мыслей, фыркнул и беспокойно встряхнул головой, словно вторя моему смятению. Я ощутил под собой, как вздрагивают его мускулы, готовые в любой миг ринуться вперед или отпрянуть назад. Он чуял то, чего еще не видели мы. Арнольд наконец замедлил ход и обернулся. Его лицо, освещенное косым лучом, пробившимся сквозь чащу, казалось высеченным из того же камня, что и окружавшие нас валуны. Лишь в глубине его глаз плясали крошечные отблески того странного, фосфоресцирующего света, что исходил от мхов и гниющих стволов.       — Он избрал это место не для удобства, а для безопасности. Здесь его не найдут, здесь он недосягаем. Владар умён, Гидеон. — его голос был глух и монотонен, словно подземный гул. — Ты сам это говорил.       — Недосягаем? — мой смех прозвучал резко и неуместно, вспугнув стайку невидимых птиц. — Для кого? Для простых смертных? Мы с тобой, брат, давно перестали быть ими. Мы его судьба, а судьба не признает расстояний.       Я перевел взгляд на Кэтэлин, которая сидела, не двигаясь, ее взгляд был устремлен куда-то вглубь чащи. Пальцы, все так же сцепленные на ремне Арнольда, были белы от напряжения. Неужели она боится? Жалеет того, на чью погибель мы направляемся с таким невозмутимым упорством?       — Что скажешь ты, сестра? — обратился я к ней, и мой голос смягчился, стал обволакивающим, ядовитым. — Не кажется ли тебе этот путь слишком долгим? Слишком преднамеренным? Будто сам лес пытается удержать нас, запутать, отвратить от заветной цели?       Она медленно повернула ко мне голову. Ее лицо в полумраке леса казалось маской из старой слоновой кости, лишь глаза горели темным, глубоким огнем.       — Я не скажу ничего, Гидеон. — прошептала она, и ее голос был подобен шелесту увядающих листьев. - Разве карта твоего брата не безошибочна?       В ее словах я уловил двойной смысл, легкую, почти неуловимую насмешку. Она играла с нами, и эта мысль зажгла во мне знакомый, сладкий огонек ярости.       — О, карта брата безупречна. — сквозь зубы процедил я. — Я не сомневаюсь в его мастерстве. Я сомневаюсь в уместности этого места. Оно слишком далеко от нас и слишком близко к скалам на противоположном конце.       Арнольд пришпорил коня, и мы поехали рысью. Тропа, по которой мы следовали, теперь едва читалась под ковром из хвои и папоротников. Она вилась между замшелыми валунами, похожими на спящих каменных великанов, и стволами деревьев, чьи кроны терялись где-то в поднебесье. Свет становился все более призрачным, зеленоватым, словно мы опускались на дно древнего океана. Воздух звенел от тишины, и лишь топот копыт наших коней нарушал это заколдованное безмолвие. Я ехал, охваченный противоречивыми чувствами. Гнев на эту дистанцию, на это неподвластное мне расстояние, смешивался с растущим, почти лихорадочным возбуждением. Мы были близки. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждым нервом. Карта Арнольда вела нас верно.       Внезапно лес оборвался, словно ножом срезанный. Словно гигантский занавес, столетиями скрывавший последний акт великой драмы, разом взметнулся вверх, открывая взору зрелище, от которого кровь застыла в жилах. Мы выехали на каменистое плато, продуваемое всеми ветрами вселенной, и перед нами предстал край мира. Земля, уставшая от тяжести лесов, здесь с крутым, отчаянным вздохом обрывалась в бездну. А там, внизу, простиралось море – не ласковое, жизнерадостное, каким я видел его когда-то в южных портах, а свинцовое, холодное, вечное. Его воды, цвета потускневшей стали, с рокотом, похожим на предсмертный хрип, бились о подножье скал, вздымая в воздух облака ледяной водяной пыли. Сам воздух звенел от этого гулкого, неумолимого ропота, пропитываясь соленым, острым дыханием пустоты. Скалы, грозные, мрачные бастионы, воздвигнутые самой природой в незапамятные времена для защиты своих последних тайн, вздымались к небу черными, шершавыми громадами, изъеденные временем и стихиями. Их вершины терялись в низко нависших, рваных облаках, и казалось, будто они подпирают собой хмурое, безрадостное небо. Ни деревца, ни травинки, лишь голый, первозданный камень, обращенный лицом к бескрайнему хаосу вод. И здесь, на этой грани между сушей и бездной, между твердью и вечным движением, приютилось логово - разлом в самой скале, зияющий провал, похожий на незаживающую рану на теле мира. Его очертания, неровные и угрожающие, напоминали раскрытую пасть неведомого монстра, готового поглотить все живое. Оттуда из непроглядной тьмы веяло древним холодом, запахом влажного камня, морской соли и чего-то дикого, гордого и бесконечно одинокого.       «Вот он… — пронеслось в моем сознании, ясное и огненное. — Его крепость, его последний рубеж».       Мой взгляд, скользя по кромке обрыва, выхватил еще один силуэт, странный и неуместный в этом царстве первобытной мощи. Прямо на краю пропасти, в тени нависающего скального выступа, стоял домик, сложенный когда-то руками человека из темного, почерневшего от времени и непогод бруса. Он был невысоким, приземистым, словно вжавшимся в землю, спасаясь от неистовства стихий. Крошечное оконце, подобное подслеповатому глазу, смотрело на бушующее море тусклым, слепым стеклом. Он стоял там, на самой границе леса и каменной пустоши, будто последний часовой покинутого форпоста, затерянный между миром живых и владениями того, кто обитал в той черной пасти скалы.       «Зимовье… — подумал я с внезапной, едкой горечью. — Кто-то пытался выжить здесь, бороться. Глупец».       — Смотри, брат. — я не удержался, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Соседи у нашего царька оказались. Человечки, наверное, пытались обжить край его империи. Интересно, надолго ли их хватило?       Арнольд, уже спешившийся, не ответил. Он стоял, недвижимый, как один из окрестных валунов, его взгляд был прикован к черному провалу логова, лицо не выражало ничего, кроме привычной, леденящей концентрации, но я знал его, знал лучше, чем самого себя. В этой каменной маске я прочел то же, что чувствовал сам, — безмолвное, почтительное признание мощи противника. Он выбирал место не для жизни, а для вечности. Тогда я повернулся к Кэтэлин. Она все еще сидела на лошади, и ее лицо, обрамленное капюшоном, было бледным, как лунный серп. Глаза, огромные и темные, были полны то ли скорби, то ли благоговения.       — Что с тобой, сестра? — спросил я, подъезжая к ней ближе. Мой голос смягчился, стал обволакивающим, ядовитым. — Тронула тебя судьба тех, кто осмелился посягнуть на покой твоего друга? Жалеешь их? Или, быть может, завидуешь? Они пытались, строили, надеялись. А чем заняты мы? Мы пришли разрушить последнее пристанище одиночества.       Она медленно перевела на меня свой взгляд. В ее глазах стояли слезы, но они не текли, лишь блестели в их темной глубине, словно звезды, тонущие в ночном море.       — Мне всё равно, Гидеон, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня сквозвой шум ветра. — Разве можно убить одиночество?       — Одиночество не умирает, глупышка, — резко парировал я, и в голосе моем вновь зазвучали стальные нотки, — только меняет хозяина. Его одиночество скоро станет нашим трофеем.       С этими словами я наконец спрыгнул с седла. Земля под ногами показалась твердой, надежной, готовой стать опорой для решающего действия. Я ощутил под пальцами шершавую, холодную кожу приклада своего карабина. Движения мои были отточены, почти ритуальны. Я снял с плеча длинный, тяжелый ствол, проверил затвор. Металл отозвался мне коротким, цепким щелчком, полным смертоносной грации. Заряд был уже в патроннике.       — Ну что, брат? — я повернулся к Арнольду. — Нашли мы его дом, карта не солгала. Теперь твой черед. Где он? В той черной пасти? Или, быть может, бродит где-то рядом, чувствуя, что гости пожаловали?       Арнольд медленно, как бы нехотя, оторвал взгляд от логова и посмотрел на меня. Его глаза были пусты.       — Он здесь. — глухо произнес он. — Я чувствую его взгляд. Он наблюдает.       Холодная струя пробежала у меня по спине. Я инстинктивно окинул взглядом скалы, темный проем пещеры, покосившийся домик. Ничего, лишь камни, ветер и вечный ропот моря, но я верил брату.       — Тогда не будем заставлять его ждать. — я снял перчатку и провел ладонью по холодному металлу ствола. Это прикосновение было сладостнее любой ласки. — Подойдем ближе, поздороваемся.       Я сделал шаг вперед, к краю пропасти, к черной пасти логова. Камень скрипел под подошвами сапог, ветер рвал плащ, пытаясь отбросить меня назад, прочь от этой священной для другого существа черты. Однако я был непоколебим, идя навстречу своей судьбе. Стоя на пороге той черной пасти, я чувствовал лишь ледяное дыхание пустоты. Глаза, напряженные до боли, не различали ничего в этой угольной тьме, что уходила вглубь скалы, словно утроба самой земли. Она была густой, осязаемой, почти вязкой, поглощающей свет и звук, оставляя лишь ощущение слепоты и глухоты. Ни шороха, ни отсвета, ни единого намека на жизнь, только мертвенная, бездонная тишь. Раздражение, острое и едкое, закипало у меня в груди. Я ненавидел эту непроницаемость, будто тьма насмехалась надо мной, скрывая то, что по праву должно было принадлежать мне.       — Арнольд! — мой голос гулко отозвался от каменных сводов, прозвучав резко и неуместно, как крик в соборе. — Сюда! Твою карту я оценил, теперь хочу оценить твой фонарь. В этом царстве ночи без твоего искусственного солнца не обойтись.       Я обернулся. Брат, закончив привязывать лошадей к скрюченному, полузасохшему деревцу, что цеплялось корнями за камни прямо на краю обрыва, теперь занимался Кэтэлин. Он помогал ей сойти с седла, его огромные, неуклюжие руки с неожиданной нежностью поддерживали ее за талию. Зрелище это вызвало во мне приступ ядовитой досады. Она ступила на каменистую почву, ее ноги чуть подкосились, и она на мгновение прижалась к его груди, ища опоры, но тут же отстранилась, сделав шаг прочь от нас обоих, и принялась осматривать округу. Ее взгляд скользил по мрачным скалам, по одинокому домику-зимовью, по хмурому небу, словно ища ответы не в той черной дыре, куда я собрался лезть, а в самом пейзаже.       — Не отходи далеко, милая. — бросил я ей, и в голосе моем прозвучала не просьба, а приказ. — Лес и скалы полны сюрпризов, не все из них тебе понравятся.       Она не удостоила меня ответом, лишь обернулась, и в ее глазах я прочел то самое непоколебимое, ледяное спокойствие, что сводило меня с ума. Она была не здесь. Ее душа витала где-то там, в туманах, в шепоте ветра, рядом с Ним. Арнольд тяжелой, мерной поступью направился ко мне. В его руке был мощный фонарь, цилиндр из черного металла, похожий на секцию подзорной трубы капитана из кошмаров.       Ослепительный, режущий глаз луч вонзился в темноту, словно кинжал, вскрывающий гнойник. Он разрезал пелену мрака, выхватывая из небытия детали, от которых кровь стыла в жилах и разум цепенел в немом ужасе. Это был гигантский естественный склеп, чьи своды терялись в клубящейся выше тьме. И он был полон. Сначала обрушился запах, ударивший в обоняние не волной, а целой стеной, физически ощутимой, плотной, как булыжник. Это был концентрированный, многослойный аромат смерти, такой насыщенный, что воздух казался сиропообразным, его приходилось жевать, а не вдыхать. Сладковато-приторная вонь разложения, как перезрелые, лопнувшие фрукты, смешивалась с едкой, тошнотворной кислинкой полупереваренного желудочного сока и содержимого разорванных кишок. Поверх этого лежал тяжелый, прогорклый дух испорченного жира и затхлый, плесневелый запах старой крови, въевшейся в камень. И над всем этим невыносимое, щекочущее ноздри зловоние гниющего мяса, в котором уже копошились невидимые в этой мгле жизни. Этот смрад обволакивал, лип к одежде, пропитывал волосы, заставляя горло сжиматься в спазматическом позыве.       А потом луч фонаря, дрожащий, как испуганное существо, пополз дальше, и я увидел источник этого ада на земле. Десятки, а возможно и сотни тел, лежавших в чудовищном, хаотичном нагромождении, образуя баррикады из плоти и костей. Здесь не было порядка, лишь слепая, безразличная ярость убийцы и неспешная, методичная работа тления. Я видел людей, а вернее, то, что от них осталось. Раздутые, почерневшие торсы, из которых сочилась бурая жижа, обнажая ребра, похожие на прутья сломанной клетки. Черепа с застывшими масками немого крика, с пустыми глазницами, в которых копошились личинки, похожие на живой, шевелящийся рис. Кисти рук с искривленными пальцами, цеплявшиеся за пустоту, словно и в агонии пытавшиеся оттолкнуть неумолимый конец. Рядом громоздились туши коров, ныне превращенные в месиво из темной шерсти, рваного мяса и белых осколков костей. Их бока были распороты одним ударом чудовищной силы, обнажая полости, заполненные черными, застывшими сгустками и бледными, желеобразными внутренностями. Из разорванных глоток свисали синеватые языки, облепленные мухами, чье гудение сливалось в один непрерывный, похоронный гимн. Далее — изюбры, благородные олени, чьи грациозные шеи были теперь переломаны, а ветвистые рога, увенчанные клочьями кожи и сухожилий, торчали из груды тел, как мертвые деревья на поле бойни. Их прекрасные, печальные глаза были выклеваны птицами, оставившими после себя лишь кровавые впадины. И повсюду кости, выбеленные временем и плотью, желтые, обглоданные, испещренные зубчатыми отметинами. Они устилали пол пещеры, хрустели и проваливались под невидимым шагом, образуя жуткий, однотонный паркет из останков. Стены ближе ко входу были украшены барельефами из запекшейся крови и размазанных внутренностей.       Мой желудок взметнулся к горлу, по спине забегали ледяные мурашки. Я почувствовал, как слюна во рту становится густой и противной.       — Великий Ктулху… — хриплый, сдавленный стон вырвался не у меня, а у Арнольда.       Я повернулся к нему. Каменное лицо, освещенное отраженным от кошмара светом, стало серым, восковым, на его лбу выступили крошечные капельки пота. Его рука с фонарем дрогнула, и луч заплясал по стенам склепа, заставляя тени уродливых останков извиваться в судорожном танце.       — Видишь, брат? — мой собственный голос прозвучал чужим, сиплым, прорвавшимся сквозь тошноту. — Видишь, как он бережет свое? Это алтарь, на котором он приносит в жертву всему миру свою ненависть.       Я заставил себя сделать шаг внутрь. Воздух стал еще гуще, запах ударил в нос с новой силой. Где-то в глубине что-то шуршало, плескалось — вероятно, вода, капающая с потолка и смешивающаяся с продуктами распада.       — Свети, черт возьми! — резко крикнул я Арнольду. — Свети мне! Я должен видеть!       Он послушно направил луч в самую глубь пещеры и там, в самом сердце этого царства смерти, я увидел нечто, что заставило мое сердце на мгновение остановиться. Ложе из десятков шкур, содранных с его жертв, сшитых воедино костями и сухожилиями в огромное, пугающее одеяло, покрытое слизью и темными пятнами. Мы вывалились из той адской утробы на свет, как утопленники, выброшенные волной на берег, но даже здесь, под холодным, свинцовым небом, в пронизывающем ветре с моря, мы не могли убежать от него. Запах смерти преследовал нас, въевшись в самые поры кожи. Я шагнул от черного зева пещеры и, не в силах держаться на ногах, почти рухнул на колючую, пожухлую траву, что тощим, желтым ковром стелилась вокруг покосившегося зимовья. Мои легкие, обожженные смрадом гниющей плоти, судорожно хватали воздух, но он не приносил облегчения. Каждый вздох казался предательством, напоминая о том сладковато-кислом ужасе, что царил в каменном чреве скалы. Перед глазами все еще стояли те картины: горы трупов, пустые глазницы, шевелящаяся масса личинок на почерневших останках. Рука, сжимавшая карабин, дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Я закатывал глаза к небу, пытаясь найти в серых, беспросветных облаках хоть каплю очищения, но находил лишь отражение собственного осквернения.       «Что за тварь… — металась во мне мысль, горячая и безумная. — Да он сама смерть, принявшая облик. Истинный Жрец Петохталрейна».       Рядом, тяжело опершись плечом о стенку зимовья, стоял Арнольд. Его обычно непроницаемое лицо было бледным, как мел, а могучие руки висели плетьми. Он дышал глубоко и шумно, и в его глазах я впервые за все наши годы увидел не просто отстраненность, а настоящий, животный ужас. Даже его железная душа не выдержала этого испытания.       — Никогда… — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Никогда я не видел ничего подобного.       — Молчи. — прошипел я, сжимая виски пальцами, пытаясь выдавить из себя те кошмарные образы. — Просто молчи.       И тогда мой взгляд упал на Кэтэлин, сидевшую на полуразрушенных ступенях крыльца того самого домика, поджав под себя ноги. Ее поза казалась неестественно спокойной, плащ сливался с прогнившими досками, а лицо, обращенное к лесу, было задумчивым и печальным. Она смотрела куда-то вдаль, в чащу, и в ее глазах не было ни страха, ни отвращения, лишь ожидание. И это ожидание оказалось провидческим.       Воздух у входа в пещеру сгустился и задрожал. Казалось, сама тьма в ее чреве сжалась, а затем извергла из себя нечто, заставившее время замереть. Из черного провала, бесшумно, как тень, отделяющаяся от ночи, вышел Он. Я подскочил с земли, забыв и тошноту, и дрожь, и все на свете. Сердце мое замерло, а затем рванулось в бешеной пляске, готовое разорвать грудную клетку.       Высокий, на полголовы выше Арнольда, мужчина с плечами, которые казались высеченными из гранита, предстал перед нами. Его торс, обнаженный по пояс, покрывали бугры мощнейших мускулов, прорисованных суровой жизнью и постоянной борьбой. Кожа его была бледной, почти фарфоровой, но не болезненной, а сияющей внутренней, ледяной силой. На нем болтались лишь лохмотья когда-то темных штанов, разорванные и выцветшие до неузнаваемости, больше похожие на звериную шкуру. Лицо приковало мой взгляд, выжигая все остальные образы. Короткие, ослепительно-белые волосы, похожие на слой инея на скале, оттеняли невероятную мужественность его черт, широкий, высокий лоб говорил о недюжинном уме и непоколебимой воле, резко очерченные скулы, сильный, твердый подбородок с легкой ямочкой выдавал упрямство и дикую, необузданную независимость. А его глаза… Боги, его глаза! Они были цвета зимней грозы, серые, как море перед штормом, и так же бездонны. В них плескалась вся холодная ярость загнанного зверя. В этих глазах не было ничего человеческого, лишь вечность, тяжелая, как свинец, и пронзительная, как ледяная игла. Он стоял, дыша ровно и глубоко, и его серые очи медленно скользнули по Арнольду, застывшему в немом оцепенении и по мне, с бешено колотящимся сердцем и рукой, судорожно сжимающей ружье. Затем, этот тяжёлый взгляд нашел Кэтэлин. Она подняла голову, и их взгляды встретились. В этом молчаливом диалоге, длившемся всего одно мгновение, промелькнуло признание.       — Владар… — ее шепот прозвучал так тихо, что его едва уловил слух, но в нем прозвучала вся вселенная чувств.       Имя, сорвавшееся с ее губ, ударило по мне с силой физического воздействия. Я сделал шаг вперед, выходя из оцепенения. Голос мой прозвучал хрипло, срываясь, но в нем зазвенела сталь давней ненависти и болезненного восхищения.       — Так вот ты какой… — прошипел я. – Как же ты стал человеком в Стране Снов? - он медленно перевел на меня свой взор, под которым моя уверенность поползла, как треснувший лед.       Его голос обладал приглушенной, бархатистой силой, похожей на отдаленный раскат грома за горами – тихий, но наполненный такой неумолимой мощью, что заставляет сжиматься самое сердце. В его тембре не было ни одной высокой ноты, лишь низкий, грудной регистр, колебавшийся где-то на грани слышимого и ощущаемого, как бас огромного колокола перед первым ударом.       - Тут Страна Снов и кончается. Вам, моим преследователям, должно быть известно, что её пределы – границы леса, и что только там я белый волк. – он усмехнулся, разводя руками.       - Владар, - начал я осторожно, поднимаясь на ноги, - тебе нужно пройти с нами. Соглашайся, и мне не придётся тебя ранить.       Теперь уже я усмехнулся. Этот идиот выдал мне все свои козыри в первой же фразе, рассказав, что сейчас он в своём человеческом обличие и, пока не вернётся обратно в Стану Снов, не станет обратно неуловимым и неуязвимым.       - Ранить? Не волнуйся, ты меня не ранишь. Просто не сможешь. Либо промахнёшься, либо оступишься и упадёшь, переломав ноги.       Я сдержал свой язык, утопил в душе ярость, и невозмутимо продолжил:       - Мой отец предлагает тебе весь мир, новый мир. Ты должен исполнить своё предназначение, принять свою судьбу. Вселенная твоя, лишь руку протяни.       - Чего-чего? – он подошёл ещё на пару шагов ближе. - Вы пришли в мой дом с оружием год назад, выгнали меня из собственного жилья скитаться в леса, хотите меня то ли покалечить, то ли убить, то ли надеть мешок на голову и преподнести в качестве подарка своему безумному папаше! - его крик не столько воспринимался ушами, сколько ощущался костями, проникал внутрь, в грудную клетку, и заставлял вибрировать ребра. – Я уже говорил ему тысячу раз, что не потерплю подобного отношения! Мне плевать на ваши бредни! Моё служение в другом… более мирном. Да, я пока единственный Жрец Петохталрейна на целой планете, но это не значит, что я тот, кто вам нужен. Пока ситуация не вышла из-под контроля, я советую вам уйти. Не будем продолжать конфликт, забудем и разойдёмся. - он начал обходить покосившееся зимовье широким, неторопливым шагом, держась на почтительной дистанции, но его курс явно пролегал к тому месту, где каменный мыс впивался в пенящиеся воды. Мужчина шел к скалам, к морю, словно тянулся к своим корням, к своей стихии, ища в их неприступной мощи опору против нашего вторжения.       «Серьёзно? Он вообще понимает о чём говорит?»       - Нет! Так не пойдёт! Ты пойдёшь с нами и неважно хочешь ты этого или нет!       Владар молчал, просто смотря на меня. Это спокойное, почти презрительное игнорирование взбесило меня окончательно. Адреналин, притупленный шоком, хлынул в кровь жгучей, ядовитой волной.       «Он что, думает, может просто развернуться и уйти? Уйти от меня? После всего? Нет, нет, нет. Он нужен нам. Он нужен отцу.»       — Куда? — мой голос прозвучал резко, сорвавшись с губ хриплым, незнакомым тембром. — Я не давал тебе разрешения удаляться, тварь.       Он вновь не удостоил меня ответом. Его мощная спина продолжала удаляться. Каждый его шаг, плавный и уверенный, отдавался в моем сердце новым ударом унижения. Он считал меня ничтожеством, пустым местом, пылью у своих ног. Я не помнил, как мои ноги пришли в движение. Повинуясь слепому, животному порыву, я ринулся за ним. Камни под ногами скрипели, трава хрустела. Я чувствовал, как Арнольд, наконец выйдя из оцепенения, сделал порывистое движение, но его предостерегающий крик прозвучал для меня как далекий шум прибоя. Весь мир сузился до одной точки — до этого беловолосого монстра, уходящего от меня. Я настиг его в двух шагах от края обрыва, там, где камень под ногами становился скользким от морских брызг, а воздух дрожал от грохота волн. Не думая, не рассчитывая, движимый лишь яростным желанием остановить, сломить, доказать свое превосходство, я бросился на него. Мое тело, тренированное и сильное, со всей разбегу врезалось в него. Удар пришелся в спину, чуть ниже лопаток. Я ожидал ощутить несокрушимую твердость скалы, но его мускулы поддались с обманчивой лёгкостью, погасив инерцию, а затем ответили стальной пружинистостью. Мы рухнули на землю, и мир перевернулся в хаосе камней и ярости. Я оказался сверху, на мгновение ощутив пьянящий миг мнимого преимущества. Пальцы впились в его плечи, пытаясь пригвоздить к земле, колено уперлось в поясницу. Однако лежащий ещё не был побежденным. Тело Владара, казалось, не имело слабых точек. Каждый мускул был тугой струной, каждое движение выверенным и экономичным. Он не стал тратить силы на бессмысленную борьбу. Его локоть, острый и твердый, как голень горной овцы, рванулся назад с нечеловеческой скоростью. Удар пришелся мне в ребра, и я почувствовал, как по телу разливается горячая волна боли, перехватывая дыхание. Мои пальцы ослабли на долю секунды, и этого хватило. Он перекатился подо мной с грацией большого кота, и вот уже наши позиции поменялись. Теперь он нависал надо мной, и в его серых глазах, так близко, наконец вспыхнул тот самый огонь, которого я жаждал, — холодный, безжалостный огонь ярости. Рука, тяжелая и неумолимая, как гиря, легла мне на горло, не сжимая его сразу, а просто демонстрируя свою власть, свою силу. Я пытался вырваться, бил его по бокам, по лицу, но мои удары словно разбивались о невидимый доспех. Он был буквально создал для доминирования в мире, где выживает лишь самый несокрушимый.       — Доволен? — его голос прозвучал прямо над моим лицом, и он снова был тем самым каменным шепотом, что проникал в кости. — Ты так искал встречи, ты ее получил.       Я захрипел, пытаясь вытолкнуть его, но его вес казался весом всей скалы. Бессильная ярость душила меня вернее его руки. Я проигрывал и это осознание жгло меня изнутри постыднее любого огня. Тогда, встретив мой взгляд, полный ненависти и отчаяния, он отпустил меня. Его рука разжалась, мужчина мощным, но плавным движением оттолкнулся от меня и встал на ноги, словно сбрасывая с себя назойливого щенка. Я остался лежать на камнях, давясь воздухом, униженный и разбитый. Он же стоял надомной, даже не запыхавшись, его грудь лишь чуть заметно вздымалась. Он отряхнулся, и в этом жесте была такая вселенская, неоспоримая уверенность, что я почувствовал себя букашкой.       Его взгляд снова нашел Кэтэлин. Она стояла теперь, оторвавшись от ступеней крыльца, ее руки прижаты к груди, а лицо искажено мукой, но в ее глазах не было страха за меня. В них горело предчувствие, боль и та самая, невыносимая для меня нежность. Тогда Владар поднес ко своим губам пальцы, те самые, что только что сжимали мое горло, и, не сводя с девушки своего пронзительного, серого взора, послал ей через все пространство медленный, почтительный, невесомый поцелуй. Это был жест прощания, обещания, тайного обета, понятного лишь им двоим. Прежде чем я сумел что-либо понять, сказать или сделать, он развернулся. Его спина, прямая и гордая, оказалась предо мной в последний раз, и затем, без разбега, без колебаний, с тихим достоинством падающего монарха, он шагнул в пустоту.       Я вскрикнул, поднялся на колени. Его силуэт на миг застыл на фоне свинцового неба, а затем рухнул вниз, в кипящую пену и ревущую бездну. Всплеска не было слышно. Море приняло его беззвучно, как возвращающегося домой водяного.       ***       Секунда. Всего одна секунда отделяла Гидеона от того, чтобы ринуться вслед за ним. Его тело, еще горячее от ярости и унижения борьбы, уже напряглось для прыжка в эту пенящуюся бездну. Безумие ослепляло, затуманивало рассудок одной-единственной мыслью: догнать, настигнуть, вцепиться в того, кто посмел так издевательски его отвергнуть.       — Владар! —крик, в котором смешались вся ненависть, все отчаяние и вся бессильная ярость мира, разорвал влажный воздух. Он понесся над волнами, теряясь в их грохоте, бессмысленный и жалкий.       Гидеон бросился к самому краю пропасти, впиваясь глазами в бушующую воду. Пальцы судорожно впились в мокрый камень, готовые оттолкнуться. Где он? Где?! Он искал в водоворотах хоть проблеск белой кожи, темную точку головы, любой намек на то, что он там, что еще можно его достать! Однако море хранило свою тайну, катило к берегу безразличные, свинцовые валы, скрывая в своих глубинах того, кто принадлежал ему куда больше, чем когда-либо принадлежал земле. Ни всплеска, ни пузырей воздуха, лишь вечный, насмешливый ропот. Он растворился, исчез, словно его и не было.       — Нет!       В этот миг железная хватка Арнольда сомкнулась на брате сзади, обхватив как удав грудь и отрывая от края обрыва. Гидеон рванулся, пытаясь высвободиться, рыча и изворачиваясь.       — Отпусти! — закричал он, брыкаясь, чувствуя, как безумие заливает мозг раскаленным свинцом. — Он там! Я должен его догнать! Он не уйдет! Он не уйдёт от меня!       — Опомнись, Гидеон! — голос брата прозвучал прямо у уха, негромкий, но прорезающий грохот стихии, как клинок. — Стихии ему благоволят. Он ушёл, не умер. Мы найдём его.       — Он посмел! — хрипел Гидеон так, что слезы бессилия выступили на глазах, смешиваясь с морской солью на щеках. — Он посмел посмотреть на меня так и уйти! Он должен заплатить! Должен!       Он упирался, но силы его иссякали, поглощенные волной истеричного отчаяния. Тело обмякло в тисках брата, и он просто стоял, тяжело дыша, не в силах оторвать взгляд от того места, где поглотили его волны. В груди зияла пустота, холодная и бездонная, как та пропасть перед ними.       Кэтэлин стояла в нескольких шагах от них, но смотрела не на море, не на их с Арнольдом борьбу. Ее взгляд, пристальный и острый, был устремлен вниз, в пожухлую, примятую траву у ног, ту самую, где несколько мгновений назад стоял Он. Девушка опустилась на колени в том самом месте, тонкие, бледные пальцы с нежностью, достойной прикосновения к святыне, раздвинули стебли травы, плечи вздрогнули. Она медленно подняла руку, и в ее пальцах, зажатое с благоговейной осторожностью, заискрилось нечто. Свет, исходящий от предмета, был теплым, глубинным, живым. На ладони лежало массивное, мужское, выкованное из темного, почти черного металла, который казался вписанным в саму ткань ночи, кольцо. Оправа, грубоватая и несовершенная, словно высеченная вручную, заключала в себе камень. Но какой камень! Прекрасный сверкающий рубин, из глубины которого исходил насыщенный, кроваво-алый свет, казалось, пульсирующий в такт самому сердцу мира. Он был похож на застывшую каплю драконьей крови, на вырванный из груди демона ангел, на последний отсвет заката, пойманный и обращенный в кристалл. Его грани ловили тусклый свет дня и преломляли его в десятки багровых звезд, отбрасывая на бледную кожу Кэтэлин рубиновые блики, похожие на капли крови.       Он не просто ушел, а оставил ей ключ, залог, обещание, символ той связи, что была между ними, связи, которую никто не в силах был разорвать ни пулями, ни ненавистью, ни самой смертью.