14. Смерти нет

      24 августа 2027       Катер, тяжёлый и неповоротливый, словно усталое морское животное, замер на просторе Каспия. Вокруг расстилалась водная пустыня, бескрайняя, плоская, лишённая горизонта, сливающаяся с низким свинцовым небом в единую, мертвенно-серую сферу, волны, невысокие, но упрямые, с глухим шёпотом бились о борт, покачивая судно в мерном ритме.       Даниэль Грейссман стоял на корме, прямой и недвижный, как мачта, его светлое пальто, расстёгнутое, колыхалось на порывах влажного ветра, взгляд, лишённый привычной надменной уверенности, методично сканировал оловянную гладь, выискивая малейшее движение, нарушающее монотонность пейзажа. Внутри него, под ледяной коркой самообладания, кипела напряжённая, почти одержимая работа мысли. Он скоро придёт. Но в какой роли? Союзник? Судья? Палач? Рядом, прислонившись к стене рубки, замер Гидеон, чья фигура была сжата пружиной сдержанной ярости, а голубые глаза пристально смотрели на отца, Арнольд расположился ближе к носу. Ихезаль стояла у ограждения, отвернувшись от всех, её поза выражала покорность и глубокую, абсолютную отстранённость.       Внезапно всё стихло, поглощённое наступившей вакуумной тишиной. Даниэль резко поднял голову, глаза сузились. Владар возник из серой дымки не спеша, беззвучно, будто не плыл, а материализовался по мере приближения на небольшой лодке. Он стоял во весь рост на неустойчивой палубе, и его белые льняные одежды, простые до аскетизма, оставались идеально прямыми и чистыми, не шелохнувшись от порывов несуществующего здесь ветра. Белые волосы светились призрачным сиянием на фоне всеобщей серости, лицо, бледное и совершенное в своих резких, чистых линиях, было обращено к катеру.       Даниэль внутренне содрогнулся. Его аналитический ум, сканируя картину, с нечеловеческой чёткостью зафиксировал деталь, выстроив её в зловещую параллель: белизна Владара и белизна Ихезаль. Два призрака в одном пространстве. Мысль, острая и ядовитая, впилась в его сознание. Мужчина почувствовал, как под тонкой тканью рубашки по спине пробежала холодная, липкая струйка пота, а пальцы, спрятанные в карманах пальто, непроизвольно сжались. Совпадение? Лодка бесшумно приблизилась, остановившись в десятке метров от катера. Владар не пытался зашвартоваться. Он просто стоял, и его присутствие натягивало пространство между судами, словно невидимую струну, готовую в любой момент лопнуть от напряжения.       — Даниэль Грейссман, — первым произнёс Владар, и в этих словах не прозвучало ни приветствия, ни вызова, не прозвучало вообще ничего, кроме обычной констатации факта, — позволь поздравить с организаторскими способностями. Выбор места бесподобен, настоящий храм из воды и пустоты. Идеально подходит для откровений.       В его тоне сквозила язвительность, столь тонкая и смертельная, что её можно было почувствовать. Гидеон, слушая, внутренне ахнул. Он никогда не слышал, чтобы Владар говорил так много и так активно. Его направленная, почти светская речь, полная скрытых шипов, нарушала все представления о нём. Перед ними стоял разум, холодный и ироничный, сознательно вступивший в игру. Даниэль не дрогнул внешне, только уголок его тонкого, рта дёрнулся в мимолётной, ледяной судороге, которую он мгновенно подавил. Мужчина сделал шаг вперёд, к самому краю борта.       — Владар, — его собственный голос прозвучал ровно, бархатно, — рад, что ты оценил. Диалог, как ты верно отметил, требует подходящей обстановки. Вода очищает, стирает следы ненужных эмоций. Я заметил, что ты выглядишь довольно собранно, не похоже на того, кто вломился в дом и навредил моим сыновьям.       Он намеренно бросил это, наблюдая за реакцией, однако лицо Владара оставалось неподвижной маской, лишь в глубине серых глаз, казалось, на миг промелькнула холодная искра усталого презрения к этой словесной дуэли.       — Ты не имеешь представление о моих истинных целях, — парировал Владар, его взгляд скользнул мимо Даниэля, на мгновение задержавшись на белой, неподвижной фигуре Ихезаль, — как и о моём предназначении. Охотник может стать добычей. Мы тут не для философских дискуссий, Даниэль. Ты хочешь договориться, сформулируй ещё раз своё предложение. Но, прошу тебя, — он сделал едва уловимую паузу, — без привычной театральности. Мы оба знаем цену твоим ритуалам.       Даниэль почувствовал, как холодный ком сжимается в его желудке. Владар был наблюдателем, возможно, с самого начала. Воздух между ними сгустился ещё больше, наполнившись невысказанными угрозами и горьким знанием. Молчание, последовавшее за словами Владара, повисло в воздухе тяжёлой, звенящей субстанцией, даже монотонный шёпот волн, бившихся о борт, казалось, притих, внимая титаническому напряжению между двумя фигурами. Гидеон, затаив дыхание, наблюдал, как отец, не нарушая ледяного спокойствия на лице, делает почти незаметный, плавный жест рукой, предлагая приблизиться. Но Владар не спешил, продолжая стоять в своей лодке, словно коренной житель иного, более устойчивого мира, а не шаткого плавучего средства. Его серые глаза медленно обводили палубу катера: замершего в готовности Арнольда, пылающего внутренним огнём Гидеона, белое, безмолвное изваяние Ихезаль. Взгляд его скользил по ним, как сканер по неинтересным объектам, и возвращался к Даниэлю. Наконец, он подплыл ближе и без видимого усилия, он шагнул с борта лодки. Движение вышло неестественно плавным и бесшумным. Грейссман встретил его, не отступив ни на миллиметр. Расстояние между ними сократилось до протянутой руки. Вдруг улыбнулся, и улыбка эта не имела ничего общего с теплом или радостью, уголки его тонких губ приподнялись, обнажив ровные, белые зубы, но бледно-голубые глаза оставались мёртвыми.       — Добро пожаловать на борт. — произнёс он, и его бархатный голос вновь приобрёл неестественную, почти театральную сердечность.       Он протянул руку для рукопожатия. Жест был выверенным, уверенным, мужским, как предложение союза, проверка на прочность, ритуал мирного намерения, выверенный столетиями человеческого общения. Рука с длинными ухоженными пальцами висела в воздухе между ними. Гидеон внутренне содрогнулся. Отец жмёт ему руку, абсурдность зрелища леденила душу. Это был акт осквернения, попытка втянуть непостижимое в поле банальных человеческих условностей. Владар медленно опустил взгляд на протянутую ладонь, на лице не дрогнул ни один мускул, затем поднял свою руку, просто позволяя ей оказаться в зоне досягаемости. Даниэль, не меняя выражения ледяной вежливости, сжал её       Гидеон замер, ожидая чего угодно, хруста костей, крика боли от отца, но ничего не произошло, только две руки сомкнулись в немом, неподвижном противостоянии. И в этот момент Гидеон увидел едва уловимую судорогу, пробежавшую по скуле отца, небольшое, почти незаметное подёргивание, которое тот мгновенно подавил. Ему больно или не больно, а неприятно, как будто он схватился за оголённый провод. Рукопожатие длилось недолго, Даниэль отпустил руку первым, плавно убрав свою в карман пальто, Владар же медленно повторил его жест.       — Теперь к сути. — произнёс Грейссман, и его улыбка стала ещё шире. —Мы оба существа действия со своими целями. Мои приоритеты прежние, а о твоих я ничего не знаю. Однако, предлагаю союз, рациональный и взаимовыгодный. Ты обладаешь доступом к силам, которые мне нужны для завершения начатого. Я обладаю ресурсами, знаниями и Ихезаль, — его взгляд скользнул по девушке, — которая, думаю, тебя не оставляет равнодушным. Назови свою цену, Владар. За что ты согласишься работать со мной? Что тебе нужно? Может быть, её передача под твоё покровительство? Или нечто большее? Возможно, место в новом порядке, который воцарится, когда Врата откроются? Хотя, оно у тебя и так будет.       Он говорил быстро, чётко, каждое слово предложение, каждое слово крючок. Он пытался торговаться с существом, чьи представления о цене и выгоде, вероятно, были столь же чужды, как для камня понятие сострадания. Владар слушал, слегка наклонив голову, лицо оставалось невозмутимым, но в глазах зашевелилось безграничное удивление, смешанное с отвращением. Когда Даниэль закончил, в воздухе снова повисла пауза, на этот раз ещё более тягостная.       — Ты предлагаешь мне «работать» на тебя, Даниэль Грейссман? — переспросил он через несколько мгновений. — Ты строишь свои карточные домики из обрывков «Некрономикона» и ложных снов, и зовёшь меня в них войти, для чего? Твой план… — он вновь выдержал паузу, и в ней прозвучало такое презрение, что даже Арнольд невольно сжал кулаки, — это не план, а бред маленького ребёнка.       Даниэль не моргнул, но его улыбка застыла, превратившись в оскал.       — Объясни. — выдавил он, и бархатность в голосе дала трещину, обнажив холодную сталь.       — Ты думаешь, что сможешь призвать Ктулху? Впустить Петохталрейна? — продолжил Владар. — Что можешь совершить ритуал, подобрать ключ, произнести слова и заставить Его пробудиться, обрести форму? Ты читал не те строки, Даниэль, или читал, но не увидел самого главного. Ползучий Хаос — Воля и Сила, Смерть, Хлад и Тьма. Он ступит на принадлежащую Ему Землю не по твоему зову и не по пробуждению Ктулху. Он ступит тогда, когда захочет, когда реальность истончится от Его присутствия в снах миллиардов, когда отражения в лужах начнут искривляться, когда последний разум, цепляющийся за рациональность, захлебнётся в водовороте бессмыслицы. Ты не архитектор грядущего, ты муравей. Это не просто глупо, Даниэль, это святотатство.       Он закончил, и на палубе воцарилась мёртвая тишина. Гидеон смотрел на отца и видел, как в его глаза вспыхнули ярко-синим пламенем чистого безудержного гнева. Даниэль больше не улыбался, лицо стало маской концентрированной ярости, замаскированной абсолютным спокойствием.       — Значит, — произнёс он тихо, — ты отказываешься от диалога и сотрудничества, предпочитая оставаться дикой, непредсказуемой силой. Весьма жаль, потому что в таком случае перед всем нашим сообществом придётся признать тебя отступником, предателем своего Покровителя Петохталрейна. Ты не истинный Жрец, отвергший свою судьбу.       Воздух на катере от прозвучавшей угрозы сгустился до предела. Белая фигура Ихезаль не дрогнула, но, казалось, её безмолвие стало ещё глубже, ещё страшнее. Арнольд непроизвольно выпрямился, его тело приготовилось к броску, которого, как он знал, не должно было последовать. Гидеон почувствовал, как его собственная ярость, сдерживаемая все эти дни, рвётся наружу, грозя смести всё вокруг. А Владар лишь смотрел на Даниэля своим пустым взглядом, в глубине его серых глаз промелькнула тень усталого предвидения, словно он предвидел этот поворот, видел эту угрозу, видел всю эту жалкую, предсказуемую человеческую драму, разворачивающуюся по законам, которые он давно перерос. Даниэль ожидал вспышки, молниеносной атаки, к которой уже готовился его расчётливый разум. Он приготовил запасной план на случай физического противостояния. Однако Владар не двинулся с места, только слегка наклонил голову.       — Ты ошибаешься в самой основе, Даниэль. — произнёс он. — Ты не понимаешь природы того, с чем играешь. Тем более, я не считаю твои угрозы стоящими моего внимания. В своей судьбе я уверен, в своей преданности Петохталрейну тоже, так что осуждение или одобрение вашего сообщества мне не вовсе не требуется. Я один, но я не одинок.       Это явно было не по сценарию.       — Ихезаль сопротивлялась тебе, Даниэль. — продолжал Владар. — В её душе плескался хаос, в её воле жил огонь отрицания, она отказывалась принять твой выдуманный путь, боялась, ненавидела, отчаивалась. В ней ещё теплилась искра истинного отражения, истинной судьбы, истинного предназначения. В былом состоянии её можно было спасти от твоего влияния. Однако, она избрала смирение. — он произнёс это слово с таким леденящим презрением, что Ихезаль, казалось, дрогнула под своей белой тканью, хотя движение было столь ничтожным, что его можно было принять за игру ветра на шелке. — Она опустила руки, приняла ту роль, которую ты для неё уготовил. Она сдалась тебе, Даниэль, предала саму суть Того, Чьё внимание на себе ощущала, попыталась обменять дикий, необузданный восторг бытия перед Ликом Безумия на безопасное, предсказуемое место в твоём ложном выстроенном мирке, предпочла быть полезной вещью в твоей коллекции. Это не смирение, а самая настоящая измена, а измена такого рода искупается только смертью. Я хотел избавить её от будущего, в котором она стала бы куклой, пародией на то, чем могла бы быть, освободить через уничтожение, и я не раскаиваюсь в этом намерении. Твои сыновья вряд ли сказали тебе об этом моменте, но я хотел убить её, но, к сожалению, не сумел и не успел.       Даниэль открыл рот, его мозг, перегруженный этой новой, чудовищной информацией, лихорадочно искал точку опоры, рычаг, чтобы перевернуть ситуацию. Он должен был вернуть контроль.       — Ты позволяешь себе судить… — начал он, поднимая палец, вкладывая в голос всю силу своего интеллектуального превосходства, весь авторитет отца и лидера, но так и не успел закончить.       — Молчать.       Слово прозвучало не громко. Оно было плоским абсолютным приказом, который, однако, прорезал воздух с невероятной. В нём не было эмоций, только непреложная воля перед которой человеческое «я» Даниэля Грейссмана на мгновение дрогнуло и отступило, застигнутое врасплох этой грубой, неожиданной прямотой. Его рот остался полуоткрытым, палец замер в воздухе. Он был перебит, монолог, стратегия, тонкая игра были отброшены одним словом.       — Твоё время говорить закончилось, Даниэль. Ты говорил десятилетиями, говорил своим сыновьям, своим слугам, самому себе. Ты выстроил башню из призрачных представлений о будущем и запер всех, включая себя, в этой башне, но башня эта построена на твоём невежестве. - он шагнул вперёд в центр палубы, занимая пространство. — Я пришёл сюда не для переговоров с тобой. Я пришёл, потому что ты, наконец, собрал в одном месте всё, что требуется, себя, своих сыновей, Ихезаль. Раньше между мной и твоими сыновьями стояли стены этой башни, твои слова, твои приказы, их собственная слепота, раньше она, — он кивнул в сторону Ихезаль, — ещё была достойна иного конца. Однако теперь стены рушатся. Они всё ещё в твоём плену, но уже начинают видеть трещины в башне.       Даниэль, оправившись от шока, попытался снова вклиниться, его лицо исказила гримаса ярости.       — Ты не смеешь…       Владар проигнорировал его. Он обратился прямо к братьям, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, что можно было бы принять за извращённую форму милосердия.       — Арнольд. Гидеон, вы родились и выросли в тени этой башни, вам сказали, что её стены — это весь мир, что её шпиль единственная достойная цель, вас использовали как инструменты для удержания других камней на месте. Вы ранены, вы сбиты с толку, вы полны гнева, который даже не ваш. — Владар сделал шаг к ним, и ни Даниэль, ни кто-либо другой не посмели пошевелиться. Давление его присутствия сковало всех. — Но башня падает, и у вас есть выбор: остаться внутри и быть раздавленными обломками лжи или вырваться из-под пагубного влияния того, который обрёк вас на жизнь в тени его глупостей. Ихезаль, поверь, Петохталрейн не нуждается в этом. Я не предлагаю вам новый путь, я предлагаю очищение, уничтожение иллюзии, свободу от долга, который вам не принадлежит, свободу увидеть мир таким, каков он есть, хаотичным, безжалостным, прекрасным в своём безумии и не требующим ваших жертв на алтарь чужого тщеславия. Вы не обязаны следовать за отцом в бездну, которую он выкопал себе и вам, вы сможете перестать быть сыновьями Даниэля Грейссмана и реально послужить Великим Древним, прожить ту жизнь, что избрали Они, а не ваш отец.       Он замолчал и его слова, страшные и освобождающие, вибрировали в пространстве. Они стали призывом к духовному отцеубийству. Даниэль же, бледный от бешенства и унижения, наконец нашёл хриплый, полный ненависти шепот, обращённый к сыновьям:       — Не слушайте его! Это искушение! Это ещё одна ловушка! Он хочет разобщить нас, чтобы забрать всё! Он слуга Бога Иллюзий, у него нет истины, только разрушение!       Однако его слова, некогда всесильные, теперь звучали жалко. Арнольд чувствовал, как мир, выстроенный из гранита долга, семейной крови и железной дисциплины, даёт трещину под этим безжалостным взглядом, Гидеон же просто молчал, беспристрастно наблюдая за развитием действий.       — Он лжёт! — выкрикнул Даниэль, и его голос, лишённый бархатной убедительности, звучал пронзительно, почти истерично на фоне мертвенного спокойствия Владара. — Чёртов фокусник! Ах, как же я ошибался, считая тебя истинным Жрецом! Предательница не Ихезаль, а ты! Не говори мне о судьбе, ведь ты отверг свою!       Владар наблюдал за этой агонией всё с тем же отстранённым интересом. Он видел, как последние нити контроля рвутся в пальцах Даниэля, видел, как тот, теряет власть над умами. Грейссман сделал ещё один резкий шаг в сторону Жреца, его рука взметнулась для властного, указующего жеста, который должен был пронзить, пригвоздить к месту, вернуть инициативу.       — Ты закончил рассказывать сказки? Тогда теперь я…       Однако он не закончил.       Владар бесшумно двинулся, подобно тому, как тень скользит по стене. Он не стал уклоняться от жеста Даниэля, а просто вошёл в его пространство, сократив дистанцию до нуля быстрее, чем могло осмыслить человеческое сознание. Правая рука мужчины, до сих пор висевшая вдоль белого льняного бедра, совершила короткое, быстрое неприметное движение, и из складок ткани, словно вырастая из самой его плоти, появился клинок, прямой, узкий. Металл не отражал угасающий свет хмурого дня, и, казалось, поглощал его. Белая рука мелькнула у горла Даниэля. Раздался мягкий влажный звук. Грейссман замер на полуслове, его широко раскрытые глаза, полные ярости и намерения, вдруг остекленели, наполнившись чистым, животным непониманием. Он попытался сделать вдох, чтобы продолжить фразу, но не смог. Только тогда тонкая, почти невидимая линия алого цвета проступила поперёк его горла, чуть ниже кадыка. Из неё хлынула кровь, густым, тёмно-багровым потоком, хлещущим с ужасающей, неумолимой силой, заливая воротник светлой рубашки, брызгая на подбородок, на губы, которые ещё пытались что-то сформировать. Даниэль схватился за горло руками, пальцы впились в страшную рану, пытаясь сомкнуть её, заткнуть источник жизни, утекающей между пальцев, но процесс был необратим.       Первым взорвался Арнольд. Весь его мир, вся его вселенная, построенная на фундаменте отца, пусть и жестокого, пусть и безумного, но отца, источнике приказов, смысла, боли и искажённой гордости, рухнула в одно мгновение. Все мысли испарились, сожжённые всепоглощающим горем.       — Отец!       Его тело, ещё секунду назад скованное нерешительностью и шоком, сорвалось с места. Парень не видел никого, кроме бледной фигуры в белом, стоявшей над медленно оседающим на колени, захлёбывающимся телом отца. Он не помнил о своём повреждённом запястье, о том, что у него нет оружия, в его сознании был только враг, убийца, и потребность разорвать его, растоптать, уничтожить, смешать его белую плоть с ржавой палубой. Арнольд бросился на Владара. Удар кулака, нацеленный в висок, нёс в себе всю его ярость, накопленную годами подавленную агрессию сына к тирану, которая теперь, парадоксально, обратилась на убийцу этого тирана. Однако Владар даже не взглянул на несущегося на него Арнольда. Его левая рука, которая только что только что перерезала горло, взметнулась вверх, но уже без ножа, встретив летящую руку сбоку, у запястья, пальцы сомкнулись вокруг него с нечеловеческой силой. Мощный импульс, способный сломать доску, разбился о неподвижную преграду, будто он ударил не по руке, а по вкопанной в землю железной балке. Арнольд ахнул от боли и попытался вырваться, нанести другой удар свободной рукой, но Жрец уже действовал. Пользуясь инерцией парня, он потянул захваченную руку на себя и вниз, одновременно совершая лёгкий, точный удар ногой. Тот, не успев понять, что происходит, потерял равновесие и тяжело рухнул на палубу рядом с дергающимся телом отца. Удар выбил из лёгких воздух и на мгновение мир потемнел, зазвенело в ушах. Он попытался подняться, но нога Владара в простой белой сандалии легла ему на грудь, как печать, обладающая абсолютным, неоспоримым авторитетом. Давление было таково, что Арнольд не мог сдвинуться, не мог вдохнуть полной грудью. Он мог только лежать, чувствуя под щекой липкую, тёплую кровь отца, и смотреть вверх, в серые, пустые глаза убийцы, который стоял над ним, попирая его и его мир ногой. Владар равнодушно смотрел на него сверху вниз.       — Твоя ярость направлена не на того, Арнольд. — произнёс он тихо. — Он уже давно мёртв. Я лишь убрал зло, которое продолжало ходить и указывать, а теперь успокойся и посмотри на то, что осталось от твоего пророка.       Арнольд, захлёбываясь слезами ярости и отчаяния, повернул голову. Его взгляд встретился с остекленевшим взором отца. Даниэль лежал на боку, всё ещё судорожно вздрагивая, пузырящаяся алая пена вытекала из его рта и ужасной раны на шее, бледно-голубые глаза, всегда такие острые и всевидящие, были широко открыты и смотрели в никуда, в свинцовое небо. В них была только пустота. Над ними стоял Владар, белый и безмолвный, как ангел беспристрастного воздаяния. Гидеон, застывший у борта, наблюдал за этой сценой, и в его душе бушевал всепроникающий ужас от простоты и окончательности только что совершённого. Белая фигура Ихезаль не издала ни звука, лишь кружево её платка колыхалось на влажном ветре, скрывая любое выражение на лице.       Арнольд был создан для долга, а долг был мёртв, растоптан, захлёбывался собственной кровью у него на глазах, и то, что поднялось на смену, стало чистым инстинктом мести, но не за идею и не за Путь, а за отца, за того единственного человека, чьё одобрение, чья похвала, пусть редкая и скупая, наполняла его существование смыслом. Он чувствовал, как заполняется желанием насилия. Владар, казалось, ощутил этот сдвиг. Он увидел в Арнольде зверя, который вот-вот сорвётся, невзирая на последствия. Нога мужчина ослабила давление.       Парень рванулся, левая рука, что была травмирована, проигнорировала боль, пальцы сцепились в коготь и впились в голень Владара выше сандалии. Одновременно правой рукой он нащупал на поясе, в складках собственной одежды, запасной клинок, что никогда не покидал его, даже когда отец приказал оставить огнестрельное оружие. Жрец слегка отклонился, не ожидая атаки снизу. Арнольд, используя захват как точку опоры, совершил неестественный, мучительный для собственного тела рывок, приподнимая корпус, в этот момент его правая рука с ножом совершила короткий, мощный удар снизу вверх, целью был живот. Клинок вошёл почти беззвучно, встретив на миг сопротивление ткани белой одежды, а затем мягко, податливо разрезав плоть под ней. Арнольд почувствовал знакомое сопротивление мышц, потом внезапную податливость, и глухой, внутренний звук, когда уже всадил нож по самую рукоять и с диким, хриплым воплем рванул его в сторону, пытаясь расширить рану, вывести из строя как можно больше.       Владар впервые издал короткий, резкий выдох, как будто он укололся о неожиданно острую булавку, и всё его существо на миг сфокусировалось на точке вторжения. Серые глаза, наконец, оторвались от лица парня и устремились вниз, на рукоять ножа, торчащую из его живота, на тёмное, быстро расплывающееся пятно на безупречно белом льну. В этот миг его абсолютный контроль над ситуацией дал микроскопическую трещину, нога, давившая на грудь Арнольда, ослабла по-настоящему. Тот, истекая адреналином и слепой яростью, выкатился из-под него, встал на колени, потом на ноги, шатаясь. Он стоял над раненым противником, его грудь ходила ходуном от тяжелого дыхания, в руке он держал окровавленный нож, в глазах горел огонь нечеловеческой решимости. Он смог наконец ранил нечто, что считал не уязвимым, и теперь должен был добить. Владар уже перестал быть тем бесстрастным монументом и медленно, с почти церемониальной плавностью, поднял голову, во взгляде читалось понимание того, что противник сделал неожиданный, эффективный ход и теперь нужен ответный.       Арнольд занёс нож для следующего удара в шею, чтобы наверняка. Владар скованно двинулся. Он не стал уворачиваться от заноса, а вместо этого правой рукой, всё ещё сжимавшей клинок, которым он убил Даниэля, описал короткую, молниеносную дугу. Парень, ослеплённый яростью и ощущением близкой победы, не увидел этого движения, почувствовал только внезапный, ледяной укол высоко в груди, чуть ниже ключицы, острую, точечную боль, которая на миг перекрыла всё остальное. Он посмотрел вниз. Из его груди, прямо над сердцем, торчала рукоять клинка Владара, что всадил оружие до упора, попав точно в аорту. Арнольд отступил на шаг, нож выпал из его ослабевающих пальцев, звякнув о палубу. Он поднял руку, дотронулся до рукояти клинка, торчащей из его тела, как будто не веря в её существование, затем посмотрел на Владара, который, держась за рану на животе, медленно опускался на одно колено. Их взгляды встретились.       Арнольд выдохнул струйку алой пены. Мир сузился до ледяного огня в груди и до серых глаз, смотревших на него с внезапной, странной ясностью. Боль была неописуемой, центральной точкой вселенной, но за ней, словно сквозь густой туман, прорывался последний порыв.       — Еще нет. — прошептал парень, и пальцами, липкими от крови отца и собственной, сомкнулись вокруг рукояти клинка Владара и рванули на себя. Сталь и разорвавшая плоть вышли наружу, и новая волна боли на миг погасила даже ярость, согнула его пополам. Из дыры в груди хлынул поток, горячий и пульсирующий, заливая футболку темно-багровой кровью. Владар, опустившийся на одно колено, наблюдал за ним и видел, как свет угасает в Арнольде, подсчитывал секунды, оставшиеся у парня на пребывание в этом мире. Тот выпрямился, шатаясь, сделал шаг вперед и нанес удар, размашистый, могучий взмах, вобравший в себя остатки оставшейся физической силы. Владар попытался уклониться, но его тело на этот раз предало его, глубокая и развороченная рана в животе дала знать о себе резкой судорогой. Клинок вошел в плечо, чуть ниже ключицы, с глухим костным хрустом. Лицо Жреца исказилось, брови сложились домиком, на лбу образовались несколько складок, глаза метнулись в сторону Ихезаль, мужчина тяжело задышал. Его левая рука, все еще быстрая, как змеиный язык, метнулась к запястью Арнольда, чтобы снова захватить его, но тот уже успел вытащить клинок. Он рухнул на колени, но падение это превратил в движение.       — Ты тлен… — прохрипел Арнольд, и из его рта брызнула кровь, — и я тлен…       Парень настолько быстро, на сколько это было возможно в его плачевном положении, нанёс ещё два удара. Первый в бок, ниже ребер, а второй снова в живот, расширяя рану. Он чувствовал, как тело Владара содрогается под его хваткой, давление на своё собственное тело, с которым он пытался оттолкнуть от себя истязателя, и слышал короткий, прерывистый выдох у самого своего уха. Наконец, Жрецу удалось опустить уже совсем ослабевшего Арнольда на палубу, рядом с его отцом, а самому с невероятным трудом подняться на ноги. Тело парня безвольно развалилось в луже крови Даниэля, голубые глаза утратили фокус, уставившись в уже темное небо. Он утратил жизнь.       Всё это время Гидеон не сдвинулся с места. Он стоял, как вкопанный, у ограждения, между схваткой и белой фигурой Ихезаль, видел, как брат бросился в безнадёжную атаку, и он не сделал ни шага. Внутри него бушевала буря. Каждая клетка тела кричала, требовала броситься на помощь брату, отомстить за отца, уничтожить убийцу. Однако ноги были на мертво прикованы к палубе. Что-то, что зародилось в нём за эти дни отчаяния и разочарования, держало его на месте. Он наблюдал как будто со стороны, как будто это была не его жизнь, а какое-то жестокое театральное представление. Ихезаль, стоявшая рядом, не издала ни звука во время схватки, но теперь, когда грохот падения тела Арнольда отзвучал, она медленно повернула голову, укрытую кружевом, в сторону Гидеона. Её голос прозвучал тихо, без интонации, прямо в наступившей тишине, нарушаемой только хрипами раненого Владара.       — Почему ты не помог ему?       Гидеон вздрогнул, словно её слова были ударом хлыста. Он повернулся к ней, и его лицо, искажённое внутренней борьбой, было страшным в своей наготе.       — Я не должен был. — выдавил он. — Это был его выбор, его битва, его долг. Он до конца оставался верным псом.       — Он был твоим братом. — прошептала Ихезаль, и в её голосе, казалось, прозвучал не упрёк, а констатация странного непостижимого факта.       — Братом?! — Гидеон зашипел, и его рука непроизвольно взметнулась, указывая на два тела на палубе. — Посмотри на них! Он лежит рядом с отцом! Как и всегда хотел! Арнольд получил то, чего желал! Я… — его голос сорвался, и он с яростью, в которой была и доля отчаяния, обернулся к телу отца, — вижу лжеца, вижу того, кто обрек нас на всё это! На все беды! Кто использовал нас, как расходный материал! Кто сломал нас! Владар избавил нас от тирана и не заслуживает моей мести! А почему не помог брату, я сам не знаю, но, думаю, что поступил верно. После смерти отца он не знал бы что делать дальше. Его судьба в смерти.       В глазах Гидеона сияла жгучая ненависть и горькое осознание, что его бездействие тоже выбор, выбор против прошлого, против семьи, которая принесла ему только боль и цепи, выбор в пользу освобождения и следования по истинному Пути, который одобряют Великие Древние. Он снова посмотрел на брата, что уже не дышал. Гидеона целиком заполнила боль потери, боль от того, что этот молчаливый преданный идиот лежит мёртвый, так и не поняв, за что боролся. Однако он тоже сделал свой выбор.       Тут Владар обратил на себя внимание. Одной рукой он держался за живот, лицо, бледное от природы, стало почти прозрачным, как старый воск, но глаза, серые и пустые, горели тем же холодным, сосредоточенным огнём. Лицо Жреца всё скривилось от боли и осознания скорого перехода в иной мир. Его взгляд, превозмогая боль и слабость, нашёл Ихезаль, которая всё так же стояла неподвижно.       — Любимая… — голос Владара был тише прежнего, в нём появился лёгкий, шипящий оттенок, будто речь шла сквозь воду, но сила, стоявшая за словами, не уменьшилась. — Я ошибся в своей жизни лишь однажды, когда решил убить тебя. Но ты всегда была предана Нашему Отцу Петохталрейну. Ты идёшь по своему Пути, скоро наступит и его конец. — он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Казалось, каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий, но он не торопился, отчеканивая каждый слог. — Я выполнил своё предназначение и теперь буду ждать тебя… у ног Господина. Мы воссоединимся в Его царстве Хлада и Мрака. Один выстрел в голову и всё кончено…       Он замолчал, тело дрогнуло. Собрав остатки своей нечеловеческой воли, Владар, используя последние силы, перекосился в сторону открытого моря. Жрец оттолкнулся от палубы, перекатившись через низкий борт катера. Раздался глухой, негромкий всплеск.       Ихезаль ринулась к нему с громким криком нечеловеческой боли и отчаяния. Ее тело, до этого момента бывшее воплощением сдержанности, взорвалось движением. Девушка падала, спотыкаясь о неровности палубы, не замечая луж крови, в которых скользили ее сандалии. Белое платье, прежде струившееся, теперь взметнулось вокруг нее, как крылья раненой птицы. Добежав до места, где его следы терялись у планшира, она вцепилась пальцами в холодный, ржавый металл, всем телом перегнувшись за борт, словно пытаясь достать до той глубины, куда он ушел.       — Вернись! — ее голос, всегда тихий и монотонный, теперь был хриплым, сорванным, полным такого отчаяния, что даже воздух, казалось, содрогнулся. — Нет, нет, нет, нет... Не смей покидать меня!       Она бессмысленно била кулаком по борту. Гидеон, ошеломленный этим внезапным преображением из бесстрастного изваяния в бьющуюся в истерике куклу, опомнился лишь когда она, оттолкнувшись от борта, сделала неверный, судорожный шаг в сторону, к месту, где борт был пониже, как будто собираясь броситься следом. Он метнулся к ней, успев схватить за плечи сзади, едва не поскользнувшись на крови.       — Ихезаль, нет! Стой!       Она вырвалась с силой, которую невозможно было предположить в ее хрупком теле, и обернулась к нему.       — Пусти! — зашипела она. — Он там! Он один! Ему холодно! Он должен вернуться! Он не может вот так оставить меня!       Она снова рванулась к борту, но Гидеон, собрав все силы, обхватил ее сзади, сцепив руки на ее груди. Она билась в его объятиях, как пойманная рыба, выгибалась, пыталась ударить головой, локтями. Ее крики становились все более разорванными, переходя в рыдания, в которые вплетались слова. Она зашлась в таком приступе плача, что, казалось, вот-вот захлебнется. Все ее тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Ихезаль перестала вырываться, просто безвольно повисла на руках парня, уставившись в то место, где исчезла белая фигура, и из ее горла вырывались лишь хриплые, надрывные всхлипы.       — Он ждет у ног Господина... — шептала она.       Девушка медленно, как в трансе, опустилась на колени на липкую палубу, не обращая внимания на кровь, пропитывающую подол ее белого платья. Гидеон, опасаясь нового порыва, все еще держал ее за плечи, но теперь она не сопротивлялась, лишь сидела, сгорбившись и обхватив себя руками. Ее истерика перешла в глухую, всепоглощающую скорбь, тихую и оттого еще более страшную.       Гидеон, всё это время наблюдавший за происходящим с каменным лицом, в котором бушевали противоречивые чувства, машинально шагнул к борту и выглянул за край. В воде, уже в нескольких метрах от катера, медленно погружалась на глубь белая фигура. На поверхности воды остались лишь редкие пузыри, да круги, быстро сглаживаемые неподвижной рябью моря. Он исчез, смертельно раненный, обескровленный, ушёл в холодный Каспий.       — У ног Господина… — повторила она в последний раз и умолкла.       Гидеон отвернулся от борта и взглядом скользнул по обезображенному телу брата, по телу отца, по лужам крови, начинавшим смешиваться. Всё кончено, отец мёртв, брат мёртв, монстр, убивший их, тоже мёртв. Ихезаль была жива, но её присутствие казалось теперь вовсе не ощущалось.       — Шансов не было. — наконец вынес он свой вердикт.       Гидеон стоял, не дыша, его пальцы впились в холодный, скользкий металл борта, взгляд, остекленевший от шока, медленно скользил по палубе, выстраивая ужасающий натюрморт. Отец, брат, лужи крови, монстр, тонущий в воде. Но сознание Гидеона приковалось к телу Арнольда. Глаза, всегда такие ясные и целеустремлённые, навсегда закрылись, рука всё ещё сжимала пустоту там, где должен был быть клинок. Гидеон оттолкнулся от борта, ноги, ватные и непослушные, понесли его через лужу крови Даниэля. Он скользнул, едва удержав равновесие, и рухнул на колени рядом с братом.       — Арнольд! — его голос прозвучал хрипло, чужим, надтреснутым эхом в тишине.       Парень схватил его за плечо, почувствовав под пальцами холодную, липкую ткань и твёрдые мышцы под ней. Тело отозвалось пассивным, тяжёлым движением, остаточным рефлексом уходящей жизни.       Нет, нет, нет, нет. Этого не может быть.       — Ты же сильнее. — шептал он, наклоняясь низко, почти касаясь лбом холодной щеки брата. — Ты всегда был сильнее. Ты не мог просто так…       — Он ушёл по своему Пути… — прошептала Ихезаль, и её голос звучал отстранённо, будто доносился из-под толщи воды.       — Замолчи! — рявкнул Гидеон, снова обращаясь к брату. Он приложил ухо к его губам, к груди, всё ещё веря в невозможное, но не почувствовал ни дыхания, ни стука. Ничего.       Тело брата оставалось безжизненной куклой в его руках. Безнадёжность накатила волной, заполняющей лёгкие, просочившись сквозь кожу, въелась в кости, остановила бешеный ритм сердца. Гидеон замер, его руки, всё ещё лежащие на груди брата, потеряли силу. Он просто сидел, сгорбившись, и смотрел на лицо Арнольда. Вот он — конец Пути. Все сопротивления привели сюда. Судьба безразлична к страданиям людьми, все молитвы остаются без ответа. Нельзя изменить своё предназначение, можно лишь принять его и исполнить, во имя Древних Богов, во имя Себя, во имя Любви.       Гидеон медленно разжал онемевшие пальцы и отнял руки от груди Арнольда.       — Прости. — прошептал он так тихо, что слова растворились в шуме волн. — Прости, что не был с тобой, прости, что не удержал тебя.       Внезапно до него дошла элементарная истина, которую он почему-то раньше либо не замечал, либо бессознательно отталкивал. Безнадёжность —это осознание того, что все выходы, которые ты видишь, ведут в ту же самую пропасть, что твоя воля лишь иллюзия выбора. Арнольд сражался со судьбой в лице Владара и проиграл, Гидеон, попытался обойти судьбу, выждать, переиграть и пришёл к тому же финалу, только оставшись в живых, чтобы видеть последствия.       Он поднялся на ноги. Колени дрожали, но выдержали. Парень посмотрел на Ихезаль.       — Остались только мы.       Девушка не ответила, не пошевелилась. Гидеон повернулся к корме, к штурвалу. Катер покачивался на воде, беспомощный, брошенный. Куда плыть? К берегу, где остался Модест с сыном? В открытое море, чтобы раствориться в серой дымке?       Он сделал шаг, его ботинок сочно шлёпнул в лужу крови, и подошёл к штурвалу, взялся за холодные рукояти, но медлил с решением. В этот момент Ихезаль поднялась с колен, её подол, тяжёлый от впитавшейся крови, шлёпнул по мокрой палубе, а лицо, скрытое кружевом, было обращено в сторону невидимого в серой мгле берега. Она обошла тело Даниэля, не глядя на него, ступила в лужу крови Арнольда, не заметив её, и подошла к стоявшему у штурвала там Гидеону. Тот отстранился, уступив место. Девушка развернула штурвал мотор взревел громче, катер рванул с места, носом разрезая свинцовую гладь воды, заставляя тела на палубе дрогнуть. Парень отшатнулся к борту, наблюдая, как береговая линия, бывшая до этого смутной полоской тьмы, начала проступать из тумана.       На берегу царила тихая, липкая паника, уже успевшая выдохнуться и превратиться в оцепенение. Модест, огромный и вдруг как будто сморщившийся, опирался на ржавые перила, и его взгляд был прикован к приближающемуся катеру с выражением такого животного, немого ужаса, что даже воздух вокруг него казался ледяным. Арахил метался рядом, как загнанный зверь, он то замирал, вглядываясь в даль, то начинал бесцельно прохаживаться по скрипучим доскам, спотыкаясь. Внутри него всё кричало. Он чувствовал, что что-то случилось, нечто окончательное. Его взгляд то и дело нервно скользил к кустам, где скрывался Далах. Оттуда не доносилось ни звука.       — Отец, — его голос сорвался на визгливый шёпот, — когда они…?       — Молчи. — прохрипел Модест, но в его тоне не было уже прежней подавляющей силы, была лишь усталость, смешанная со страхом.       Катер, грузный и мрачный, как катафалк, приблизился к пирсу. Скрип его борта о старые покрышки прозвучал как стон. Первым делом они увидели кровь на белой фигуре Ихезаль, затем на руках Гидеона, лицо которого стало неподвижной скорбной маской. Он сошёл на доски первым, остановился в нескольких шагах от них и перевёл взгляд с Модеста на Арахила и обратно. Последний инстинктивно отступил на шаг.       — Где… — начал Модест, и его голос, всегда такой густой, уверенный, сломался, — где Даниэль и Арнольд?       Гидеон дал тяжелой тишине повиснуть, наполниться отчаянными догадками, которые читались в широко раскрытых глазах Арахила и в дрожащих руках Модеста.       — Даниэль мёртв. — наконец произнёс парень ровным тоном. — Владар перерезал ему горло. Арнольд… — здесь его голос, впервые, дрогнул, —пал, пытаясь отомстить. Он ранил Владара, но сам и был им убит. Владар ушёл в море, истекая кровью. Он мёртв или скоро умрёт.       Модест издал звук, похожий на стон затравленного животного, и откинулся назад, как от удара, его спина с глухим стуком ударилась о перила. Весь его мир служения и благоговейного страха рухнул в одно мгновение. В глазах плескалась паника абсолютной, бесполезной свободы. Он был отпущен на волю, но теперь эта воля ничего не значила. Арахил просто стоял, открыв рот.       — Нет… — выдохнул Модест. — Это невозможно…       — Возможно. — отрезал Гидеон. — Всё кончено.       В этот момент с катера, театрально двигаясь, сошла Ихезаль и прошла мимо них к дороге на берегу, не поворачивая головы.       — Ихезаль! — крикнул Арахил, но она не обернулась, растворившись в предгрозовых сумерках.       — Что… что мы будем делать? Организация… потребует отчёта! Нас всех призовут к ответу. — Модест истерично вскрикнул.       Гидеон посмотрел на него. Взгляд его был спокоен и невыразимо устал.       — Не призовут. Даниэль держал это в секрете, но теперь уже неважно. Культ отвернулся от него и его затеи, пустил на самотёк. Так что, делай что хочешь, Модест. Беги, прячься, пытайся объяснить ордену, что Даниэль Грейссман, великий провидец, оказался слепцом, ведшим своих овец к обрыву, можешь даже попробовать занять его место и получить разрешение к чтению Некромикона. Это уже не моя забота. Я знаю, куда пойду.       — Не твоя забота?! — взорвался мужчина. — Ты его сын! Мы все в одной лодке! Ты обязан…       — Я никому ничего не обязан. — тихо, но так, что слова прозвучали чётче любого крика, перебил его Гидеон. Он подошёл ближе, и Модест отпрянул. — Долг исчез, там, на палубе, а у меня осталось только одно сожаление. Я буду скорбеть лишь по брату. Арнольд может и был инструментом, но инструментом честным. Он искренне верил, служил, и погиб за ту ложь, которую считал правдой. Его смерть — единственная настоящая трагедия во всей этой кровавой балаганной постановке. Даниэль же не следовал Пути. Он следовал своей цели. Он не хотел служить Великим Древним, не преклонялся перед Их Волей. Он хотел использовать, приручить, поставить на службу своему тщеславию. Он не истинный Жрец, а мальчишка, нашедший книжку со страшными картинками и возомнивший себя повелителем Высших Существ.       Ветер усилился, принеся с моря первые тяжёлые капли дождя, которые падали на доски пирса, на бледные лица, смывая пыль и кровь.       — Он ошибался, — продолжил Гидеон, и теперь он говорил не только с ними, но и с наступающей ночью, с морем, поглотившим Владара, с серым небом, бывшим свидетелем, — в самой основе, думал, что можно вести торг с силами, для которых сама наша реальность мимолётный сон. Он строил планы там, где правит Хаос. Древние, — Гидеон произнёс это слово с холодным, почти благоговейным ужасом, — ошибок не прощают, не карают, как карают люди. Они просто стирают. Арнольд, слепо веривший в нарисованную отцом карту, был стёрт за компанию.       Парень замолчал, дав словам осесть, впитаться в ошеломлённое сознание Модеста и Арахила. Дождь забарабанил сильнее, превращаясь в сплошную, холодную пелену.       — Я не знаю, что будет дальше с вами. — сказал Гидеон уже просто, без пафоса. — Выживайте, как сможете. На счёт себя я всё решил. Однако… это не всё. Слушай внимательно, потому что повторять я не буду. Если ты хочешь жить, если ты хочешь, чтобы Арахил жил, чтобы та тихая, пыльная жизнь, которую ты построил для виду, осталась неприкосновенной, то ты должен сделать одну вещь. Забудь. забудь всё. Забудь Даниэля, забудь его учение, его культ, его «великую цель». Забудь про Врата и про Древних. Вырви это из памяти, останься только Модестом, отцом, мужем, человеком, который любит тишину, книги и запах выпечки на кухне.       Модест замер, его рот приоткрылся от непонимания. Такое решение было за гранью его мыслительных процессов. Забыть? Как можно забыть основу бытия?       — Ты… ты с ума сошёл… — пробормотал он. — Это невозможно… Они ведь найдут…       — Кто найдет? — голос Гидеона взрезал воздух, резкий и властный. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь они стояли почти вплотную. — Раньше всем было всё равно на детский лепет Даниэля, сейчас будет всё равно на его смерть. — он чуть наклонил голову. — У меня сейчас гораздо больше власти и влияния в этом мире, чем ты можешь себе представить. Поверь, никто вас не тронет, если не будете кричать о произошедшем. Я просто ставлю тебе условие: живи скучной жизнью, ходи на рынок, смотри телевизор, ругайся с соседями из-за парковки, а я позабочусь о том, чтобы твоё прошлое не постучалось к тебе в дверь, чтобы никто из ордена или других посвящённых не пришёл с вопросами, чтобы твой мир остался цел. В моих силах больше, чем ты думаешь. Я закрою твою спину ценой твоего забвения.       — Но что ты будешь делать? — выдохнул Модест.       — Испарюсь, уеду обратно в Батуми, затем в Финляндию, найду там старых друзей.       Модест опустил голову, разбитый, сломленный, признал то, что у него нет выбора, что единственная власть, которую он теперь должен признать, исходит от этого холодного человека в облике Гидеона.       — Хорошо, — тихо сказал тот. — Теперь нам нужно избавиться от тел. — голос Гидеона прозвучал чётко, без эмоций, как отдача приказа. — Ты сейчас едешь в город, берёшь всё необходимое для двух захоронений. Гробов не надо, только простой саван, плотная ткань и лопаты с известью. Потом приезжай обратно. Закопаем их тут.       Модест кивнул, не поднимая глаз. Его мозг, воспалённый от случившегося, с жадностью ухватился за простую, чёткую задачу. Исполнять приказ, не раздумывая. В этот момент снаружи, из гущи промокших кустов, донёсся сдавленный крик. Все трое замерли. Арахил побледнел, узнавая голос Далаха.       — Это ещё кто? — Гидеон вздохнул, в его глазах мелькнуло раздражение.       Далах вылез из кустов. Пальцы впивались во влажную землю, тело судорожно вздрагивало, глаза, выпученные от ужаса, были прикованы к качающемуся у пирса катеру. Он бормотал что-то бессвязное, слёзы текли по грязным щекам. Гидеон подошёл и остановился в шаге от него, смотря сверху вниз, без сострадания, но и без угрозы. Как на неудобную, но решаемую проблему.       — Вставай. — сказал он просто.       Далах вздрогнул, его взгляд медленно поднялся по мокрым ботинкам, по окровавленным штанам, и остановился на лице Гидеона, узнав его.       — Где… что… — выдавил Далах.       — Молчи и слушай. — отрезал Гидеон. — Ты поедешь с ним. — он кивнул в сторону Модеста. — Он отвезёт тебя в город, домой. Ты будешь молчать и делать то, что скажут. Ты забудешь всё, что видел сегодня. Понял?       Далах смотрел на него, не в силах ответить. Его разум отказывался обрабатывать информацию.       — Понял? — повторил Гидеон, и в его тихом голосе зазвенела сталь.       Далах судорожно кивнул.       — Хорошо. — Гидеон повернулся к Модесту. — Позаботься о нём. — потом он посмотрел на Арахила, всё ещё стоящего в дверях, их взгляды встретились. — Ты остаёшься здесь, со мной и Ихезаль, как залог возвращения и благоразумия своего отца.       Арахил почувствовал, как холодный ком сжимается в желудке. Значит, отец и друг уедут, а он останется здесь, с трупами. Однако возразить он не посмел. Модест тяжело подошёл к Далаху, наклонился, схватил его под мышку одной рукой и почти без усилия поднял на ноги. Тот пошатнулся, но устоял, всё ещё дрожа.       — Машина в двухстах метрах, за поворотом. — глухо произнёс Модест, обращаясь больше к самому себе. — Пойдём.       Он поволок Далаха за собой, не глядя на сына. Арахил смотрел им вслед, пока две фигуры не растворились во тьме. Звук заведённого двигателя, приглушённый расстоянием, прозвучал как последний отзвук уходящей нормальности. Затем наступила тишина, только редкие капли да лёгкий скрип катера на воде.       Гидеон медленно повернулся, пошёл по пирсу обратно к судну и поднялся на борт. Он нашёл в рубке брезент, накрыл тело Даниэля и подошёл к тому месту, где лежал Арнольд. Лицо брата, бледное и спокойное, казалось спавшим, если бы не синева вокруг губ и не та абсолютная, всепоглощающая неподвижность, которая отличает сон от небытия. Парень опустился на колени на окровавленную палубу рядом с телом и положил одну руку на его грудь. Медленно глубоко и одиноко прощаясь.       Арахил понял, что ему здесь не место, что это прощание только для двоих, для того, кто выбрал выжить, и для того, кто выбрал умереть. Он тихо отступил в тень берега и присел на небольшой камень, уже не беспокоясь о холоде. Через пару минут он услышал едва уловимый шум. Арахил повернул голову и замер. По земле медленно двигалась белая фигура Ихезаль. Она вернулась. Её платье, ещё недавно ослепительно-белое, теперь представляло собой жуткое полотно: низ был выпачкан в грязи и тёмных, бурых разводах, верх сохранял призрачную чистоту, но весь он был промокшим, облепившим истощённое тело, обнажая кости плеч, ключиц, резкие углы лопаток. Парень неосознанно встал, сердце его бешено заколотилось. Он бросил взгляд на Гидеона, но тот, казалось, не замечал ничего, кроме лица брата, погружённый в свою скорбь как в глухую броню.       Девушка остановилась рядом с Арахилом и опустилась перед ним на колени. Её руки, до этого висевшие плетьми, медленно поднялись к лицу, к кружевному платку, скрывавшему её черты, тонике пальцы дрожали. Ткань сползла. Он увидел её лицо и почувствовал, как по спине побежали мурашки. Кожа лица, всегда бледная, теперь стала прозрачной, почти сияющей изнутри слабым зелёным светом, а глаза были пусты в буквальном смысле, без зрачков, без радужки, без даже привычного блеска слёзной плёнки. Они представляли собой два круглых, глубоких отверстия, ведущих в абсолютную, бездонную черноту, в космос, лишённый звёзд. Ихезаль стояла, уставившись этой ужасающей пустотой прямо на Арахила. И из этих пустых глазниц, нарушая всякую физиологию, по её щекам потекли слёзы. Они были густыми, мутными, почти опаловыми, и оставляли на её мраморной коже блестящие, перламутровые дорожки. Парень не мог пошевелиться, заворожённый этим противоестественным зрелищем. Затем из горла девушки вырвалось низкое, хриплое бульканье, как будто кто-то пытается говорить с перерезанным горлом. Звук нарастал, клубился, превращался в надрывное рыдание.       — Вернись… — прошипела она. — Вернись, ты не можешь… оставить меня здесь одну… — она схватилась руками за голову, её пальцы впились в мокрые пряди чёрных волос.       Она забилась в настоящей истерике. Её тело корчилось, будто от ударов тока, она рвала на себе волосы, царапала собственную кожу на лице тонкими ногтями, оставляя красные полосы на фарфоровой бледности. Ихезаль то падала на колени, колотя кулаками по мокрой земле, то вскакивала, дёргаясь в конвульсиях.       — Он ждёт у ног Господина! — выкрикнула она в небо, и в её голосе смешались отчаяние, ярость и какая-то безумная ревность. — А я здесь! Я здесь одна! Но… ты сам же сказал… один выстрел в голову и всё кончено…       Она снова рухнула на колени, сгорбившись, её спина судорожно вздрагивала. Мутные, перламутровые слёзы ручьём текли из пустых глазниц, смешиваясь с дождевой водой на её лице, рыдания стали тише, но оттого не менее душераздирающими.       Арахил стоял, парализованный ужасом. Он видел настоящее безумие, рождённое из потери связи с чем-то столь огромным и чудовищным. Ихезаль резко подняла к нему своё лицо с двумя дырами во тьму. Казалось, она увидела его впервые.       — Ара... хи... л... ты… не понимаешь… — прохрипела она, не поднимая головы. — Он был… частью… частью меня. Подойди... пожалуйста... Мне... холодно. Я не могу...       В её голосе звучала такая бездонная, такая одинокая тоска, что она пробилась сквозь завесу страха в Арахиле. Это ведь была первая по-настоящему человеческая просьба, которую он от неё слышал.       — Я... — его голос сорвался.       — Только на мгновение. — она подняла голову и протянула к нему руки.       Глаза оставались по-прежнему пусты, но теперь они смотрели на него не с безумием, а с какой-то томительной, неземной грустью. Они манили и Арахил почувствовал, как его воля тает. Страх не исчез, он притих, отступил на второй план, уступая место тягучему, гипнотическому наваждению. Ноги сами понесли его вперёд, по мокрой земле. Каждый шаг казался и правильным, и чудовищно ошибочным. Разум шептал об опасности, но её поза, тихий голос, видимая беззащитность были сильнее. Он остановился в шаге от неё.       — Садись. — приказала она, пустые глаза смотрели сквозь него, в какую-то иную реальность. — Отдохни, ты ведь тоже устал.       Арахил, движимый не собственной волей, а этой тихой, непререкаемой силой, исходившей от неё, опустился на корточки, а затем и на сырую землю напротив. Он был достаточно близко, чтобы видеть каждую каплю воды на её лице, каждую прожилку грязи на её шее. Девушка с церемониальной плавностью опустила одну руку в складки своего грязного, мокрого платья, а затем достала чёрный глок, тот самый, который пропал из комнаты Арахила.       Время для него остановилось. Он видел, как её тонкие, бледные пальцы обхватывают рукоять с неестественной, выверенной привычностью, видел, как большой палец ложится на предохранитель, видел, как дуло, похожее на её глаза, неотвратимо поднимается и нацеливается прямо в центр его лба. Пустые глазницы Ихезаль теперь смотрели не сквозь него, а прямо в него, и в их глубине уже не было ни грусти, ни просьбы.       — Ни звука. — прошептала она. — Не кричи, не зови Гидеона, не двигайся. Просто сиди и дыши.       Арахил не мог бы крикнуть, даже если бы захотел. Воздух застрял у него в лёгких, тело онемело. Он мог только смотреть в чёрную дыру дула и в две другие чёрные дыры над ним. Мысли исчезли, остался только чистый ужас, парализовавший всё. Она же сидела совершенно спокойно. Пистолет казался естественным продолжением её руки, ещё одним атрибутом её существа. Ихезаль чуть шевельнула дулом, и Арахил вздрогнул, но не издал ни звука.       — Я не убью тебя, — произнесла она, как будто сообщая погоду, — если ты будешь тих. Мне нужна тишина, чтобы подумать… — её голос на миг дрогнул, в нём промелькнула тень прежней истерики. — А ты нарушаешь тишину. Твоё дыхание, твой стучащий зуб, твой пахнущий страхом пот мешают мне. — девушка говорила с ним, как с нерадивым слугой, мешающим медитации. — Так что сиди, слушай мой голос и не своди с меня своих карих глаз.       Арахил кивнул. Ихезаль продолжала спокойно смотреть на него, без тени безумия, которое разрывало её минутами ранее. Теперь в её чертах читалась странная ясность, ясность принятого решения, ясность конца.       — Ты помнишь, — голос прозвучал тихо, — что я говорила тебе в вашем загородном доме? «Ты всё поймёшь, когда увидишь меня с Ним».       Арахил, скованный параличом, сумел лишь чуть дрогнуть веками. Он помнил её комнату, её отстранённый взгляд, её слова, которые тогда казались лишь частью общего бреда.       — Они были о Владаре? — спросил он, нарушая её запрет, но она, казалось, не рассердилась.       Уголок губ девушки дрогнул в подобии улыбки.       — Нет. — она медленно покачала головой, и её черные волосы скользнули по плечам.       Арахил чувствовал, как страх внутри него начинает растворяться, уступая место другому, более глубокому и непостижимому ужасу перед тем, что он вот-вот услышит.       — Я говорила о Том, Кто держит скипетр уничтожения. Это Он владеет косой космического хаоса. Это Его рука сокрыта в лабиринте. А мы Его легион, и Он знает, что Его легион счастлив. Запомни: скала повинуется зову Змея, и когда Он появляется, склоняются вершины гор. По велению Змея поднимаются хляби небесные и море приходит в движение. Кто знает, что будет завтра? Я не в силах больше сопротивляться Его Воле... Ты знаешь это сам. Ты не мог не знать, не так ли? Ты уже был связан с Ним. У тебя есть тот же дар, что и у нас. Так почему же ты медлишь? Скажи, чего ты хочешь, и Он даст тебе всё, чего пожелаешь. Расскажи Ему о ничтожных желаниях, что вырастают из ничтожных мечтаний; о тоске, что печально разделяет Его улыбку в зеркалах моего дня; о небесах, когда Он сидит предо мною, когда взор Его любви сжимает мне руку. Но Он таинственно шепчет мне, лишая меня Своей души, а потом осыпает меня лунным гласом... Да обрету я безумные псалмы, в коих поётся о том, что я живу, дабы остаться там, в покорности вечности! Да проникну я в тайны и загадки божественного словаря, для коего живые языки просто мелодический набор, и Он сам, выйдя из их могильных темниц, осветит мой одинокий путь сиянием истины... Да увижу я взошедшего на трон под звуки Псалма Судьбы, о коем говорят старые книги, и помяну с благоговением тех, кто станет Им или, может, уже стал... Я вижу Его, ликующего пред тем, кто сливается в одно со всем на свете.       Чего ты хочешь? Твоего городского эха? Так тебе достаточно было услышать, как звучит Он, и ты уже умираешь от тоски. И кто ты тогда? Ты был обречён, как большинство. Готов ли ты отдать свою душу, дабы убить бога-идиота? Нет. Кто-то из твоих братьев идёт к тебе, чтобы сказать: «У меня ад на душе!» — и погибнуть. Много таких бродит по миру. Чего ты ждёшь? Железной решётки? Вот она. Что же тебе ещё надо? Чем ты недоволен? В твоём мире огромное количество уродов, самых гнусных порождений зла. А где же зло по-твоему? Его нет, потому что то, что ты называешь злом, на самом деле является первородным божеством! Вот ты и пришёл к вопросу о первородном зле. И тут есть один поворотный пункт, за которым тебе откроется необъятное море величественной злобы и ненависти. Понимаешь? Мы тебя ненавидим, ибо ты — солнце! Ты говоришь о своих мелочных интересах и ненавидишь тех, кто служит Ему, потому что ради Тьмы мы готовы буквально задушить друг друга в своих холодных объятиях! Но вот ты выходишь из этого нового преставления и видишь, что по-прежнему ползёшь по дороге жизни, заглядывая в каждую щель, как слепой щенок, желая набить себе желудок хоть глотком молока или получить хоть немного хлеба. И ты замечаешь, что ничего не меняется. Жизнь проходит, и так будет всегда. Разве ты не чувствуешь, что наслоения прошлых жизней сделали своё дело, уродуя твой облик и манеру говорить, твою речь, твой мир? Всё умирает, становится землей и пылью. И теперь единственное, что ты можешь сделать для себя, это пойти навстречу смерти. Разве не так? Но твоя мысль, что мир будет лучше с тобой, не имеет ничего общего с твоим сердцем, ибо тот, кто изменит мир, получит от этого удовольствие, а то, что ты хочешь, это просто выдать себя за хорошего верующего. И если в твоем мире ничего не меняется, то разве это не значит, что перемениться там ничего просто не может? Да, всё становится землёй и пылью. Вот потому и говорят, что смерть — это только начальный этап духовной жизни. Но зачем тебе жить этой смертью? Ведь в твоём мире нет ни добра, ни зла.       Корми свою ненависть дальше, поклоняйся поводку, противодействующему хватке грядущего очищения. Ненависть порождает ненависть — среди беспомощных стигматизирующих ударов кнута, побуждающих почувствовать боль столь внутреннюю и священную. Пой хвалу, литанию ненависти, питай свою ненависть, используй ненависть и ответь ей, дабы понять и отвергнуть её в самой страшной и реальной форме, доступной твоему пониманию. И, если тебе хватит ума, ты сможешь увидеть тёмное место, которое так тщательно спрятано в тебе. Оно будет искажено твоей ограниченностью. Почему? Почему так много людей верит в то, что живёт в них самих? Потому что это мечта, болезненная мысль, которая напоминает нам, что мы всего лишь живущие во сне. Ты никогда не думал, что спишь. Ты никогда не просыпался. Ты просыпался только тогда, когда засыпало всё остальное. Но когда это всё остальное засыпало, ты просыпался.       Почему это так? О, ты никогда не мог понять. Ты никогда не задавал себе этого вопроса. Ты просто знаешь это, ибо только это и существует в реальности. Как сказал Мухаммад: «Бог подобен плащу, спадающему с небес. Однажды, когда человек выйдет из своего убежища и пойдёт к свету, он увидит этот плащ. Аллах подобен плащу». А значит, если ты взглянешь на свой ум, ты увидишь тёмный плащ на его тёмном месте. И если ты пребываешь в тишине и простоте, оно успокаивается. Когда всё остальное успокаивается, ты не попадаешь в ловушку ума. В темноте ты видишь смерть. А когда ты видишь смерть, ты не чувствуешь никакой темноты. Вот так и обстоят дела, не так ли? Ты не боишься ничего? Правда, не боишься ничего? Где ты? Никто не знает, где ты. Даже тот, кто может рассказать. Я же просто говорю с тобой. Почему ты так беспокоишься о том, что может случиться? Есть только то, что происходит здесь и сейчас. Не думай о том, что будет. Всё, что может произойти, уже происходит. Наступит ли завтра зависит только от тебя. У тебя, в сущности, нет выбора. Прошлое было. Будущее будет. Это то, что всегда случается. Ты можешь это изменить, но это изменить нельзя. Всё меняется, даже смерть. Будет ветер, и все погибнут. О чём ты беспокоишься? Обо всех?       Я дам тебе совет. Не надо бояться никого, кроме самого себя. Бояться других глупо. Как может кто-то испугаться тебя? Человек сам становится тем, что он чувствует. Что такое страх? Это то, что останавливает ум. Поэтому нужно научиться говорить с самим собой, и когда ты говоришь, ум останавливается, и тогда исчезают все страхи. Бояться всего означает быть спокойным. Чем спокойнее ты будешь, тем лучше ты будешь, ибо другой сможет испугаться того, что он боится. Этот другой не будет бояться, ибо ты просто скажешь ему: «Слушай меня внимательно. Это не я боюсь». И вот, ты — это ты, и других нет. Всё очень просто. Что тебе действительно нужно, это быть бдительным и внимательным. В этом и состоит успех. Ты всё равно не сумеешь найти, где Он, пока всё это не случится с тобой. Чтобы это случилось, нужно оставаться в полном внимании. Повторяй: «Это не я боюсь. Это не я боюсь. Это не я боюсь». Иди и узнай, что это такое. А потом попробуй рассказать самому себе, что ты почувствовал. Если всё получится, ты пойдёшь со мной. Если нет, мне всё равно. Ты в любом случае узнаешь, и мне это понравится. Главное - помни, что это не я боюсь. Всё это не имеет никакого значения. Видишь? Никто не беспокоится о том, чего нет.       А теперь я открою тебе суть и смысл. Однажды воплотится Петохталрейн в облике человеческом, как высокий муж и в долгом алом плаще, в который укутывался Он. И носил венец причудливый, круг из злата со знаком Тьмы и Хлада, ниспадающих на плечи с главы Его. Никто не мог взглянуть на сияющий лик Его, не ослепнув при этом совершенно. И ежели после того, как познаешь ты смысл, сохранишь ещё и то, чего не ведаешь, станешь Мною. Ничего не осталось, нет, лишь радость и вечное блаженство. Если поймёшь ты, о чём говорю я, сможешь ты пересечь порог, столь страстно желанный и столь вожделенный. Это есть Слово Моё, это есть испытание Моё, что было, что есть, что будет. Не бойся того, что скажет Бог, ведь Он есть Господь, хоть и не ведаешь ты Его. Есть испытание и Испытание, суд и Суд, но для победителей есть пристанище в Нём.       Хочешь знать Его имя? — Ихезаль наконец остановила весь поток своих отвратительных слов и склонила голову в ожидании. Пустые глаза вглядывались в самую суть его существа. —Того, Кто был со мной всегда? Чьё дыхание я чувствовала на своей коже, чьи мысли были моими мыслями, чья пустота стала моей пустотой?       Арахил перестал дышать. Его мозг отказывался понимать, но запоминал все её речи. Он хотел закричать, но его горло было сжато невидимой рукой. Девушка наблюдала за его борьбой. Она медленно, не отводя от него глаз, переместила пистолет, но не в сторону. Ихезаль опустила дуло, направив его на себя. Точнее, она поднесла чёрный металл к своему лицу, к своим бледным, слегка приоткрытым губам. Парень издал беззвучный стон, тело рванулось было вперёд, инстинктивно, но её пустой взгляд снова приковал его к месту.       Она произнесла Имя. В тот миг, когда оно коснулось слуха, мысли Арахила споткнулись и пошли вразнос, словно наткнувшись на логический парадокс, невыносимый для разума. Звуки складывались в знакомые слоги, но их сочетание рождало не образ, а лишь чувство тошнотворного головокружения и сдвига в самой основе восприятия. Реальность вокруг на мгновение дрогнула, потеряв чёткость, будто он увидел мир не глазами, а каким-то иным, неприспособленным органом чувств. Его охватила физическая слабость, как при высокой температуре, когда сознание пытается отвергнуть очевидное, но уже не может вернуться к прежнему неведению. Он ощутил себя лишь случайной пылинкой, затерянной в чёрном, равнодушном океане вечности, где плещутся сущности, не ведающие о его рождении или гибели. Вся его воля, амбиции и страхи в одно мгновение превратились в детскую игрушку, смехотворную перед лицом этой безликой, древней силы.       Ихезаль сняла пистолет с предохранителя, открыла рот чуть шире, губы обхватили стальной круг дула. Жест был одновременно чудовищным и невыразимо интимным. Её палец лежал на спусковом крючке, а потом плавно, без суеты, нажал на спуск.       Щёлк.       Арахил увидел, как голова девушки дёрнулась назад с тяжёлой обречённостью. Он увидел, как из её затылка вырвалось короткое, густое багровое облако, смешанное с чем-то тёмным и более плотным, и рассеялось по влажной земле, увидел, как пистолет выпал из её ослабевших рук и с глухим стуком упал в грязь между ними, дымясь. Тело ещё секунду просидело прямо, потом медленно, словно нехотя, безвольно опустилось. Чёрные волосы упали вперёд, скрывая лицо и страшную рану, лишь тонкая струйка алой крови потекла из уголка её рта, проложив дорожку по щеке.       Губы Арахила начали двигаться сами, беззвучно складываясь в запретные слоги:       — Ньярлатхотеп…