13. Облако неведения

      15 августа 2027       Арахил всю ночь не спал. Он сидел на краю своей железной кровати, вцепившись пальцами в холодный край матраса, и слушал рассветную суету на улице, затем поднялся с кровати и, натянув на себя смятую рубашку, вышел в коридор. Из кухни доносилось ровное поскрипывание. Парень подошёл к дверному проёму и замер. Гидеон стоял у массивного деревянного стола, спиной к входу, и полировал длинный охотничий нож куском тёмной ткани. Лезвие ловило первый бледный свет из разбитого окна и отбрасывало на стену дрожащую тень. Арахил сделал шаг внутрь, и половица громко скрипнула под его ногой. Гидеон не обернулся, только движение его руки замедлилось на долю секунды.       — Не спится? — его голос прозвучал низко, хрипло от утренней немоты, в нём не было ни удивления, ни приветствия.       — Да. — коротко бросил Арахил. Он подошёл ближе, остановившись на почтительном расстоянии. — У меня есть вопрос.       Наконец Гидеон положил нож на стол и медленно повернулся, облокотившись о край столешницы и скрестив на груди мощные руки. В голубых глазах плавала странная усталость, смешанная с напряжённой, почти болезненной сосредоточенностью.       — Говори. — разрешил он.       Арахил почувствовал, как под его взглядом сжимается горло. Он собрался с духом, заставив слова вырваться наружу, прежде чем страх снова загнал их обратно.       — Ты не сообщил Даниэлю про то, что Владар напал на Ихезаль?       Гидеон не дрогнул, только веки чуть опустились, прикрывая на мгновение ледяную синеву.       — Да. — подтвердил он без интонации. — И что?       — Почему? — выдохнул Арахил, и в его голосе прорвалось накопленное напряжение. — Ты же всегда всё докладываешь своему отцу.       При последних словах лицо Гидеона исказила едва заметная судорога, быстро подавленная. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Тень его тела накрыла Арахила.       — Так ты об этом. — прошептал он, и в его шёпоте зазвучала опасная, сдержанная сила. — Я преследую свои определённые цели, мой брат ничего конкретного о них не знает, но будет молчать ради общего блага.       — Знаю я ваше общее благо… — Арахил покачал головой, чувствуя, как волна отчаяния поднимается к горлу. — Ты соврал о желании Владара поговорить тоже, ведь так? Почему? Чего ты хочешь добиться?       Гидеон замолчал, изучая его лицо. Казалось, он решал, стоит ли доверять, стоит ли раскрывать хоть часть своих карт. Наконец он тяжко вздохнул, и в этом звуке была вся усталость мира.       — Я не сказал им о нападении на Ихезаль, — уклонился он, отчеканивая каждое слово, — и призываю к тому же тебя. Модест не должен знать, а мой отец тем более.       — Что ты задумал? — настаивал Арахил, чувствуя, как страх сменяется жгучим любопытством.       Уголок рта Гидеона дрогнул в подобии усмешки, лишённой всякой теплоты.       — У меня есть план. — произнёс он тихо, наклоняясь чуть ближе. — Недосказанная правда даёт пространство для манёвра. Если они узнают, что Владар охотится на Ихезаль, то их реакция будет непредсказуемой. Может, решат списать её со счетов как угрозу, а может, наоборот, зажмут в тиски ещё сильнее. Однако одно я знаю точно, они не станут слушать ни её, ни меня, они будут действовать по своему шаблону, как всегда, а нам это не подходит.       — Какой план? — Арахил сжал кулаки, ощущая, как ладони становятся влажными. — Что ты собираешься делать? И… — он запнулся, голос дрогнул, — моя семья? Отец? Они не будут затронуты?       Вопрос повис в воздухе, хрупкий и наивный, как детская молитва. Арахил смотрел на Гидеона, и в его глазах, широко раскрытых, плескался немой страх не только за себя, но и за того человека, который продал его, но всё ещё оставался отцом. Блондин замер, взгляд смягчился на долю, но не от сочувствия, а от какого-то сложного, внутреннего расчёта. Он медленно выпрямился, отступив на шаг, словно давая Арахилу пространство дышать.       — Твой отец, — начал он, подбирая слова с неожиданной осторожностью, — уже в центре бури и его не затронуть невозможно, но… — он сделал паузу, — если всё пойдёт так, как я задумал, он выйдет из этого живым и, возможно, с меньшими потерями, чем если бы мы шли по указке Даниэля слепо. Я не могу обещать, что он останется прежним. Никто из нас не останется прежним. Но я даю слово, — и его голос стал твёрдым, как сталь, — что я не направлю удар на него преднамеренно и что твоя семья не станет разменной монетой в этой игре, если ты будешь держать язык за зубами.       Арахил слушал, и сердце его билось неровно, толчками, отдаваясь гулом в висках. Он не видел в глазах Гидеона обмана, ведь тот был плохим лжецом, либо слишком хорошо скрывал это, он видел странную, почти фанатичную уверенность, смешанную с отчаянной решимостью человека, заложившего свою душу на кон и не видящего иного пути.       — Ты рискуешь всем. — прошептал Арахил, не в силах отвести взгляд.       — Риск единственная валюта в нашей реальности. — парировал Гидеон. — Бездействие гарантирует гибель, действие же по указке Даниэля, возможно, ту же гибель, но в другой форме. Мой путь имеет шанс.       Молчание, наполненное грузом негласного договора, снова опустилось между ними. Парень чувствовал, как последние остатки сопротивления тают в нём, вымытые усталостью, страхом и этой призрачной, опасной надеждой, которую предлагал Гидеон.       — Ладно, — наконец выдохнул он, и в этом слове была капитуляция, горькая и неизбежная, — я не скажу, но… — он поднял глаза, и в них вспыхнул последний огонёк вызова, — если ты не сдержишь своего слова…       Гидеон резко мотнул головой.       — Мне не выгодно иметь много жертв в своей биографии. — прошипел он, и каждый слог был обожжён скрытой яростью.       Арахил кивнул, больше не в силах говорить, доводы закончились, силы иссякли. Он повернулся, чтобы уйти, но голос Гидеона остановил его на пороге.       — Арахил.       Тот обернулся.       — Запомни: твоя семья не пострадает, — повторил он, и в голосе его прозвучала железная, солдатская честность, — если ты не будешь болтать лишнего. Ни единого слова о том, что видел в ту ночь. Это не просьба, а условие выживания для всех нас.       15–22 августа 2027       Семь дней растянулись, медленно, тягуче, оставляя после себя ощущение липкого, неподвижного времени. Для Арахила эти дни стали странной интерлюдией между двумя актами кошмара, жизнью, взятой в скобки, где каждый час был похож на предыдущий, но под тонкой плёнкой нормальности пульсировала тревога. Он вернулся в Дербент, в квартиру на тихой, пыльной улице. Малоэтажный дом стоял пустой и звонкий, пахло воском для паркета, маминой выпечкой и книгами. Модест почти не появлялся, пропадая с Даниэлем в неведомых помещениях, готовя «подходящее место». Отец стал тенью самого себя, молчаливой, сосредоточенной, с глазами, в которых плавала холодная, отстранённая решимость. Он изредка бросал на сына короткие, оценивающие взгляды, но не задавал вопросов и не говорил. Казалось, Арахил стал для него ещё одним элементом обстановки, предметом, чьё назначение временно отложено.       И Арахил играл свою роль. Он вставал на рассвете, когда город только просыпался в дымной, золотистой дымке, принимал душ, вода смывала пот, но не чувство чужеродности, будто кожа стала тоньше, прозрачнее, и каждый звук, каждый луч бил прямо в нервы, завтракал в огромной, теплой кухне вместе с мамой, затем открывал конспекты, учебники по праву, пытаясь хотя бы немного отвлечь себя и подготовиться к новому учебному году, но слова на бумаге расплывались. Он сидел часами, уставившись в одну точку, пока пальцы не начинали дрожать от напряжения. Днём же Арахил выходил в город, проходил по знакомым шумным улицам мимо кафе и ресторанов, где воздух гудел от голосов и пах специями, жареным мясом и горячим хлебом. Звуки, запахи, лица казались теперь плоскими, бутафорскими, словно между ним и миром лёг толстый слой стекла. Он встречался с друзьями и слушал их рассказы о том, как жизнь, беспечная, глупая, прекрасная в своём неведении, течёт мимо. Иногда ему казалось, что он вот-вот вывалит на них всё, но он лишь заказывал ещё один кофе, горький и крепкий, и чувствовал, как холодная тяжесть на дне желудка сковывает его всё прочнее. Вечером они зависали у Далаха дома. Парень выдал ему всё ещё в тот день, когда только вернулся в город.       Вечера были хуже всего. Мама куда-то ушла, и тишина дома сгустилась, превращаясь в осязаемую субстанцию. Он бродил по комнатам, останавливался перед закрытой дверью отцовского кабинета, прислушивался к мерцающему свету под ней. Порой доносились приглушённые голоса, низкий, бархатный поток Даниэля и грубые, отрывистые реплики Модеста. Арахил замирал, пытаясь уловить смысл, но слова тонули в толще дерева. Тогда он возвращался в свою комнату, ложился на кровать и смотрел в потолок. Каждый день парень проверял свой сейф, стоявший на самой нижней полке в шкафу, но внутри была пустота, там, где должен был лежать глок. Исчезновение пистолета до сих пор не давало ему покоя, но он надеялся на то, что кто-то из братьев забрал его.       Сон стал редким гостем. Когда он приходил, то приносил с собой обрывки образов: лицо Ихезаль, искажённое не то болью, не то наслаждением; серые глаза Владара, светящиеся в темноте; подозрительного Гидеона и как и всегда молчаливого Арнольда. Арахил просыпался среди ночи, весь в холодном поту, сердце колотилось, вырываясь из груди, подходил к окну, распахивал его и вдыхал ночной воздух, тёплый, пряный, несущий запах моря и далёких гор. На пятый день холодным тоном Модест за ужином сообщил ему, что билеты в Санкт-Петербург уже куплены и парень улетает туда 29 августа. Вечером же седьмого дня Арахил вышел из комнаты и спустился в гостиную. Модест сидел в кресле и смотрел в пустоту, сжимая в руке пустой стакан, лицо выглядело ещё более измождённым.       — Завтра после обеда мы поедем на ту самую пристань, на которой встречали Даниэля. — без предисловий сказал Модест, не глядя на сына. — Будь готов, ты тоже будешь присутствовать. Нам необходимо подстраховать Даниэля, ведь если всё провалится… он без сомнений обратит на тебя свой взор, и это мой самый главный страх.       — Отец… — голос Арахила сорвался.       Модест медленно повернул к нему голову, его глаза были пусты.       — Что?       Вопрос повис в воздухе. «Что будет? Что вы задумали? Что ещё я могу сделать, чтобы мы с тобой остались целы?». Слова застряли в горле. Он увидел в отцовском взгляде то же самое отчаяние, тот же ужас, только прикрытый толстым слоем усталой покорности. Модест тоже был инструментом.       — Ничего. — прошептал Арахил. — Спокойной ночи.       Тем временем, в ста километрах к югу, в загородном доме время текло иначе. Тишина здесь была живой, наполненной щебетом птиц, стрекотом кузнечиков, далёким шумом моря. Первые два дня прошли в почти полном молчании. Гидеон и Арнольд, измождённые и избитые, мало двигались. Арнольд сидел в гостиной у большого камина и сосредоточенно читал. Его распухшее, посиневшее запястье медленно приходило в норму под его методичным, терпеливым уходом, состоящим из холодных компрессов, тугой, но не давящей перевязке, осторожными движениями. Гидеон, несмотря на свои раны, которые были менее поверхностными и более многочисленными, всё равно не мог сидеть на месте. Он, как раненый волк, бродил по дому, проверял замки на окнах и дверях, выходил на крыльцо и подолгу всматривался в даль, будто ожидая, что из-за любого дерева появится бледная фигура с белыми волосами. Его ярость, всегда такая взрывная и направленная наружу, теперь обратилась внутрь, сжигая его молчаливым, тлеющим огнём. Он почти не разговаривал с Арнольдом, общение между ними сводилось к коротким, необходимым фразам. Они оба видели одно и то же, оба знали, что битва проиграна, и следующая может стать последней. Ихезаль же стала тенью дома. Первые дни она почти не выходила из своей комнате, только иногда, глубокой ночью, Арнольд слышал её тихие шаги на лестнице, шум воды на кухне. Девушка не принимала участия в их молчаливом существовании, будто находясь в параллельной реальности.       К вечеру третьего дня Арнольд нашёл Гидеона на заднем крыльце, курящим в одиночестве. Он редко курил, и это говорило о степени его напряжения.       — Рука лучше? — спросил Гидеон, не глядя на брата.       — Двигать могу, бить нет. — ответил Арнольд, прислонившись к косяку. — А твои планы? Продумал следующий ход?       Гидеон выдохнул дым, наблюдая, как он тает в прохладном вечернем воздухе.       — Завтра потребую от неё сигнала. Пусть подаст Владару знак.       — И что это будет за сигнал? Даниэль не давал нам никаких указаний о месте и времени встречи. Да и опасно полагаться на её «сигналы». — холодно заметил Арнольд. — Она не на нашей стороне и вообще не на чьей-либо стороне.       — Знаю. — коротко бросил Гидеон. — Но я хочу, чтобы она просто наладила с ним контакт.       Арнольд помолчал, обдумывая.       — Ты играешь с силами, которых до конца не понимаешь, брат.       — А понимает ли их кто-нибудь? — горько усмехнулся Гидеон. — Даниэль? Он лишь использует обрывки знаний, как слепой с зажигалкой в пороховом складе. Воля же и Сила Ихезаль подтверждена Владаром, а в способностях Владара сомнений нет.       На шестой день позвонил Даниэль. Он говорил мало: место выбрано, подготовка идёт, ждать дальнейших указаний. «Будьте готовы к перемещению в течение сорока восьми часов. Держитесь в состоянии готовности». После того звонка Гидеон удалился в свою комнату и долго не выходил. Арнольд видел, как он сидел на кровати, уставившись в стену, пальцы нервно постукивали по колену. Вечером Ихезаль вышла к Гидеону, который сидел на крыльце, снова курил.       — Чувствую Его присутствие. — тихо сказала она, стоя в дверном проёме       Гидеон резко поднял на неё глаза.       — Владара?       Она отрицательно покачала головой.       — Петохталрейна. — ответила она. — Он проявляет к этому делу больше внимания, чем раньше.       Холодок страха пробежал по спине Гидеона.       — Ты контактировала с Ним? — спросил он, почти не дыша.       — Разумеется. — девушка кивнула. — Мы соприкасаемся в темноте.       — Зачем ты мне об этом говоришь? — прошептал парень.       Ихезаль на мгновение закрыла глаза, как будто прислушиваясь к чему-то внутри.       — Он хочет всё закончить, — наконец сказала она, — весь этот грёбанный цирк. — глаза Ихезаль налились кровью, лицо исказила злоба.       Она повернулась и ушла обратно в дом, оставив его одного с тлением сигареты в недоумении.       22 августа 2027       Гидеон проснулся в крайне скверном настроении. Погода отзывалась на это тучами и грохотом далёкого грома, обещающими дождь. Он спустился в столовую, обнаружив там позавтракавшего Арнольда.       — Отец звонил? — спросил он, получив отрицательный кивок. — Тогда позови ее, только тихо, без давления.       Арнольд направился в глубь коридора, к двери комнаты Ихезаль. Он постучал легко, почти неслышно.       — Ихезаль, ты нам нужна.       Пауза длилась несколько секунд, затем дверь бесшумно приоткрылась. Девушка стояла на пороге, завернутая в шёлковый домашний халат, словно в саван, лицо было бледным. Она молча проследовала за Арнольдом в гостиную. Ее босые ноги не производили ни единого звука и ничто не дрогнуло на ее лице. Гидеон подошел к ней слишком близко, нарушая личное пространство, но она не отступила.       — Ты помнишь, как было в Германии? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно тихо, почти с усилием. — Ты ведь встречалась с ним в его же доме? Ты смогла позвать его.       Ихезаль медленно перевела на него взгляд. Казалось, ее сознанию потребовались секунды, чтобы вернуться из далеких глубин и воспринять слова.       — Да. — прошептала она.       — Так сделай это снова. — поросил Гидеон. — Попробуй установить связь, передать ему, что Даниэль выйдет на контакт. Только пусть знает, что мы готовы слушать, готовы к реальному диалогу.       Арнольд наблюдал с края комнаты, его тело было напряжено, здоровой рукой он непроизвольно сжимал и разжимал кулак. Ихезаль закрыла глаза, длинные ресницы отбросили тени на ее бледные щеки. Она стояла совершенно неподвижно, но напряжение в ее хрупкой фигуре нарастало, словно внутри нее натягивалась струна. Воздух в комнате, казалось, сгустился еще больше, давление на барабанные перепонки выросло. Дева начала дышать глубже, медленнее, её грудь поднималась и опускалась Гидеон видел, как под ее веками задвигались быстрые тени, видел, как тонкие пальцы слегка задрожали. Внезапно Ихезаль вздрогнула всем телом, резко, как от удара током. Глаза оставались закрытыми, но веки задергались, из полуоткрытых губ вырвался тихий, шипящий звук, похожий на выдох на холодном воздухе.       — Я не могу. — прошептала она, и дрожь пробежала по ее плечам, по рукам.       Ихезаль внезапно вскрикнула, коротко, сдавленно, как от внезапной боли, глаза широко распахнулись, но в них не было осознанности, они были полны отражения чего-то невыразимого, бездонной, звездной пустоты, холодного сияния, не принадлежащего этому миру.       — Пустота, жаждущая формы. – произнесла девушка, а потом ее тело обмякло, и она начала падать, как подкошенная.       Арнольд ринулся вперед и успел подхватить ее прежде, чем она ударилась о пол. Глаза закрылись, дыхание стало поверхностным, но ровным. Она погрузилась в глубокий, беспробудный сон или еще один вид транса.       — Она не связалась с ним. — выдохнул Гидеон. — Отнеси ее обратно в комнату, — приказал он Арнольду, — и запри дверь снаружи.       — Значит, мы просто сидим и ждем? Ждем, пока отец вернется и решит, что с нами делать?       — Нет. — отрезал брат. — Мы готовимся к любому из сценариев, к тому, что Владар появится сам, без всяких приглашений.              23 августа 2027       Воздух в загородном доме, казалось, впитал в себя за неделю молчания и выжидания всю тяжесть свинцовых туч, нависших над побережьем, став густым, вязким, наполненным запахом сырой земли и морской соли. Тишину разорвал отдаленный, постепенно нарастающий рокот двигателя, затем скрип гравия под колесами. Черный внедорожник медленно, с почти церемониальной неспешностью, подкатил к каменному забору и замер. Двери не открывались мгновенно, давая обитателям дома время осознать прибытие, ощутить, как изменилось давление в пространстве. Первым, как и всегда, вышел Даниэль, ступив на сырую землю легко, почти бесшумно, его невысокая, прямая фигура в длинном пальто светлого цвета казалась его логическим, пусть и чужеродным, завершением. Бледное лицо, освещенное тусклым серым светом очередного предгрозового дня, оставалось непроницаемым, лишь в глубине бледно-голубых глаз, подобных осколкам зимнего льда, плавали отсветы сосредоточенной, нечеловеческой мысли. Он не оглядывался, не проверял окружение, его уверенность была абсолютной. За ним, тяжелой, усталой тенью, выкатился из машины Модест. Он бросил короткий, полный немой муки взгляд на фасад дома, и опустил голову, покорно следуя за своим повелителем.       Гидеон наблюдал за их приближением из окна гостиной. Он стоял, неподвижный, вцепившись пальцами в холодный деревянный подоконник, его суставы побелели от напряжения. За неделю его ярость не утихла, но претерпела метаморфозу, стала более твёрдой, холодной и острой. Рядом, в глубоком кресле сидел Арнольд, здоровой рукой медленно собирая разобранный пистолет, выверенными методичными движениями. Его лицо, обычно столь же непроницаемое, как гранитная глыба, сегодня выдавало тонкую сетку напряженных мышц вокруг глаз и рта. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, весь их диалог заключался в этом совместном, тяжелом молчании, в готовности принять очередной акт в разворачивающейся трагедии.       Ключ, принадлежащий Даниэлю, и дверь распахнулась, впустив внутрь порыв влажного холодного ветра. Воздух в прихожей заколебался, запахло озоном, холодом космических пустот, что всегда витал вокруг Грейссмана. Он вошел, сняв пальто и небрежно перекинув его через спинку стула. Модест остался в дверном проеме, словно страж или приговоренный, не решаясь пересечь порог. Даниэль остановился посреди гостиной, его воодушевлённый взгляд скользнул по Гидеону, замершему у окна, затем перешел к Арнольду, чьи пальцы застыли над стволом пистолета. Уголок его тонких губ дрогнул в подобии улыбки, лишенной тепла.       — Выглядите бодрее, чем я ожидал. — в его тоне прозвучала ядовитая нота. — Руки заживают? Дисциплина ума восстанавливается?       — Мы готовы. — отрезал Гидеон, не отрываясь от вида за окном, где первые тяжелые капли дождя застучали по крыше.       — Готовы. — повторил отец, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Расплывчатое понятие. Готовы к чему именно? К послушанию? К бою? К бегству?       — К выполнению приказа. — жестко парировал Арнольд, аккуратно вставляя магазин в рукоять пистолета. Звук щелчка прозвучал в тишине невероятно громко.       Даниэль кивнул, словно удовлетворившись, и прошелся по комнате.       — Место подобрано. — заявил он без предисловий. — Старая рыбацкая пристань в тридцати километрах к югу, куда мы прибыли из Батуми. Модест всё обеспечил. - он повернулся к сыновьям. — Однако, — продолжил мужчина, и бархатность его голоса приобрела стальной оттенок, —вопрос о методе установления контакта с нашей приглашенной стороной остается открытым. Владар демонстрирует непредсказуемость, выходящую за рамки даже моих расчетов. Он откликнулся на присутствие Ихезаль, но механизм этого отклика мне не до конца ясен. Физическое приглашение невозможно, а эфирный зов слишком рискован и подобен крику в ураган. Мы можем привлечь не только его.       В этот момент из глубины коридора, словно из самой гущи теней, материализовалась Ихезаль. Она возникла на пороге гостиной в простом темном платье, глаза были прикованы к Даниэлю, в них читалась покорность и вселенская усталость. Он заметил ее, не поворачивая головы, будто чувствовал ее присутствие кожей.       — Ах! Наша Жрица! — воскликнул весело он. — Присоединяйся к совету, твой голос особенно важен.       Девушка сделала несколько неслышных шагов вперед, остановившись вдали от всех у кофейного столика.       — Я слушаю. — прошептала она.       — Мы обсуждаем проблему сигнала. — пояснил Даниэль, изучая ее с холодным любопытством, как биолог рассматривает редкий, потенциально ядовитый экземпляр. — Как позвать Владара? Ты, думаю, должна знать…       Гидеон напрягся, почуяв в словах отца скрытое лезвие, Арнольд замер, его рука непроизвольно легла на пистолет на коленях, Ихезаль закрыла глаза на долгую секунду, будто собирая воедино последние крупицы своей воли. Когда она вновь открыла их, в глубине черных зрачков опять было смирение. Страх, что Даниэль, не найдя изящного решения, прибегнет к грубому, болезненному принуждению, к насилию, перевесил все остальные соображения.       — Есть безопасный способ. — выдохнула она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала из себя раскаленное железо.       Даниэль слегка наклонил голову, бледные брови приподнялись в почти комическом удивлении, которое, однако, не достигло глаз.       — Интригуешь, продолжай.       Ихезаль медленно подняла левую руку, на безымянном пальце которой, худом и бледном, как кость, мерцал темно-красный огонек. Рубиновое кольцо, массивное, старинной огранки впитывало в себя скудный свет комнаты и отдавало его обратно сгустками багровой, живой тьмы.       — При нашей с ним последней встрече в Германии — голос ее окреп, обретая отстраненную уверенность, — он подарил мне это, не просто как украшение.       Даниэль замер, глаза сузились. Его ледяное спокойствие дало первую, едва заметную трещину. Мужчина сделал шаг ближе, и его тень накрыла Ихезаль.       — Подарил? — переспросил он, и бархатность исчезла, остался лишь сухой, холодный металл. — Я всегда считал, что это что-то вроде твоего личного артефакта.       — Он вложил в него часть своего внимания. — продолжала Ихезаль, не отводя взгляда от его пронзительных глаз. — Камень помнит своего первого хозяина. Я знаю, что, если направить в него определенного рода энергию, Волю, он почувствует и откликнется на тихий зов.       Она солгала Гидеону и Арнольду, не сказала им про такой вариант пару дней назад, когда они требовали от неё установки контакта. Но почему? Страшилась гнева Даниэля? Или она знала что-то такое про Владара, что решила уберечь братьев? Какая причина у её действий? Сейчас это скорее уже не имело значения. И как Гидеон не заметил ранее этого чертового кольца? Почему не подумал лучше? Видимо, отец всё же прав на его счёт. Камень, заряженный ее собственной, искаженной волей и связью с Петохталрейном, мог служить фокусом, мог привлечь внимание.       Даниэль молчал, изучая ее лицо, затем перевел взгляд на кольцо. Казалось, он взвешивал каждую деталь: малейшую дрожь ее ресниц, игру света в гранях рубина, реакцию сыновей. В комнате стояла такая тишина, что слышалось, как за окном крупные капли дождя разбиваются о деревянный настил террасы.       — Энергия определенного рода, — наконец повторил он, и в его голосе вернулась привычная, обволакивающая бархатность, — Воля. Звучит технологически правдоподобно, в рамках нашей парадигмы. - он медленно выпрямился, отступив на шаг, давая ей пространство, в глазах горело холодное удовлетворение. — Хорошо, — произнес Грейссман, и это слово прозвучало как печать, скрепляющая договор, — используй камень, пошли приглашение. Место встречи ты уже знаешь, но добавь, что мы будем ждать его на воде, координаты и детали Модест предоставит, в семь часов вечера завтрашнего дня. Пусть знает: мы ждем диалога на нейтральной, по его меркам, территории.       Затем он сделал еще один шаг вперед, медленно, с почти театральной грацией, поднял руку. Указательный палец, длинный, безупречно ухоженный, оказался в сантиметре от ее бледной кожи лица. Он не прикоснулся, но сам жест был интимным и пугающе властным.       — Но запомни, моя драгоценная, — его шепот стал зловеще тихим, словно шипение змеи в траве, — без глупостей, без самостоятельных импровизаций. Твой зов дверь, а кто и что войдет в нее решаю я. Если ты попытаешься вложить в него скрытый смысл… — он не договорил, но в его голубых глазах вспыхнуло обещание нечеловеческой расплаты, что по спине Ихезаль пробежали мурашки. — Последствия коснутся не только тебя. Надеюсь, ты ещё помнишь своих родителей. Твоя свобода воли начинается и заканчивается на пороге этой задачи. Понятно?       Ихезаль не дрогнула. Она встретила его взгляд, и в ее собственных глазах погасли последние искры страха, осталась лишь глубокая, бездонная пустота.       — Всё предельно ясно. — прошептала она, и ее голос звучал отстраненно, как будто доносясь издалека.       Даниэль удерживал взгляд еще мгновение, затем кивнул, удовлетворенный, палец опустился. Он повернулся к сыновьям, снова превратившись в холодного, эффективного стратега.       — Вы сопровождаете ее, обеспечиваете условия, никаких помех. После начала процесса становитесь наблюдателями, не более. Арнольд, твое оружие может сработать против неё, поэтому оставь. Гидеон контролируй себя, твоя ярость сейчас роскошь, которую мы не можем себе позволить.       Не дожидаясь ответа, он двинулся к выходу. Модест, все это время простоявший как каменное изваяние, встретил его взгляд, полный немого вопроса. Даниэль слегка кивнул, тот протянул девушке карту, и затем они оба вышли.       Ихезаль стояла неподвижно, глядя на свое кольцо. Рубин мерцал, словно живое, дремлющее сердце. Девушка, не глядя ни на кого, развернулась и бесшумно поплыла обратно в свою комнату. Она закрыла дверь, но не на ключ. Ей уже не было дела до такого рода мелочей.       Таинство обряда должно быть сохранено.       24 августа 2027       Каспийское море в тот день не было ни синим, ни зеленым. Оно являло собой бескрайнюю, медленно дышащую плоскость цвета олова, усыпанную бесчисленными рябью. Воздух, плотный и соленый, не освежал, а лишь тяжелил легкие, обволакивал кожу липкой, невидимой пленкой. Ветер стонал в расщелинах старых деревянных свай и обрывках ржавых цепей. Машина медленно катилась по последнему отрезку разбитой дороги, ведущей к той самой пристани, на которой в конце июля, они ступили на землю Дербента. Из машины вышли сначала Арнольд, затем Гидеон, их глаза мгновенно прошлись по периметру, выискивая угрозы, ловушки, признаки незваного присутствия. Ихезаль выплыла из темного чрева автомобиля, и на мгновение ветер замер, словно пораженный. На ней было белое платье в пол из тончайшего шелка, струившееся вокруг ее истощенной фигуры легкими, призрачными волнами. Кружевной платок, тоже белый, с причудливым узором, напоминающим то ли паутину, то ли замороженные спирали далеких туманностей, скрывал ее лицо полностью. Сквозь мелкие дырочки кружева лишь угадывались смутные очертания черт, а глаза оставались совершенно невидимыми. Ее белизна на фоне грязно-серого моря и выцветшего дерева резала глаза неестественной, почти болезненной чистотой. Даниэль вышел последним.       На самой пристани, у покосившегося пирса, их уже ждали двое. Модест стоял, опираясь на ржавые перила, его широкая спина была сгорблена, будто под невыносимой тяжестью не только груза ответственности, но и простого понимания происходящего. Рядом, чуть поодаль, замер Арахил. Парень казался потерянным, вырванным из привычного мира, лицо было бледным, глаза, широко раскрытые, беспокойно метались по окружающему пространству, в позе читалась не просто нервозность, а животный, неосознанный страх существа, чувствующего приближение хищника. Под ногами скрипели прогнившие доски, пахло рыбой, водорослями, ржавчиной.       — Время. — как будто между произнес Даниэль, и его бархатный голос прозвучал как удар гонга, отмеряющий начало. — Все согласно расчетам. Ихезаль? — он обратился к белой фигуре, и та медленно повернула к нему голову, скрытую кружевом.       Она не произнесла ни слова, лишь медленно кивнула.       — Хорошо. — Даниэль перевел взгляд на других. — Арнольд, Гидеон, вы с нами. Модест, Арахил, остаетесь здесь. Когда он появится, вы станете гарантией того, что никто не покинет это место раньше времени. Ваша задача берег, контроль за подходами с суши. Ничего более.       Арахил почувствовал, как холодная волна страха подкатила к горлу. Его взгляд инстинктивно метнулся к отцу, ищущему опоры, но встретил лишь такое же, придавленное отчаяние.       — Отец… — начал он, но голос сорвался в шепот.       — Молчи. — прошипел Модест, не глядя на сына. — Делай, как сказано.       Тем временем Арнольд и Гидеон уже спускались по скрипучим сходням к небольшому, но мощному катеру, раскачивающемуся на невысоких волнах у пирса. Арнольд подал руку Ихезаль. Она приняла помощь, ее пальцы, холодные и легкие, как скелет птицы, на мгновение сжали его ладонь, затем отпустили. Белое платье трепетало на ветру, кружевной платок скрывал любое выражение. Даниэль ступил на борт последним, легко, с грацией хищника, занимающего свою территорию. Он не оглянулся на остающихся на берегу.       — Отдай швартовы. — сказал он Гидеону, и тот, стиснув зубы, выполнил приказ.       Мотор катера рыкнул, глухо, негромко, судно дрогнуло и начало медленно отходить от пирса, разрезая свинцовую воду. Арахил стоял как вкопанный, глядя, как катер удаляется, увозя в своей утробе белое привидение и трех мужчин, чьи лица уже превращались в неразличимые пятна. Чувство тревоги и брошенности накрыло его с такой силой, что он едва устоял на ногах. Они уплывали в серую пустоту, навстречу чему-то невообразимому. И тогда, сквозь гул мотора и вой ветра, его инстинкты, отточенные несколькими неделями страха и недоверия, сработали острее разума. По спине пробежал отчетливый холодок — ощущение пристального, чужого взгляда. Взгляда, устремленного не на уходящий катер, а на них. На него и отца.       Медленно, преодолевая оцепенение, Арахил повернул голову. Его взгляд скользнул мимо облупившейся краски на столбах, в густую, темную стену кустарника и кривых деревьев, подступавших к самой кромке берега в двадцати метрах от них. Там, в глубине зелени, сгущавшейся до черноты в этот пасмурный день, что-то шевельнулось. Это был Далах.       22 августа 2027       Они сидели в комнате Далаха, пропахшей крепким кофе, старой электроникой и беззаботностью, которой для Арахила больше не существовало. Друг, уставившийся на него поверх ноутбука, с лицом, на котором уже давно не было привычной ироничной усмешки, сменившись настороженностью и тревогой.       — Ты выглядишь, будто всерьёз джинна, Арахил. Что ещё произошло за это время?       Слова давались с трудом, но он всё же рассказал о предстоящей встрече с Владаром.       — Мне нужна твоя помощь. Я прошу тебя завтра приехать к пристани с оружием и скрыться в кустах.       — Оружие? Арахил, ты в своем уме?       — Не знаю, что там произойдёт, нам с отцом могут попытаться причинить вред. — Арахил сглотнул ком в горле. — Я не прошу влезать в драку. Просто будь там. Если услышишь выстрелы, если увидишь, что на нас напали… — он замолчал, понимая, насколько безумно и непосильно звучит его просьба. — сделай что-нибудь. Отвлеки или хотя бы дай сигнал, стрельнув в воздух. Я не знаю… Я просто не могу быть там один с ним.       Далах долго молча смотрел на него, и наконец тяжело вздохнул, потерев переносицу.       — Хорошо, я буду, но, Арахил, если случиться что-то серьёзное, одного карабина будет мало.       — Возьми два.              Теперь Арахил мысленно проклинал себя за эту слабость, за эту детскую попытку создать иллюзию безопасности. Далах где-то там, в темноте, с винтовкой, которой не остановить ни Владара, ни Даниэля. Эта мысль не приносила утешения, лишь добавляла горечи и нового слоя страха, ведь теперь он боялся и за друга, втянутого в этот ад по его вине. Его размышления прервал голос отца, прозвучавший так неожиданно, что Арахил вздрогнул всем телом.       — Не смотри туда. — прошептал Модест, не поворачивая головы. — Если там кто-то есть, лучше делать вид, что не замечаем.       Молчание снова опустилось между ними, и парень не мог больше выносить его. В голове, помимо страха за друга, крутился один и тот же, безумный, неразрешимый вопрос. Он вырвался наружу, сорвавшись с губ почти против его воли, тихим, срывающимся шепотом:       — Отец… как? Как он попадет к ним на катер? Они же уплыли.       Он махнул рукой в сторону моря, где темная точка уже почти растворилась в серой дымке горизонта. Мысль о том, что Владар каким-то образом материализуется на палубе посреди Каспия, казалась абсурдной, разрывающей последние остатки логики. Модест медленно, словно каждое движение причиняло физическую боль, повернул к нему лицо. Губы шевельнулись, произнося слова, которые, видимо, он заставлял себя выговорить.       — Он придет сюда к нам. — прохрипел Модест.       Арахил почувствовал, как холодный спазм сжимает ему желудок.       — А потом… — Модест сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону, вдоль пирса, туда, где за большими валунами и грудой выброшенных штормом бревен виднелась еще одна, меньшая тень, качающаяся на воде. — Видишь?       Арахил присмотрелся. Это была лодка, небольшая, облезлая моторная лодка, привязанная к полуразвалившемуся причальному столбу в отдалении, в маленькой, скрытой от основного вида бухточке. Ее зеленоватая краска облупилась, но мотор, судя по виду, был новее, чем сама лодка.       — Когда он придет, — Модест продолжил, и его голос стал монотонным, как у человека, зачитывающего чуждый и страшный ритуал, — сядет в неё и отправится за ними в море.       — Но зачем? Почему так сложно? Почему не встретиться здесь? — выпалил Арахил, чувствуя, как паника снова поднимается к горлу.       Модест закрыл глаза на мгновение, а когда открыл, в них, сквозь усталость и страх, проглянула мрачная, все понимающая ясность, та самая, что бывает у человека, увидевшего пропасть под ногами и осознавшего, что назад пути нет.       — Потому что Даниэль решил все сделать радикально. — произнес он, отчеканивая каждое слово с горькой четкостью. — На берегу слишком много путей к отступлению, здесь можно убежать, а там, — он кивнул в сторону моря, в бездну оловянной воды и низкого неба, — убежать некуда, только вода. Это ловушка, Арахил, для всех, ловушка, которую он приготовил сам для себя, для своих сыновей, для нее и для него. Либо он их, либо они его. Никто не убежит. Ни они со своего катера, ни Владар со своей лодки. Море примет либо всех, либо никого.       Тишина, последовавшая за этими словами, стала могильной. Арахил смотрел на маленькую, жалкую лодку, качающуюся на волнах, и видел в ней гроб, отправляющийся на встречу с другим гробом посреди водного кладбища. Их оставили здесь в качестве сторожей у входа в ловушку, чтобы встретить Владара, указать ему на лодку, отправить в море на заклание, или чтобы пасть первыми, если что-то пойдет не так. Он снова посмотрел на кусты.       В гуще колючего кустарника и буйных зарослей дикого шиповника, в двадцати метрах от края пирса, Далах замер, стараясь слиться с окружающей его сырой темнотой. Холодный металл карабина, прижатого к щеке, стал частью его собственного скелета, продолжением напряженных мышц шеи и плеч. Он лежал на непромокаемом плаще, раскинутом поверх гниющей листвы и влажной земли, и каждый его нерв был натянут до предела. Он слышал все, каждое слово, сорвавшееся с губ Арахила и его отца, доносилось до него обрывками, подхваченное капризным ветром, но достаточно четко, чтобы сложить пазл. Слова падали в его сознание, как камни в черную воду, и с каждым новым обрывком фразы внутри него что-то сжималось, превращаясь в холодный, тяжелый ком. Далах мысленно проклинал и себя, и Арахила. Он проклинал свою дружбу, которая привела его сюда, на этот гнилой берег, с оружием в руках и леденящим душой предчувствием в сердце. Он был не воином, и только иногда, по молодости, ввязывался в уличные потасовки, но никогда не в подобное. Его пальцы, обхватившие ложе карабина, были влажными от пота, несмотря на холод.       Именно в этот момент, когда его внимание было разорвано между страхом за друга, ужасом от услышанного и необходимостью следить за обстановкой на предмет других угроз, он кое-что почувствовал. Сначала изменение давления, затем температуры. Холодок пробежал по его спине, заставив волоски на затылке встать дыбом. И лишь потом чьё-то прикосновение. Легкий, почти невесомый тычок в плечо, чуть ниже ключицы, точно рассчитанный, без суеты. Не удар, не хватка, а просто контакт, устанавливающий факт присутствия, и этот нежный, почти вежливый жест был в тысячу раз страшнее любого насилия. Далах замер, весь его мир, уже суженный до прицела, тусклого света и скрипучих досок пирса, перефокусировался на точку прикосновения в его теле. Мысли остановились, сменившись чистыми, животными инстинктами. Кто? Как? Откуда? Он не слышал ни шагов, ни хруста веток, ничего. С преодолением чудовищного внутреннего сопротивления парень начал разворачиваться. Мышцы шеи скрипели от напряжения, в периферийном зрении мелькнула тень, длинная, большая, неестественно прямая.       Белые льняные одежды, простые, почти аскетичные, но идеально чистые, будто их только что вынули из стерильного хранилища. Они не морщились, не пачкались от соприкосновения с грязью и колючками, а струились вокруг высокой фигуры, как вторая кожа из тумана. Он увидел мертвенно-бледные руки с изящными пальцами. Далах поднял глаза и встретился взглядом с тем, кого до этого видел на набережной. Мужчина стоял, слегка наклонив голову, изучая его с безмятежным, почти научным любопытством. Его волосы, белые, как первый иней, как пепел далеких звезд, были коротко острижены, открывая высокий лоб и четкие линии скул. В глазах цвета пространства между мирами, лишенного света, тепла и времени не читалось ни злобы, ни гнева, ни даже привычного для хищника высокомерия. Они были пусты. Он смотрел прямо на Далаха, и в этом взгляде было столько нечеловеческого спокойствия, что вся ярость, весь адреналин, копившийся в теле парня, мгновенно испарился, сменившись первобытным, парализующим ужасом, страхом перед чем-то, что стояло вне понимания жизни и смерти, вне всех известных ему категорий.       Владар не произнес ни звука. Его губы оставались неподвижными. Он просто протянул руку, медленно, плавно, без угрозы, почти с нежной предупредительностью. Пальцы коснулись ствола карабина там, где он соединялся с ложем. Парень попытался среагировать, инстинкт самосохранения, глубже любого разума, рванул его тело к действию, палец нащупал спусковой крючок, мышцы спины напряглись для рывка. Однако ничего не произошло, тело не слушалось, застыв. Он мог только наблюдать, как эти бледные, изящные пальцы сжимаются вокруг металла, и сила, с которой это произошло, не имела ничего общего с физической мощью, не было видимого усилия, напряжения в мускулах предплечья Владара. Сама реальность подчинилась его воле, и металл с легким, печальным скрипом уступил, позволив вырвать оружие из онемевших, беспомощных пальцев Далаха. Владар взял карабин и отбросил в сторону. Оружие бесшумно упало в гущу папоротника, словно и оно не посмело нарушить тишину, наложенную присутствием этого существа. Затем его серые глаза снова вернулись к Далаху. В них на миг мелькнуло решение, принятое молниеносным, непостижимым разумом. Он снова поднял руку, на этот раз кончики пальцев мужчины коснулись его шеи, чуть ниже уха, в точке, где под кожей пульсировала сонная артерия.       Не было ни боли, ни звука. лишь мгновенный, всепоглощающий мрак, нахлынувший изнутри, как черная, бархатная волна, смывающая страх, холод, образ беловолосого мужчины, пирс, друга, собственное тело. Сознание Далаха не сопротивлялось, а просто погасло, как свеча на мощном сквозняке, сдавленная тисками абсолютного, неоспоримого превосходства. Тело обмякло, став еще одним темным, бесформенным пятном в предгрозовых сумерках, дыхание замедлилось.