Глава 5. Часть первая.

ЧЕЛОВЕК-ПАУК И ГЕРОИ ПО НАЙМУ

Глава пятая

Часть первая

«Я уже видел что-то подобное в фильмах про СУДНУЮ НОЧЬ»

             

Ред-Хук, Бруклин

Заброшенный цех судоремонтного завода

Вторник, 6 апреля 2027 года

Время: 21:00

             Воздух в цеху был густым от запахов: ржавчины, старого мазута и свежей крови. Последняя перебивала всё.              Она стекала по желобкам в бетонном полу — тёмными, почти чёрными (в полумраке) ручьями — и сходилась в одну лужу у ног Фрэнка Касла. Каратель стоял неподвижно, как монолит. Его знаменитый тактический бронежилет был покрыт кровавыми брызгами, но кровь была не его. В правой руке, обтянутой тактической перчаткой, он медленно перекатывал тяжёлый стальной подшипник, найденный в груде хлама. Звук был негромким, но в гробовой тишине заброшенного цеха он звучал громче выстрела.       Перед ним, прикованный к стулу, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. На нём были остатки тактической чёрной формы — той самой, что носили наёмники в порту. Нашивка с логотипом преступной организации «Змеиное общество» была порвана и залита кровью. Лицо представляло собой кровавую маску. Левый глаз заплыл, правый, широко открытый, смотрел на Фрэнка с животным, лишённым всякой надежды ужасом. Его звали Картер. По крайней мере, так было написано на бирке его бронежилета, который теперь лежал в углу.              Рядом, в небрежной, почти оскорбительной куче, лежали ещё трое мужчин. Их тела были неестественно вывернуты, конечности сломаны в местах, где ломаться не должно было ничего.              Один был без челюсти. Другой — с перерезанным горлом и вдавленной грудной клеткой. Третий, с простреленной головой, «смотрел» в ржавый потолок пустыми глазницами. Это были сослуживцы Картера. Команда, которая прошла Афганистан, Сирию и войны в Латинской Америке. Они были убиты после жестоких пыток. Причина одна: Фрэнк не получил от них нужную информацию.              Каратель перестал перекатывать подшипник и бросил его на пол.              — Давай с самого начала. Сорок два контейнера, — его голос был низким, ровным, лишённым всяких эмоций. — Что в них?              Картер пытался что-то сказать. Из его разбитого рта вырвался лишь хриплый, клокочущий звук, смешанный с кровью.              — Я... клянусь... что... ничего.... не знаю... — выдавил он наконец, с трудом формируя слова распухшими губами. — Мы... мы только... охраняли... тер... территорию...       Фрэнк сделал шаг вперёд. Его тень накрыла пленного, поглотив последние клочки света от единственной работающей лампы. Каратель наклонился, и его лицо оказалось близко к лицу Картера.       — Кто был за главного на объекте.              — Надзиратель... — прошептал наёмник, дрожа всем телом. — Его позывной — Надзиратель. И... какой-то... то ли японец, то ли китаец. В костюме. Он прилетел на вертолёте.              — Имя этого узкоглазого.       — Не слышал... клянусь... он говорил только с Надзирателем...              Фрэнк выпрямился. Его взгляд, холодный и безжалостный, скользнул по изуродованным трупам, затем вернулся к Картеру. В этом взгляде не было ни злорадства, ни гнева. Только оценка. Как мясник оценивает тушу.              — О Боже, пожалуйста...              — Ты же профессионал, — сказал Фрэнк, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на презрение. — Ты знаешь, как это работает. Информация — это жизнь. У тебя её нет. Значит, и жизни нет.       Он поднял левую руку. В ней было не оружие, а тяжёлый монтажный ключ: длиной с предплечье, покрытый коркой старой, засохшей смазки. Фрэнк перехватил его за тонкий конец, а массивную головку уложил на правую ладонь — словно взвешивая.              — Последний шанс, — произнёс Каратель. — Куда повели груз?              Картер забился в истерике. Слёзы смешались с кровью на его лице.              — Прошу, не убивай... прошу... — начал Картер. — Я мало что знаю, клянусь... Контейнеры забирали тягачи! Я не видел номера, не знаю куда они уезжали! Нам ничего не говорили, клянусь!              Он выкрикивал слова, пытаясь выложить всё, что угодно, лишь бы остановить неизбежное. Но в его глазах Фрэнк видел правду. Этот человек был лишь пешкой. С хорошим снаряжением и оружием, обученной, но пешкой. Он охранял стену, не зная, что за ней.              — Что ж, видимо на этом всё... Жаль, что пришлось в пустую потратить время.              — Ч... Что? — еле вымолвил пленный.              Фрэнк замер на мгновение. Его взгляд, лишённый всякой эмпатии, застыл на дрожащем человеке.              — Ты мне больше не нужен, — произнёс Каратель.              Эти слова, прозвучавшие без злобы и даже без раздражения, ввергли Картера в пучину абсолютного, животного ужаса. Он рванулся вперёд. Ржавые цепи, приковавшие его к металлическому стулу, звякнули, впиваясь в запястья.              — Нет! Стой! Пожалуйста! — голос Картера сорвался на визгливый, отчаянный вопль. — Не надо! Сдай меня! Сдай полиции... кому угодно! Я буду сотрудничать! Прошу, дай мне право на суд!              Он выкрикивал последние слова и слёзы ручьями текли по его окровавленному лицу, смешиваясь со слизью и страхом. Это была мольба не солдата, а загнанного в угол зверя, цепляющегося за последнюю, призрачную соломинку...              Фрэнк Касл медленно покачал головой. Движение было почти незаметным, но окончательным. В его глазах вспыхнула вспышка гнева.              — У меня своё правосудие... — сказал он тихо, и в этой тишине слова прозвучали громче любого крика.              Он поднял над головой монтажный ключ. Стальная головка ключа описала в воздухе смертоносную дугу.       Первый удар пришёлся по левой скуловой дуге. Раздался глухой, влажный хруст — не звонкий, как при разбивании стекла, а глубокий, внутренний, как ломается мокрая ветка. Тонкая, но прочная кость, защищающая глазницу, не выдержала и провалилась внутрь под чудовищным давлением. Левый глаз Картера, и так заплывший, мгновенно превратился в кровавое месиво, а щёчная мышца и кожа разорвались, обнажив на мгновение белесый осколок кости, который тут же затопила кровь.              Картер не закричал. Воздух с силой вырвался из его лёгких вместе с кровавыми брызгами и обломком зуба. Его тело дёрнулось, голова откинулась назад, но цепи удержали мужчину на месте.              Фрэнк не остановился. Его дыхание оставалось ровным, цикличным, как у станка. Он нанёс второй удар — сверху вниз, по теменной кости.              Удар был нанесён со страшной силой. Головка ключа со звонким стуком встретилась с черепом. Кость треснула — не раскололась, а именно треснула, издав звук, похожий на раскалываемый орех. Кожа на макушке рассеклась мгновенно, образовав рваную, зияющую рану длиной в несколько дюймов. Из неё хлынула кровь, но не фонтаном, а густой, тёмной волной, немедленно залившей волосы, лицо, плечи. Под кожей, в месте удара, начала формироваться обширная, пульсирующая гематома, быстро раздуваясь и деформируя контур черепа.       Третий удар Фрэнк нанёс сбоку, в височную область. Это была зона смертельной уязвимости: здесь кость тоньше, а под ней лежит средняя менингеальная артерия. Удар пришёлся чуть выше уха. Раздался более звонкий, сухой щелчок. Глаз Картера — тот, что ещё мог видеть, — закатился, зрачок резко расширился и перестал реагировать на свет. Из наружного слухового прохода тут же вытекла струйка крови, смешанная с прозрачной жидкостью.              Четвёртый удар был финальным. Не из милосердия — милосердие было понятием, выжженным из души Фрэнка Касла вместе с его семьёй, — а из эффективности. Цель не достигнута. Источник оказался бесполезным.              Фрэнк занес ключ назад, сделав короткий, экономичный замах. Его мышцы, привыкшие к точности, не тратили силы на лишние движения. Он выбрал точку — основание черепа, где затылочная кость встречается с первым шейным позвонком. Это был вход в цитадель нервной системы, узел, где спинной мозг переходит в продолговатый, контролирующий дыхание и сердцебиение.              Ключ опустился с методичной, почти хирургической точностью. Стальная головка, теперь покрытая свежей кровью, встретилась с кожей на два сантиметра ниже линии роста волос. Первый контакт был мягким, глухим — сопротивление подкожной жировой клетчатки. Затем последовало жёсткое, упругое сопротивление — наружная затылочная выпуклость, самая толстая часть кости.              Кость не просто треснула. Она провалилась внутрь, как крышка банки под давлением гигантского пресса. Затылочная кость, защищающая мозжечок и продолговатый мозг, была раздроблена в мелкую, остроконечную крошку. Осколки, похожие на керамическую плитку, разлетелись внутрь черепной коробки, превратившись в снаряды, рвущие мягкие ткани.              Внутри черепа Картера произошла мгновенная катастрофа. Мозжечок, отвечающий за координацию, был буквально расплющен. Продолговатый мозг, жизненный рубильник организма, был перерезан и разорван острыми краями костных фрагментов. Нервные импульсы остановились как перебитый провод. Сердце, ещё получающее последний, хаотичный сигнал от умирающих нейронов, сделало один судорожный толчок и замерло.              Завершив работу, Фрэнк разжал пальцы и ключ упал в лужу крови, разбрызгав алые капли на голенища его ботинок.              Тело Картера, до этого бившееся в конвульсиях, внезапно обмякло. Голова откинулась под неестественным, резким углом. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, шипящим звуком лампы и тяжёлым, ровным дыханием Фрэнка.              Он выдержал паузу, наблюдая. Ни вздоха, ни трепета. Только медленное растекание крови по бетону под стулом. Работа сделана.              Фрэнк повернулся и пошёл к выходу. Его шаги отдавались тяжёлыми, чёткими ударами в гробовой тишине. Он не оглядывался. Прошлое его не интересовало... Только будущее. Следующая цель.              Ночной Бруклин встретил его прохладой и слоистым запахом — соль далёкой воды, бензин и влажный асфальт.              Фургон ждал его под навесом: чёрный Chevrolet Astro (он же GMC Safari). Тонированные стёкла, номера из тех, что не цепляют взгляд и не откладываются в памяти. Фрэнк подошёл к водительской двери. Ключ вошёл в замочную скважину и провернулся; замок отозвался тихим щелчком.              Внутри было темно и знакомо. Запах оружейной смазки, старой кожи и давнего кофе. Он опустился на сиденье; пружины мягко приняли вес. Дверь закрылась — и улица с её шорохами осталась снаружи. Фрэнк завёл мотор и на панели зажглись тусклые зелёные огни.              Но прежде чем Фрэнк покинул это место, он потянулся к бардачку и нажал кнопку. Дверца открылась почти бесшумно. Внутри — порядок: запасные магазины для пистолета, упаковка антисептических салфеток и карта города. Рядом — старый, но надёжный спутниковый телефон. Не смартфон с маячками и привычкой всё запоминать, а вещь, умеющая только одно — соединять абонентов.              Он взял его и нажал на кнопку. Экран ожил и синий свет скользнул по Фрэнка.              Пора было звонить.       

***

Адская кухня, Манхэттен

Квартира Мэтта Мёрдока и Карен Пейдж

Вторник, 6 апреля 2027 года

Время 21:40

      Душ она приняла слишком горячий — как всегда, когда день выдавался дрянным.              Кожа на плечах и ключицах покраснела, но Карен не убавляла напор. Пар заполнил маленькую ванную комнату, превратив зеркало, что висело над раковиной, в мутное пятно. Где-то за стеной, у соседей, глухо бубнил телевизор.              Она выключила воду и несколько секунд стояла неподвижно, слушая, как капли срываются с кончиков волос и разбиваются о кафель. Потом она потянулась за полотенцем.              Квартира была небольшой, но обжитой — не дизайнерски, а по-настоящему, как обживают пространство люди, которые проводят в нём больше времени, чем хотели бы. Однокомнатная, на шестом этаже старого довоенного дома с пожарными лестницами, змеящимися по фасаду. Окна выходили на перекрёсток, и по ночам свет фар ложился на потолок подвижными полосами — жёлтыми, белыми, иногда красными.              Карен вышла из ванной, оставляя на паркете влажные следы. На ней была старая футболка — серая, на два размера больше, с едва различимым логотипом какого-то благотворительного марафона — и мягкие хлопковые шорты. Волосы она промокнула полотенцем и перебросила через плечо, не став сушить. Пусть сохнут сами.       На кухонном столе — он же обеденный, он же рабочий — лежал раскрытый ноутбук. Экран давно погас. Ноутбук ушёл в спящий режим. Рядом с ним теснились следы рабочего дня: кружка с остывшим чаем, три шариковые ручки (синяя, чёрная и ещё одна синяя, с погрызенным колпачком), стопка распечаток и жёлтый блокнот, исписанный её быстрым почерком. Строчки шли неровно, наискось, местами перечёркнутые, местами обведённые двойной рамкой. Так Карен думала — на бумаге, ручкой, как раньше. Привычка, которую она не собиралась менять.              Она убрала кружку в раковину, постояла секунду, глядя в тёмное окно. За стеклом — знакомый пейзаж Адской кухни: водонапорные башни на крышах, ржавые пожарные лестницы, неоновая вывеска прачечной через дорогу, мигающая через раз. Город жил своей ночной жизнью — приглушённой, ворчливой.              Карен задёрнула штору.              Она прошла в комнату, откинула покрывало и села на край кровати. Подтянула колени к груди, обхватив их руками. Простая, почти детская поза. Минута тишины перед сном. Минута, когда можно было не быть журналистом, не быть настороже, не быть Карен-которая-копает-слишком-глубоко.              Просто быть.              Она потянулась к тумбочке и взяла телефон — проверить будильник. Экран показал «21:47» и россыпь уведомлений, которые она привычно проигнорировала. Палец уже скользнул к настройкам будильника, когда телефон вздрогнул в её руке.              Входящий звонок. Номер не определён.              Карен замерла.              Её пальцы сжали телефон чуть крепче. Неопределённый номер в без малого десять вечера — это никогда не бывает хорошей новостью. Она знала это по опыту, въевшемуся в подкорку: анонимные звонки, анонимные письма, анонимные угрозы. Издержки профессии.              Взгляд метнулся к прикроватной тумбочке. Нижний ящик. Там, под книгой и зарядкой от ноутбука, лежал Glock 19... Рука не потянулась к ящику, но мысль промелькнула. Рефлекс.              Телефон завибрировал снова. Настойчиво.              Карен посмотрела на экран ещё раз. Номер не определён — но формат вызова был другим. Не городской, не мобильный. Звонок со спутникового телефона.              Она знала только одного человека, который звонил со спутникового телефона.              Напряжение в плечах отпустило — не целиком, но достаточно, чтобы она выдохнула. Медленно. Контролируемо. Так выдыхают, когда тело уже приготовилось к опасности, а разум говорит: отбой.              Карен провела большим пальцем по экрану и поднесла телефон к уху.              — Фрэнк, — сказала она.              В этом единственном слове умещалось всё: и облегчение, и упрёк, и что-то третье, чему она давно перестала искать название.              На том конце — пауза. Секунда, может полторы. Она слышала его дыхание — ровное, глубокое, как у человека, который только что закончил тяжёлую физическую работу. Потом — тихий звук, похожий на скрип кожаного сиденья. Он был в машине.              — Привет, Карен, — голос Фрэнка. Низкий, чуть сдавленный, будто каждое слово проходило через внутренний фильтр, отсекающий всё лишнее. Но «привет» он произнёс мягче, чем следовало бы. Мягче, чем он, вероятно, планировал.              Карен откинулась на подушку, прижав телефон к уху. Влажные волосы оставили тёмное пятно на наволочке.              — Три месяца, Фрэнк, — сказала она. — Три месяца тишины. Ни звонка, ни сообщения. Ничего. Я уж думала, ты уехал в Канаду, завёл собаку и зажил спокойной жизнью.              Пауза. Почти неслышный выдох — не смешок, но что-то рядом. Самое близкое к смеху, на что Фрэнк Касл был способен.              — Это вряд ли... Не мой вариант.              — Ладно, — признала она. — Тут ты прав.              Карен улыбнулась. Потолок над ней был в мелких трещинах, и свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах, рисовал на нём тонкую золотистую линию. Она следила за ней взглядом, пока говорила — так было проще. Проще делать вид, что это обычный разговор. Что он позвонил просто так. Что где-то существует мир, в котором Фрэнк Касл звонит просто так.              — Ты в порядке? — спросила она, и голос стал тише. Осторожнее. Она ненавидела этот вопрос — банальный, бесполезный, — но каждый раз задавала его, потому что ей важно было знать, что он жив. Что с ним всё в порядке.              — Я в порядке, — ответил он. Коротко. Привычно.              — Фрэнк.              — Карен.              Она закрыла глаза. За стеной у соседей телевизор наконец замолчал. Тишина стала полнее, интимнее. Только его дыхание в трубке и далёкий вой сирены где-то... привычный саундтрек Адской кухни.              — Ладно, — сказала она, открывая глаза. — Ты ведь позвонил не ради милой беседы.              В её словах не было обиды. Скорее — принятие. Она давно научилась различать два типа его звонков: те, что начинались с молчания (когда ему просто нужно было услышать её голос, хотя он скорее отрезал бы себе руку, чем признал это вслух), и те, что начинались с «привет» — вежливого, почти светского, как пароль перед настоящим разговором.              Сегодня был второй тип.              Фрэнк промолчал ещё мгновение. Она услышала, как он переключает что-то — может, передачу, может, тумблер на приборной панели. Потом его голос изменился. Стал суше. Жёстче. Рабочим.              — Мне нужна информация.              — Какая неожиданность, — Карен села на кровати, подтянув ноги. Рука машинально потянулась к тумбочке, но не к пистолету — к блокноту и ручке. — Слушаю.              — Red Hook Container Terminal. Сутки назад туда прибыл контейнеровоз, «Neptune's Shadow». Либерийский флаг. Привёз сорок два контейнера. Их разгрузили и увезли на военных тягачах. Весь терминал был оцеплен вооружённой охраной. Не портовой — частной. Тяжёлое снаряжение, оружия до зубов. Операция была спланирована до мелочей.              Карен слушала молча, и кончик ручки уже летал по жёлтой бумаге: «Neptune's Shadow», Либерия; 42 контейнера; военные тягачи; Ред-Хук.              — Откуда ты это знаешь? — спросила она, хотя ответ был ей известен.              Тишина.              — Фрэнк.              — Поговорил с людьми.              Карен на секунду прикрыла глаза.       «Поговорил с людьми»       Всего несколько слов... Несколько слов, произнесённых тем же тоном, каким нормальный человек сказал бы «заехал за кофе». И в этом была вся суть Фрэнка Касла.              Тошнота шевельнулась где-то в районе солнечного сплетения — привычная. Не острая, как в первые разы, когда она просыпалась в холодном поту, увидев во сне его руки — те самые руки, которые он клал ей на плечи с такой осторожностью, будто она была сделана из тонкого стекла, — покрытые чужой кровью до локтей. Нет. Теперь это была тупая, ноющая тяжесть, которая селилась под рёбрами и жила там, пока разговор не заканчивался.       Пальцы, державшие ручку, на мгновение сжались — костяшки побелели, — а потом разжались. Медленно. Сознательно. Так она контролировала себя: не лицом, не голосом, а руками. Руки выдавали всё — и она научилась их укрощать.              Карен открыла глаза. Посмотрела на блокнот. Буквы расплывались — не от слёз, нет, она не плакала, — просто взгляд на секунду потерял фокус, как бывает, когда смотришь не на предмет, а сквозь него, в какую-то точку, которой нет на карте.       Она проглотила тошноту. Не впервые. Не в последний раз...              — Что именно тебе нужно от меня? — спросила она ровным голосом.              — Узнай через свои каналы, чей это контейнеровоз и кто организовал транспортировку груза...              Он замолчал. Карен услышала, как он втянул воздух сквозь зубы — короткий, резкий вдох. Так он делал, когда формулировал что-то, что ему не нравилось.              — Ещё кое-что. Есть одна организация. Называется «Змеиное общество». Наёмники. Хорошо экипированные, хорошо обученные. Бывшие военные. Не уличная шваль — профессионалы. У них был куратор на объекте. Позывной — Надзиратель. И ещё один фигурант — азиат, прибыл на вертолёте, говорил только с куратором. Имя неизвестно.              Карен записывала, прижав телефон плечом к уху.              — «Змеиное общество», — повторила она. — Я слышала про них. Давно. Кажется, в материалах по делу Диамондбэка, когда копала историю про Люка Кейджа для «Бюллетеня». Они мелькали на периферии — поставки оружия в Гарлем, что-то связанное с модифицированными боеприпасами. Но тогда это были мелкие сошки.              — Уже нет, — сказал Фрэнк. — То, что я видел в порту, — это не мелкие сошки.              Карен отложила ручку и перевернула страницу блокнота. Чистый лист. Она начала рисовать схему — кружки, стрелки, вопросительные знаки. Привычка, оставшаяся с тех пор, когда она работала с Беном Урихом. Бен говорил: «если не можешь нарисовать историю на салфетке, значит, ты её ещё не понимаешь».              — Сорок два контейнера — это много, Фрэнк. Это не партия стволов и не наркотики. Для наркотиков не нужны военные тягачи. Что, по-твоему, там было?              — Не знаю. И это меня беспокоит.              Карен подняла бровь, хотя он не мог этого видеть.              — Тебя? Беспокоит?              — Когда я чего-то не знаю — да. Беспокоит.              Она помолчала. За окном проехала машина, и полоса света скользнула по потолку, как луч маяка.              — Ладно. У меня есть контакт в портовой администрации. Не друг — скорее человек, который мне должен. Я писала материал о коррупции в профсоюзе докеров два года назад и не упомянула его имя, хотя могла. Он это помнит. Могу попробовать через него выйти на записи о разгрузке, графики смен, заявки на причал.              — Хорошо.              — Но это займёт время. Он не будет разговаривать по телефону, придётся встретиться лично. И он потребует гарантий, что его имя нигде не всплывёт. Опять.              — Дай ему что хочет. Мне нужны данные.              — Фрэнк, — Карен поймала себя на том, что сжимает ручку так, будто хочет сломать, — я не твой оперативник. Я журналист. Я добываю информацию, потому что это моя работа. Но у меня есть границы. И у моих источников тоже.              Тишина в трубке. Не обиженная, не враждебная. Просто тишина — та особая тишина Фрэнка Касла, которая означала, что он слушает. По-настоящему слушает.              — Я знаю, — сказал он наконец. И голос стал чуть тише. Чуть ближе. Словно он наклонился к телефону. — Я не прошу тебя делать ничего опасного.              — Ты никогда не просишь. Просто так получается.              Карен встала с кровати и подошла к окну. Отодвинула штору на пару дюймов. Перекрёсток внизу был пуст — только такси на углу, жёлтое пятно в темноте, и бездомный, толкающий тележку вдоль тротуара. Обычная ночь. Обычная Адская кухня.              — Ещё кое-что, — сказал Фрэнк. — «Neptune's Shadow» пришёл не из Европы. Маршрут нестандартный. Судно делало остановку где-то в Юго-Восточной Азии. Один из... собеседников... упомянул, что груз перегружали дважды, прежде чем он попал на контейнеровоз.              — Двойная перегрузка, — Карен вернулась к блокноту. — Это классическая схема... Меняешь порт, меняешь документы, меняешь судно — и к моменту прибытия груз выглядит чистым.              — Именно.              — Фрэнк, если это то, о чём я думаю... — она замолчала, подбирая слова. — Это может быть что угодно. Оружие, технологии, люди. Но сорок два контейнера...              — Я того же мнения.              Карен прикусила кончик ручки — старая привычка, которую она так и не победила. Зубы оставили на пластике знакомые вмятины.              — Я проверю «Neptune's Shadow» через базу Lloyd's Register. У меня есть доступ через университетскую библиотеку Колумбийского — они дают пропуск аккредитованным журналистам. Это легально и не вызовет вопросов. По судну можно отследить владельца, страховщика, историю фрахта. Если оно меняло флаг или порт приписки — это тоже будет в записях.              — Хорошо.              — «Змеиное общество» — это сложнее. Если они выросли из того, чем были во времена Диамондбэка, значит, у них появились серьёзные покровители. Такие организации себя не рекламируют. Кто-то их финансирует, кто-то прикрывает. Я попробую поднять старые материалы из «Бюллетеня»...       — Карен, — его голос изменился. Совсем немного. Стал чуть медленнее. — Будь осторожна. Не лезь на рожон...       — Я знаю, Фрэнк.       Карен помолчала. В его словах — грубых, неуклюжих, обрубленных на полуслове — она расслышала то, что он никогда не скажет прямо. Заботу. Настоящую, неловкую, почти болезненную в своей неумелости.       — Хорошо, — сказала она тише. — Я буду осторожна.       — Когда будут данные — позвони на этот номер. Он будет активен ещё сорок восемь часов.       — Как обычно.              — Как обычно.              Пауза. Та самая — длинная, вязкая, заполненная всем, что не было сказано. Карен знала этот момент. Он наступал в конце каждого их разговора: деловая часть заканчивалась, и между ними повисало пространство, в котором можно было сказать что-то настоящее. Или промолчать. Фрэнк обычно выбирал второе.              Но сегодня он не повесил трубку.       Карен услышала, как он откинулся на сиденье. Скрип кожи, долгий выдох. Звук человека, который снял невидимый панцирь — не целиком, на дюйм, не больше — но снял.       — Как ты? — спросил он.       Два слова. Простые, обыденные. Но Фрэнк произнёс их так, словно каждое стоило ему усилия — как будто он проталкивал их сквозь что-то плотное, тяжёлое, что-то, что жило у него в груди и не пускало наружу ничего мягкого.              Карен невольно улыбнулась. Не широко — краем губ. Она легла обратно на кровать, подтянула одеяло к подбородку. Телефон лежал на подушке, рядом с ухом, — и его голос стал ближе, интимнее, будто он был не где-то в чёрном фургоне посреди Бруклина, а здесь, в этой комнате, в темноте.              — Я в порядке, Фрэнк, — сказала она. И впервые за весь разговор это был не ответ из вежливости, а правда. Или почти правда. — Работаю. Пишу. Плачу за квартиру.       — А... Мёрдок? — спросил он. Коротко. Нейтрально. Слишком нейтрально.       — Мэтт... — Карен замолчала, потом усмехнулась. — Мэтт — это Мэтт. Он берёт дела, которые никто не хочет, бегает по крышам, когда думает, что я сплю, и оставляет окровавленные бинты в мусорном ведре под кофейными фильтрами, как будто я не замечу.       Тишина в трубке. Потом — звук, который можно было бы принять за хмыканье. Почти тёплое.       — Похоже на Красного.       Ещё одна пауза.       — А ты? — спросила Карен. — И не говори мне «в порядке». Я уже слышала.       Долгое молчание. Она считала секунды — три, четыре, пять. Уже решила, что он не ответит, когда его голос раздался снова. Тише. Глуше. Так говорят, когда смотрят не на дорогу, а куда-то внутрь себя.              — Снится дом. Семья, — сказал он. — Иногда.              Карен перестала дышать.              Фрэнк Касл не говорил о снах. Не говорил о доме. Не говорил о Марии, о Лизе, о Фрэнке-младшем. Эти имена были замурованы в нём, как в бетонном саркофаге, и она знала — знала по его глазам, по тому, как менялось его лицо, когда он случайно видел на улице девочку с каштановыми волосами или мальчишку с бейсбольной перчаткой, — что саркофаг этот не пуст и не холоден. Он раскалён. Он жжёт его изнутри каждую секунду каждого дня.              И сейчас он приоткрыл крышку. На щель. На волосок.              — Кухня, — продолжил он, и голос стал ещё тише, — утро. Мария делает кофе. Лиза за столом рисует. Младший бегает с игрушечным самолётом. Всё как было. Запах тот же. Свет тот же.              Пауза.              — А потом я просыпаюсь.              Несколько слов. Сказанные ровно, без надлома, без дрожи. Но Карен услышала в них всё. Всю бездну. Всю черноту. Всё расстояние между тем кухонным утром и этой ночью в фургоне, пропахшем оружейной смазкой и чужой кровью.       У неё защипало глаза. Она моргнула. Раз, другой. Потолок расплылся и снова стал чётким.              — Фрэнк... — начала она, и собственный голос показался ей чужим — слишком хриплым, слишком тонким.              — Всё нормально, — оборвал он. Мягко, но твёрдо. Крышка саркофага захлопнулась. — Это просто сны.              Она хотела сказать — нет. Что это не «просто сны». Хотела сказать, что он заслуживает большего, чем фургон и спутниковый телефон. Хотела сказать, что каждый раз, когда он звонит, у неё в груди что-то одновременно сжимается и разжимается — страх и облегчение, намертво сплавленные друг с другом. Хотела сказать...       Но не сказала. Потому что знала его. Знала, что слова — не его язык. Что он понимает молчание лучше, чем речь. И что самое ценное, что она может ему дать прямо сейчас, — это не утешение, не жалость и не мудрый совет, а просто присутствие. Голос в трубке. Живой, тёплый, настоящий.       — Я тут, — сказала она. Просто. Тихо.       — Я знаю, — ответил он.       И в этих двух словах было больше, чем в любом признании, которое он никогда не произнесёт.       Телефон грел ухо. Где-то далеко, за стенами, за крышами, за мостами — в тёмном фургоне — сидел человек, которого весь мир считал чудовищем. И этот человек только что рассказал ей о кухне, на которой его жена варила кофе.       — Обещай мне кое-что, — сказала она.       — Смотря что.       — Когда всё это закончится... эта херня с контейнерами, с «Обществом»... Позвони мне не потому, что тебе нужна информация.       Тишина. Долгая. Она слышала, как ветер скребёт по крыше фургона.              — Карен...              — Просто позвони. Скажи «привет». Спроси, как дела. Можешь даже рассказать о погоде. Мне всё равно. Просто позвони.       Она ждала. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. Целая вечность, отмеренная ударами сердца.       — Ладно, — сказал он наконец. Одно слово. Тихое. Почти невесомое.       Карен знала, что он, возможно, не позвонит. Что его «ладно» — это не обещание, а надежда, высказанная голосом человека, который разучился надеяться. Но она приняла это «ладно» и спрятала его где-то глубоко — там, где хранила все его редкие, драгоценные, случайно оброненные слова.       — Будь осторожен, — сказала она.              — Спокойной ночи, Карен.              Он произнёс её имя так, как произносил всегда — с той единственной интонацией, которую она ни разу не слышала ни от кого другого. Не нежность. Не привязанность. Что-то более глубокое и более простое. Как будто её имя было для него не словом, а местом. Единственным безопасным местом, которое у него осталось.       — Спокойной ночи, Фрэнк.

***

      

Квартира Хлои

Вторник, 6 апреля 2027 года

Время: 21:40

             Всё началось с молока.              Точнее — с того, что молоко, купленное сегодня утром (и находившееся в холодильнике), к вечеру стало тёплым. Комнатной температуры.       Хлоя стояла перед открытым холодильником, держа в руке тот самый пакет молока, и чувствовала себя преданной. Холодильник — единственный бытовой прибор, которому она безоговорочно доверяла, — тихо гудел, но внутри было так же «прохладно», как и в квартире. Лампочка горела. Полки стояли. Всё выглядело нормально. Но ничего не работало.              Она закрыла дверцу, открыла снова — как будто это могло что-то изменить, — и прислушалась. Гул был. Но какой-то... натужный. Будто холодильник очень старался, но у него не получалось.              «Боже... за что мне всё это...», — подумала Хлоя.              Она могла бы вызвать мастера. Это было бы логично, разумно и по-взрослому. Но мастер — это завтра, или послезавтра, или «мы вам перезвоним». А ещё мастер — это не Питер Паркер.       Хлоя закусила губу, посмотрела на стену, за которой находилась его квартира, и провела короткую, но яростную внутреннюю дискуссию:              «Ты не можешь звать его каждый раз, когда у тебя что-то ломается»              «В прошлый раз ты звала его, когда заклинило замок»       «А потом ты полчаса вспоминала его руки...»              «...Так, хватит размышлений...»              Она взяла телефон и быстро набрала сообщения.       Хлоя: Питер, привет. Не отвлекаю?       Ответ пришёл через двенадцать секунд. Не то чтобы она считала.       Питер: Привет. Нет. Отдыхаю после работы. Что-то случилось?              Хлоя: У меня холодильник сломался. Внутри всё тёплое. Гудит, но не холодит. Ты случайно не разбираешься в таком?       Питер: Разбираюсь. Приду через 5 мин.              Хлоя посмотрела на своё отражение в тёмном экране телефона. Домашние штаны в мелкую клетку. Старая футболка с надписью «Brunch is always a good idea». Волосы собраны в небрежный пучок, из которого торчали пряди во все стороны, как антенны.              У неё было пять минут.              Четыре из них она потратила на то, чтобы убрать с дивана гору подушек, запихнуть в шкаф плед, который жил на кресле уже третью неделю, и спрятать кружку с недопитым какао. На пятой минуте она вытащила пучок, тряхнула волосами, собрала их обратно — но аккуратнее, — и тут же разозлилась на себя.       «Он идёт чинить холодильник, Хлоя. Холодильник. Ему всё равно, как выглядят твои волосы»       Стук в дверь.              Она открыла. Питер стоял на пороге в серой футболке и спортивных штанах, с небольшой матерчатой сумкой в руке, из которой торчала рукоятка отвёртки. Волосы были чуть влажными — видимо, недавно из душа. На ногах — разношенные кроссовки.              — Служба спасения холодильников прибыла, — сказал он.       — Ты мой герой, — Хлоя отступила в сторону, впуская его. — Проходи. Пациент на кухне.              Питер прошёл внутрь.              Оказавшись на кухне, он поставил сумку на пол и подошёл к холодильнику. Открыл дверцу, подержал руку внутри.       — Ты права. Компрессор работает, но охлаждения нет, — он закрыл дверцу и присел на корточки, прислушиваясь к задней стенке. — Когда заметила?              — Недавно. Достала молоко — а оно тёплое.              — Понял, — ответил Питер. — Помоги мне отодвинуть его от стены. Мне нужно посмотреть заднюю панель.              Питер решил разыграть спектакль перед ней.              Хлоя встала с другой стороны, упёрлась ладонями в боковую стенку и приготовилась толкать. Холодильник был старый, громоздкий, из тех, что достаются вместе со съёмной квартирой и помнят, вероятно, ещё администрацию Обамы.              — На счёт три, — сказал Питер. — Раз, два...              По итогу он сдвинул холодильник в одиночку — очень легко, одним плавным движением, — и Хлоя, которая изо всех сил упиралась с другой стороны, по инерции качнулась вперёд.              — Ого, — сказала она, выпрямляясь. — Ты что, тренируешься?              Питер на секунду замер — едва уловимая пауза, которую Хлоя не заметила.              — Иногда, — ответил он. — Когда есть время.       За холодильником обнаружилась стена, покрытая пылью, и паутина в углу (Питер бросил на неё короткий, почти рефлекторный взгляд). Задняя панель холодильника — металлическая решётка конденсатора, покрытая густым слоем пыли, и чёрный цилиндр компрессора внизу.              — Так, — Питер достал из сумки крестовую отвёртку и фонарик. — Посвети мне сюда, пожалуйста.              Он протянул ей фонарик. Хлоя взяла его, присела рядом и направила луч на заднюю панель. Их плечи оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.              — Видишь эту решётку? — Питер указал на конденсатор. — Это конденсатор. Он отводит тепло от хладагента. Когда он забит пылью, теплообмен нарушается, и холодильник не может охладиться, даже если компрессор работает на полную.       — То есть он как бы... задыхается? — предположила Хлоя.       Питер повернул голову и посмотрел на неё. В луче фонарика его глаза казались почти золотистыми.       — Именно.       Хлоя почувствовала совершенно непропорциональную гордость за то, что правильно поняла принцип работы конденсатора.              — У тебя есть какая-нибудь щётка? Или старая зубная щётка? Что-нибудь, чем можно аккуратно вычистить пыль между рёбрами решётки.              — Сейчас, — Хлоя встала, прошла в ванную и вернулась с зубной щёткой в прозрачной упаковке. — Запасная.       — Ого. Ещё в упаковке... Жаль портить.              — Да это ерунда.              Питер начал методично, ребро за ребром, вычищать конденсатор. Пыль летела клочьями — серая, спрессованная, похожая на войлок. Хлоя стояла рядом, держа фонарик и наблюдая за его руками. У него были сильные и красивые руки — выступающие вены, длинные пальцы.       «Ты опять пялишься на его руки... Прекрати», — приказала она себе.       Она перевела взгляд на его лицо. Он чуть прикусил нижнюю губу от сосредоточенности.              «Очередная рана на губе? И что на этот раз»              Спустя некоторое время Питер обратился к Хлое:              — Так, конденсатор почистили, — Питер выпрямился и вытер руки о штаны. — Но я хочу проверить ещё одну вещь. Открой морозилку.              Хлоя открыла. Внутри было немного: пакет замороженных ягод, контейнер с мороженным и лоток для льда.              — Посмотри на заднюю стенку, — сказал Питер, заглядывая ей через плечо. — Видишь?              Хлоя пригляделась. Задняя стенка морозильной камеры была покрыта толстой, неравномерной коркой льда — наростами в несколько сантиметров, особенно густыми в нижней части.              — Это... плохо? — спросила она.              — Это значит, что система авторазморозки не работает. Лёд нарастает на испарителе и блокирует циркуляцию воздуха. Холодильник может гудеть сколько угодно, но холодный воздух просто не проходит в основную камеру.              — И что делать?              — Размораживать. Вручную. Нужно выключить холодильник, открыть обе дверцы и подождать, пока лёд растает. Часа три-четыре. Но это решит проблему с охлаждением.              — Три-четыре часа? — Хлоя взглянула на часы. — Питер, сейчас почти десять вечера.       — Можно оставить на ночь. Подставь поддон или полотенца на пол, чтобы вода не натекла. К утру всё растает. А потом я зайду и проверю, заработал ли он нормально.              — Ты зайдёшь? — переспросила Хлоя, и в её голосе мелькнула нотка, которую она не успела поймать и спрятать.              — Ну да, — Питер пожал плечами. — Надо убедиться, что дело только в наледи и пыли. Если после разморозки холодильник не будет исправно работать, значит, проблема глубже — может быть утечка фреона или неисправен вентилятор.              — Понятно, — Хлоя кивнула, стараясь выглядеть деловито. — Значит, план такой: выключаем, размораживаем, утром проверяем. Я справлюсь.              Питер уже вытаскивал вилку холодильника из розетки.              — Полотенца есть?              — Есть. Сейчас принесу.              Она вернулась с двумя старыми, плотными полотенцами и расстелила их на полу перед холодильником. Питер открыл обе дверцы настежь, выключил холодильник и достал из морозилки оставшиеся продукты.              — Ягоды и мороженное лучше съесть сегодня или отдать мне — я положу к себе в морозилку, — предложил он.              — Забирай, — Хлоя протянула ему контейнер и пакет ягод.              — Так, ладно, — Питер сложил инструменты обратно в сумку. — Конденсатор я почистил. Разморозка идёт. Утром включишь, подождёшь час, проверишь — если в основной камере станет холодно, значит, всё в порядке.              — А если не станет?              — Тогда напишешь мне. Я всё починю.              

***

             

Спустя 20 минут

             Чайник щёлкнул, и тонкая струйка пара поднялась к потолку.              Хлоя разлила кипяток по двум кружкам — его, белая с еле заметным сколом на ручке, которую Питер уже негласно считал «своей»; её — керамическая, глиняно-рыжая, с отпечатком чьей-то мастерской на донышке. Пакетик органического чая — того самого, из Walmart — медленно окрашивал воду в янтарный цвет.              — Ромашка? — Питер принял кружку и заглянул внутрь с выражением лица человека, которому подсунули что-то подозрительное.              — Ромашка с мятой, — уточнила Хлоя, усаживаясь на диван и подтягивая к себе плед. — Успокаивает нервную систему. Тебе полезно.              — Почему ты думаешь, что мне нужно успокоить нервную систему?              — Потому что ты сейчас сидишь и барабанишь пальцами по колену...              Питер опустил взгляд на свою руку. Действительно — пальцы выстукивали рваный, бессознательный ритм. Он остановил их и усмехнулся.              — Ах, да... Привычка.              — Вредная привычка, — поправила Хлоя. — Пей чай. Это приказ.              Он сделал глоток. Потом ещё один. И — к собственному удивлению — почувствовал, как тело потихоньку расслабляется.              — Ладно, — признал он. — Это неплохо.              Телевизор, что стоял в углу комнаты, работал вполголоса — Хлоя включила его, пока ждала, когда закипит чайник, и забыла выключить. На экране мелькали кадры какого-то вечернего ток-шоу: ведущая с безупречной укладкой обсуждала с гостями очередной скандал вокруг городского бюджета. Обычный фон, на который никто не обращал внимания.              Хлоя подобрала ноги на диван, устроившись в углу, и обхватила кружку обеими ладонями. Питер сидел на другом конце — не слишком далеко, не слишком близко, — в той идеально выверенной зоне, которая означала «мы просто друзья, но мне комфортно рядом с тобой».              — Знаешь, я тут вспомнила, — начала она, дуя на чай. — Ты как-то рассказывал, что работаешь на двух работах.              — Да? Я уже и забыл об этом.              — А я вот помню, — ответила девушка с улыбкой на лице. — Ты работаешь курьером и... Кем ещё?       Питер задумался. Он пытался придумать, как описать его деятельность в роли Человека-паука.              — Вторая работа... Ну, это что-то вроде благотворительности.              — Благотворительность?              — Типа того. Тут и там помогаю людям. Безвозмездно, — Питер продолжил, витиевато описывая деятельность Человека-паука, не вдаваясь в важные детали. Самое главное — нельзя себя выдать.              Хлоя чуть наклонила голову, и прядь волос выскользнула из пучка, упав на щёку. Она не убрала её.       — Безвозмездно, — повторила она. — Ух ты.       — Да. Я полон сюрпризов.              — И ты делаешь это... регулярно?       — Ну... почти каждый день.       Хлоя моргнула.              — Питер. Ты работаешь курьером — это, прости, не самая высокооплачиваемая работа в мире — и при этом каждый день бесплатно помогаешь людям. Каким людям? Где?              Питер сделал ещё один глоток ромашкового чая, выигрывая себе три секунды. Три секунды, за которые нужно было сказать достаточно правды, чтобы не соврать, и достаточно мало, чтобы не выдать себя.              — Самым разным, — сказал он. — Иногда это... ну, пожилые люди, которым нужна помощь. Иногда кому-то, кто попал в неприятную ситуацию на улице. И так далее.       — Ты как волонтёр?       — Что-то вроде.       — В какой организации?       — Ни в какой. Я сам по себе.              Хлоя опустила кружку на колено и посмотрела на него тем взглядом, который Питер уже научился узнавать, — взглядом человека, который собирает пазл и понимает, что половина деталей — из другой коробки.              — Ты сам по себе ходишь по городу и помогаешь незнакомым людям, — произнесла она медленно, словно проверяя фразу на вкус. — Каждый день. Бесплатно. И никто тебе не помогает, не координирует, не...              — Я знаю, как это звучит.              — Как звучит?       — Очень странно, — ответил Питер. — Скорее даже бредово.              — Я хотела сказать «благородно», — улыбнулась Хлоя. В её глазах мелькнула тень. Не подозрения, а лёгкого беспокойства. — Но да, и немного странно тоже.       А потом — всё изменилось... Ток-шоу сменилось экстренным выпуском новостей.              Сначала — звук. Резкий, трёхтональный сигнал экстренного выпуска. Хлоя вздрогнула, расплескав несколько капель чая на плед.              — Что за...              На экране появилась красная плашка, пульсирующая в верхнем углу:              «BREAKING NEWS»              Ведущая — Кристин Эверхарт — подняла взгляд в камеру. Её лицо изменилось — профессиональная маска всё ещё держалась, но в глазах мелькнуло что-то, чего Хлоя никогда раньше не видела у этой женщины на экране. Тревога. Настоящая.              — ...мы прерываем телепередачу для экстренного выпуска новостей, — голос Эверхарт был ровным, но чуть более низким, чем обычно. Она говорила медленнее, взвешивая каждое слово. — В редакцию WHIH Newsfront поступила информация, которую мы в настоящий момент верифицируем совместно с правоохранительными органами штата Нью-Йорк. По предварительным данным, в период с семи до девяти часов вечера по восточному времени было совершено скоординированное вооружённое нападение на пять исправительных учреждений на территории штата Нью-Йорк.              Пауза. Ведущая посмотрела в лист перед собой, потом снова — в камеру.              — Речь идёт о следующих объектах: исправительное учреждение «Рафт» — федеральный объект с усиленным режимом содержания, расположенный в акватории Нью-Йорка; исправительный комплекс «Остров Райкер»; учреждение строгого режима «Аттика» в западной части штата; окружная тюрьма «Оссининг», также известная как «Синг-Синг»; а также исправительное учреждение «Грин-Хейвен» в округе Датчесс.              На экране появилась карта штата Нью-Йорк. Пять красных точек мигали на ней — разбросанные по территории, от акватории до западных округов.              — По имеющимся данным, — продолжила Эверхарт, — нападения были осуществлены одновременно или в пределах крайне узкого временного окна, что указывает на высокую степень подготовки и координации. Мы получаем противоречивую информацию о масштабах произошедшего, однако несколько источников в правоохранительных органах, пожелавших остаться анонимными, подтверждают следующее...              Она сделала короткую паузу. На её скуле дрогнул мускул.              — В ходе нападений погибли сотрудники пенитенциарной системы. Точное число жертв на данный момент не установлено. Ряд заключённых были освобождены. Нападавшим и освобождённым заключённым удалось покинуть территорию учреждений до прибытия сил быстрого реагирования.              Бегущая строка внизу экрана:              «ПЯТЬ ТЮРЕМ ШТАТА НЬЮ-ЙОРК ПОДВЕРГЛИСЬ СКООРДИНИРОВАННОМУ НАПАДЕНИЮ /// ЕСТЬ ПОГИБШИЕ СРЕДИ ПЕРСОНАЛА /// ЗАКЛЮЧЁННЫЕ ОСВОБОЖДЕНЫ /// ФБР И АНБ ПОДКЛЮЧЕНЫ К РАССЛЕДОВАНИЮ»              — Мы подключаем нашего корреспондента Дэвида Линча, который находится в непосредственной близости от острова Райкер. Дэвид, что вам известно на данный момент?              Картинка сменилась. Тёмное небо, синие и красные всполохи полицейских мигалок, отражающиеся в мокром асфальте. Молодой репортёр в тёмной куртке с микрофоном стоял за линией оцепления. За его спиной — хаос: машины скорой помощи, бронированные фургоны, десятки людей в форме.              — Кристин, я нахожусь у въезда на мост, ведущий к комплексу острова Райкер. Территория полностью оцеплена силами NYPD и подразделениями Национальной гвардии, которые были развёрнуты примерно сорок минут назад. Я могу подтвердить, что с территории комплекса были эвакуированы несколько десятков раненых сотрудников. Мы видели как минимум четыре кареты скорой помощи, покинувших зону оцепления за последние пятнадцать минут.              — Дэвид, есть ли информация о том, каким образом нападавшие проникли на территорию? Мы говорим об объектах с высоким уровнем безопасности.              — Это именно тот вопрос, который сейчас задают все. Один из офицеров, с которым мне удалось кратко переговорить, сказал дословно следующее: «Такого не должно было произойти. Это невозможно». Пока нет ясности ни относительно численности нападавших, ни относительно используемого вооружения...              — Дэвид, благодарю. Оставайтесь на связи, мы вернёмся к вам позже, — Эверхарт снова появилась в кадре. — Повторю ключевую информацию для тех, кто только что присоединился к нашему эфиру. Сегодня, шестого апреля, в период с семи до девяти часов вечера по восточному времени, было совершено скоординированное вооружённое нападение на пять исправительных учреждений штата Нью-Йорк. Есть погибшие среди тюремного персонала. Значительное число заключённых освобождено. Нападавшим и освобождённым удалось скрыться. ФБР, АНБ, полиция штата и Национальная гвардия задействованы в операции по поиску и задержанию. Губернатор штата Нью-Йорк, по нашим данным, проводит экстренное совещание. Мы ожидаем официального заявления в ближайшее время. WHIH Newsfront продолжит освещать эту ситуацию в режиме реального времени. Не переключайтесь.       

***

             Тишина в комнате стала физически ощутимой.              Телевизор продолжал говорить — Кристин Эверхарт передала слово аналитику в студии, который начал рассуждать о прецедентах и протоколах безопасности, — но его голос превратился в далёкий, невнятный гул.              Хлоя сидела неподвижно, прижав кружку к груди. Чай уже остыл. Она смотрела на экран, но видела только красные точки на карте — пять ран на теле штата, — и пыталась осмыслить услышанное. Пять тюрем. Одновременное нападение. Убитые охранники. Сбежавшие заключённые. Это звучало как синопсис фильма, а не как вечерние новости.              — Господи... — выдохнула она. — Это же...       Она повернулась к Питеру.              И осеклась.              Человек, который ещё недавно сидел рядом с ней на диване, пил ромашковый чай и рассказывал про волонтёрство — исчез. То есть физически он был на месте. Та же серая футболка, те же спортивные штаны, та же кружка со сколом на ручке. Но всё остальное — изменилось.              Питер сидел абсолютно неподвижно. Пальцы, которые минуту назад барабанили по колену, замерли. Спина выпрямилась — не так, как выпрямляются, когда вспоминают про осанку, а так, как натягивается тетива. Челюсть сжалась. Взгляд был направлен на экран телевизора, но Хлоя почему-то была уверена, что он не видит ни Кристин Эверхарт, ни карту, ни красные точки. Он смотрел сквозь экран — куда-то далеко, в место, куда она не могла за ним последовать.              Она видела Питера уставшим. Видела рассеянным. Видела с разбитой губой и синяками, которые он объяснял неловкостью и велосипедными авариями. Но таким — не видела никогда.              Это было похоже на то, как если бы кто-то щёлкнул невидимым переключателем внутри него, и мягкий, чуть неуклюжий Питер Паркер — тот, что шутил про службу спасения холодильников и смущённо признавал, что ромашковый чай «неплох», — просто выключился. А на его месте оказался кто-то другой. Кто-то, кого она не знала.              — Питер? — позвала она тихо.              Он не ответил. Не повернулся. Только его глаза — Хлоя заметила это, потому что сидела близко, — быстро двигались, словно он читал что-то невидимое. Или считал. Или планировал.              — Питер, — повторила она, чуть громче.              Он моргнул. Повернул голову. Посмотрел на неё — и на долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у Хлои перехватило дыхание. Не страх. Не тревога. Что-то более глубокое и тяжёлое — как будто он уже знал что-то, чего не знала она. Как будто новости на экране были для него не шоком, а подтверждением чего-то, чего он ждал.              А потом это исчезло. Лицо снова стало лицом Питера — знакомым, обычным. Почти.              — Прости, — сказал он. — Задумался.              Но голос был другим. Ниже. Суше. Без той лёгкой, чуть ироничной интонации, к которой она привыкла.              Он поставил кружку на журнальный столик — аккуратно, точно, без единого лишнего движения — и встал. Одним движением.              — Мне нужно идти, — сказал он.              Хлоя смотрела на него снизу вверх, всё ещё сидя на диване, и пыталась понять, что только что произошло. Ещё недавно они пили чай. Он объяснял ей, что такое конденсатор. А теперь он стоял посреди её гостиной и смотрел на входную дверь так, как будто каждая секунда промедления чего-то стоила.              — Идти? — переспросила она. — Куда? Питер, одиннадцатый час.              — Я знаю. Мне просто... нужно.              — Нужно — что?              Он остановился. Не физически — он и так стоял на месте. Но что-то внутри него остановилось. Хлоя видела это по тому, как дрогнули его плечи, — короткое, едва уловимое движение, словно он хотел повернуться к ней, но заставил себя не делать этого.              Потом всё-таки повернулся.              — Хлоя, — его голос стал мягче. Совсем немного. — Я не могу многое объяснить. Но мне нужно идти. Правда.              Она ждала продолжения. Его не было.              — Ты серьёзно? — она поставила кружку на подлокотник и встала тоже. — Пять тюрем, сбежавшие заключённые, на улицах чёрт знает что — и ты собираешься куда-то идти? Один? В одиннадцатом часу?              Питер молчал. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что услышал то, что они оба услышали. И именно это спокойствие пугало Хлою больше всего. Нормальные люди так не реагируют. Нормальные люди хватаются за телефоны, звонят родным, проверяют замки на дверях. Нормальные люди не встают и не идут к двери.              — Это связано с... — она кивнула в сторону телевизора.              — Хлоя.              — Это связано с тем, что показали в новостях?              — Я не могу тебе ответить.              Он сказал это без раздражения, без уклончивости — просто как факт. Небо голубое. Вода мокрая. Я не могу тебе ответить.              Хлоя почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее — не злость, нет. Что-то хуже злости. Беспомощность. Она стояла в полутора метрах от человека, который ей нравился — нравился по-настоящему, до мурашек, — и этот человек уходил. Прямо сейчас. Без объяснений. А она не могла его остановить, потому что не имела на это никакого права. Они были соседями. Друзьями.       — Ты меня пугаешь, — сказала она. Тихо. Честно.              Питер закрыл глаза. На одну секунду. Когда он открыл их, в них было что-то, что Хлоя запомнит надолго — и будет потом прокручивать в голове снова и снова, лёжа без сна. Вина. Настоящая, неподдельная вина человека, который знает, что причиняет боль, и всё равно делает то, что должен.              — Я знаю, — сказал он. — Прости.              Он шагнул к двери. Остановился, обернулся.              — Закрой за мной. На оба замка. Никому не открывай, — его голос снова изменился. Стал конкретным, чётким, как инструкция. — Если что-то случится — что угодно, — звони мне. Я возьму трубку. Обещаю.              Хлоя хотела сказать что-то. Хотела спросить: «Почему ты говоришь со мной так, как будто уходишь на войну?» Хотела сказать: «Останься».              Вместо этого она сказала:              — Ладно.              Питер кивнул. Коротко, по-военному. И вышел.              Дверь закрылась. Хлоя стояла в прихожей, слушая его шаги — быстрые, уверенные, совсем не такие, как обычно. Потом хлопнула соседняя дверь. Затем — тишина.              Она повернула замок. Один оборот. Второй.              Прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу. Из гостиной доносился голос Кристин Эверхарт — что-то про введение комендантского часа, про мобилизацию дополнительных подразделений, про заявление губернатора штата.              Хлоя обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и прошептала в темноту прихожей:              — Кто ты такой, Питер Паркер?              

***

Квартира Питера

Время: 22:20

      Дверь закрылась за его спиной, и Питер Паркер перестал быть Питером Паркером.       Это происходило не постепенно — не как в кино, с драматичной музыкой и крупными планами. Это происходило мгновенно. Щелчок. Переключение. Как будто всё, чем он был недавно — сосед, починивший холодильник, парень с кружкой ромашкового чая, человек, способный шутить и улыбаться, — было программой, которую закрыли одним нажатием.              Он уже думал о другом. Не о Хлое — хотя её лицо, её «ты меня пугаешь», сказанное тихо и честно, лежало где-то на дне сознания свинцовым грузом, — а о карте. О пяти красных точках.              Рафт. Райкер. Аттика. Синг-Синг. Грин-Хейвен.              Пять объектов. Временное окно — два часа. Невероятная спецоперация. Спланированная, профинансированная, отрепетированная. Кто-то, наверное, потратил месяцы на подготовку, чтобы это произошло именно так: одновременно, неостановимо, красиво в своей чудовищности.              В голове Питера было много вопросов, среди которых: «кто», «зачем» и «кого выпустили».              Рафт.       Рафт — это не Райкер. Райкер — это наркодилеры, грабители, убийцы. Человеческий мусор, опасный, но предсказуемый. Рафт — это другое. Рафт — это место, куда отправляют тех, кого нельзя удержать обычными стенами.              Кто сидел в Рафте?              Питер не знал полного списка. Никто не знал — эта информация была засекречена. Но кое-что он знал. Слухи, обрывки разговоров, случайно увиденные файлы. Достаточно, чтобы от одной мысли похолодело в животе.       Шкаф.              Старый, из ДСП, с дверцей, которая закрывалась не до конца. Питер открыл её и отодвинул в сторону футболки, рубашки и куртку, обнажив заднюю стенку. Провёл пальцами по нижнему правому углу, нащупал едва заметный шов. Надавил.              Фальшивая панель отошла с тихим щелчком.              За ней, в секретном отделении, висел костюм.       Питер смотрел на него — секунду, может быть, две. Белые линзы маски были направлены на него — два пустых глаза, ждущих новой битвы.       Он не любил этот момент.              Не потому, что боялся. Страх давно превратился в нечто другое — в постоянное, ровное напряжение, с которым он жил так же, как живут с хроническим шумом в ушах: не замечаешь, пока кто-нибудь не спросит. Нет. Он не любил этот момент, потому что каждый раз — каждый чёртов раз — где-то на задворках сознания звучал голос. Не дяди Бена. Не тёти Мэй. Его собственный, уставший голос, который спрашивал: «А если сегодня — последний раз?»              Он снял футболку.              Движение было привычным, автоматическим — футболка через голову, брошена на кровать. Спортивные штаны — вниз, шаг в сторону. Кроссовки уже стояли у двери.              Он снял костюм с вешалки.              Ткань была прохладной — тоньше, чем казалась, и прочнее, чем имела право быть. Он сам модифицировал её дважды за последний год: усилил колени и локти после случая на крыше в Бронксе, добавил подкладку на рёбра после того, как сломал два из них в доках Ред-Хука и две недели не мог нормально дышать. Костюм был далек от идеала и не сравнится с тем, что подарил Тони Старк. Но это был его костюм.              Ноги — первыми. Ткань скользнула по коже, обхватила голени, колени, бёдра. Потом — торс. Руки в рукава, как в объятие. Он почувствовал, как костюм сел. Плотно, как вторая кожа. Знакомое давление на плечах, на груди, на запястьях, где были спрятаны веб-шутеры.              Веб-шутеры.              Он проверил их — быстро, на автомате. Левый: щелчок, поворот, давление на картридж. Полная капсула. Правый: щелчок, поворот, давление. Полная капсула. Два запасных картриджа — в скрытый карман. Он подумал, потом добавил ещё два. Четыре запасных.              Перчатки. Он натянул их, согнул пальцы, сжал кулак. Разжал.              Осталась маска.              Он держал её в руках и смотрел на неё. Красная ткань. Чёрные контуры вокруг глаз. Белые линзы. Паутинный узор, расходящийся от переносицы, как трещины на стекле.       Парень натянул маску. Ткань скользнула по лицу, привычно обхватила подбородок, скулы, лоб. Мир сузился до двух белых линз.              Питер стоял в центре тёмной комнаты, и его больше не было.              Был — Человек-паук.       

***

Гарлем, Барбершоп «Pop's»

Время: 22:15

      Телевизор над стойкой работал всегда. Бобби включал его в семь утра, когда открывал смену, и выключал в десять вечера, когда последний клиент уходил. Иногда — спорт. Иногда — повторы старых ситкомов. Чаще всего — новости, потому что Бобби считал, что мужчина, который не знает, что происходит в его городе, — не мужчина, а так, контур.              Сейчас в кресле никого не было. Бобби ушёл двадцать минут назад, оставив ключи Люку — «закроешь, когда закончишь», — и Люк Кейдж сидел за стойкой, перебирая бухгалтерию за март. Три столбца цифр, которые не хотели сходиться. Аренда выросла. Выручка — нет. Обычная арифметика Гарлема.              Ручка — дешёвая, пластиковая — казалась в его пальцах чем-то игрушечным. Люк Кейдж был большим человеком. Не «крупным» — крупных людей в Нью-Йорке хватало. Большим.              Люди в его присутствии невольно выпрямляли спины, говорили чуть тише, двигались чуть аккуратнее. Не из страха — хотя бояться было чего. Из уважения.       Вдруг раздался сигнал экстренных новостей.              Люк поднял голову.              Красная плашка. Лицо Кристин Эверхарт. Первые слова — «скоординированное вооружённое нападение» — и ручка в его пальцах остановилась.              Он слушал.       Не так, как многие привыкли воспринимать новости — поверхностно, с отвлечёнными мыслями о повседневных делах, например, о том, что на следующий день нужно забрать вещи из химчистки. Люк слушал всем телом. Спина выпрямилась. Плечи — и без того широкие — развернулись, и тёмная ткань худи натянулась на них, как парус. Глаза не отрывались от экрана.       Рафт, Райкерс и другие.       Он не знал конкертно об этих тюрьмах... Но он знал что такое тюрьма. Он знал, как пахнет воздух в блоке D в четыре утра. Знал звук, с которым закрывается дверь камеры. Знал, что значит быть внутри.              Карл Лукас. Сигейт. Другая тюрьма, другая жизнь, но стены везде одинаковые.              «Погибли сотрудники пенитенциарной системы»              Люк медленно положил ручку на стойку, — точно, аккуратно, параллельно краю тетради — и потянулся к телефону. Не к тому, который лежал на стойке — обычный Samsung, для звонков клиентам и заказов расходников. К другому. Тот лежал во внутреннем кармане куртки, висевшей на крючке у двери.       Он набрал номер и позвонил другу.       Длинные гудки. Один. Два. Три.              Четвёртый оборвался.              — Ты смотришь? — спросил Люк.              Пауза на том конце. Короткая, но достаточная.              — Смотрю, — ответил Дэнни.

***

Грамерси-парк, Манхэттен

Квартира Дэнни Рэнда

Время: 22:15

      Квартира была слишком большой для одного человека. Дэнни знал это. Восемь комнат, высокие потолки, паркет из белого дуба, окна от пола до потолка с видом на парк — всё это досталось ему вместе с компанией.              Он мог бы жить скромнее. Он пытался жить скромнее. Но Уорд сказал: «Ты — лицо компании, Дэнни. Лица компаний не живут в студиях над китайскими ресторанами», — и Дэнни переехал, потому что спорить с Уордом было бесполезно.              Впрочем, он сделал всё, чтобы квартира не чувствовалась как витрина. Мебели было мало. Стены — пустые, белые, без картин. В углу гостиной — тонкий коврик для медитации. Рядом — деревянный манекен мук-ян-чжон для отработки ударов, привезённый из Чайнатауна.              Дэнни стоял босиком на кухне и резал имбирь.       Это был его вечерний ритуал — имбирный чай перед медитацией. Корень — свежий, узловатый, купленный сегодня на рынке в Чайнатауне, — ложился под нож тонкими полупрозрачными пластинками. Нож был хороший — японский, из углеродистой стали, подарок Коллин, — и Дэнни нравилось, как он работает: легко, точно, без усилия. Как продолжение руки.              Нож замер на полудвижении.              Тонкая пластинка имбиря — недорезанная, повисшая на волокне — так и осталась на доске. Дэнни стоял с ножом в руке и смотрел телевизор. Он включал его редко — чаще для фона, когда готовил, — и сейчас жалел, что включил.              Красная плашка. Карта. Пять точек.              Он положил нож. Медленно, параллельно краю доски — привычка, вбитая в Кунь-Лунь: оружие не бросают, оружие кладут. Даже кухонное.              Чайник на плите начал свистеть. Дэнни не двинулся. Свист нарастал — тонкий, пронзительный, — и в какой-то момент стал почти неотличим от звона в его собственной голове. Потом он снял чайник с огня одним точным движением, не глядя, и поставил на подставку.              Тишина. А затем начался выпуск экстренных новостей.              Кристин Эверхарт говорила про атаку на тюрьмы, про жертвы среди персонала и сбежавших заключённых.              «Что... за... херня...»              Спустя некоторое время она говорила что-то про Национальную гвардию. Дэнни не слушал слова — он слушал то, что стояло за словами. Интонацию. Паузы. Места, где журналистка выбирала формулировки слишком тщательно. Это значило, что она знает больше, чем говорит. Это значило, что всё хуже, чем звучит.              Его правый кулак сжался. И на долю секунды — короткую, как вспышка — костяшки пальцев и кисть озарились золотистым свечением.              Дэнни разжал кулак. Медленно. Палец за пальцем.              «Контроль»              Он сделал вдох, затем — медленный выдох. Золотистое свечение погасло.              Потом зазвонил телефон.              Не тот, что лежал на кровати в спальне и был на зарядке — личный, с контактами Уорда юристов Rand Enterprises. Другой. Дешёвый, кнопочный. Он лежал в ящике кухонного стола, под стопкой салфеток, и звонил так редко, что Дэнни каждый раз на секунду забывал, что это за звук.              Он открыл ящик. Посмотрел на экран. Он знал этот номер наизусть.              — Ты смотришь? — спросил Люк.              Дэнни посмотрел на экран телевизора. Корреспондент у острова Райкер, синие и красные всполохи, бегущая строка.              — Смотрю, — ответил он.              Пауза длилась три секунды. Три секунды, в которые оба слушали дыхание друг друга и далёкий, приглушённый голос Кристин Эверхарт — у каждого из своего телевизора, с едва заметным рассинхроном, так что слова двоились, наслаивались друг на друга, как эхо.              — Пять объектов, — сказал Люк.              — Ага... пять, — подтвердил Дэнни. — Одновременно.              — Сложно поверить в такое.              — И не говори. Но кому-то такое по силам.              — Есть мысли, какую цель преследовали те, кто организовал нападение на тюрьмы?              — Брат, я как раз у тебя хотел спросить. Может у тебя есть здравые мысли... потому что сейчас в моей голове только нецензурные слова из-за всего этого дерьма.              — Что ж, в этом мы похожи.              Люк замолчал. Дэнни слышал, как на заднем плане что-то тихо гудит — холодильник в барбершопе, наверное.              Железный кулак подошёл к окну. Грамерси-парк (в это время) внизу был тёмным и тихим. Мирная картинка. Словно для открытки. Но за парком — улицы. А на улицах сейчас, прямо сейчас, сотни людей узнают то же, что узнали они. И часть этих людей — не те, кого хочешь встретить в тёмном переулке.              — Может, есть мысли или теории о том, кто мог провернуть ТАКОЕ?              — Есть одна, но она тебе не понравится. И она не для телефонного разговора...              — Как скажешь. Приезжай ко мне в барбершоп. Обмозгуем это.       

***

      

Лондон, Великобритания

Квартира в Блумсбери

Среда, 7 апреля

Время: 04:15

      Стивен Грант не спал.       Это, впрочем, не было новостью. Стивен Грант никогда толком не спал — не в том смысле, в каком спят нормальные люди, с закрытыми глазами, ровным дыханием и установленным будильником. Его сон был минным полем. Он ложился, закрывал глаза, проваливался в темноту — и просыпался в местах, где не ложился. Иногда — в другом конце комнаты. Иногда — в другом конце города. А бывало — в другой стране.              Поэтому он принимал самые разные меры. Привязывал лодыжку к ножке кровати. Высыпал перед дверью песком. Выстраивал маленькие ритуалы, которые другим людям показались бы безумием, а для него были единственной нитью, связывающей вечер с утром.              Сейчас, впрочем, он не спал совершенно осознанно.       Он сидел на кровати — поверх одеяла, в мятой футболке и пижамных штанах. Ноги вытянуты. Левая лодыжка привязана к спинке бельевой верёвкой, узел затянут крепко, профессионально — он научился. На коленях лежал ноутбук, экран которого был единственным источником света в комнате. Голубоватое свечение очерчивало его скулы, тени под глазами, линию сжатых губ.              На экране — прямая трансляция WHIH Newsfront.              Стивен не отрывал глаз от ноутбука уже двадцать минут. С того самого момента, как проснулся и понял, что уснуть обратно не получится. Он открыл ноутбук, чтобы проверить почту. Увидел пуш-уведомление от BBC News: «Массовое нападение на тюрьмы в США в штате Нью-Йорк». Перешёл на американский канал.              И теперь не мог оторваться.       На экране женщина-ведущая — строгая, собранная, — рассказывала о прошедшем событии. Пять тюрем. Практически одновременный удар. Погибшие охранники. Освобождённые заключённые. Красные точки на карте штата, мигающие, как маяки.              Стивен сглотнул. В горле было сухо. Он потянулся к стакану воды на тумбочке, но рука замерла на полпути.              В стекле — в стакане с водой, стоявшем на тумбочке, — он увидел отражение. Своё, но не совсем. Чуть другой наклон головы. Чуть другой взгляд. Глаза — те же самые карие глаза, но смотрящие иначе: спокойнее, холоднее, с той особой неподвижностью, которая бывает у людей, привыкших к насилию.              Стивен отдёрнул руку.              — Нет, — сказал он вслух. Тихо. Почти шёпотом. — Нет, нет, нет...              Он осёкся.              Потому что отражение в стакане не было Марком.              Стивен знал лицо Марка Спектора — знал его так же хорошо, как своё собственное, потому что это и было его собственное лицо, только с другим выражением. Марк смотрел на мир с усталой настороженностью солдата. Марк хмурился. Марк сжимал челюсть.              Этот — не хмурился. Этот смотрел с ленивым, почти расслабленным вниманием. Уголок рта чуть приподнят. Не улыбка — намёк на улыбку. Намёк на то, что этот человек знает что-то, чего не знаешь ты, и находит это забавным.              Джейк Локли.       Стивен почувствовал, как по позвоночнику прошёл холод — не метафорический, а вполне реальный, физический, словно кто-то провёл ледяным пальцем от затылка до поясницы.              — Нет, — повторил он, уже громче. — Слышишь? Нет. Я не знаю, что ты задумал, но...              «Молчать!»              Голос пришёл не снаружи. Голос пришёл изнутри. Но это был не голос Джейка.              Это был другой голос. Древний. Каменный. Голос, который принадлежал кому-то невероятно мудрому и с божественной силой.              «Червь...»              Два слова. Два слова, произнесённые без спешки, без злости — с той абсолютной, нечеловеческой уверенностью.              Стивен зажмурился. Ноутбук на коленях качнулся.              — Нет. Мы освободились. Марк и я... Ты ушёл. Мы свободны.              «Боги могут делать всё, что пожелают... И человек им не указ!»              Голос Хонсу заполнял черепную коробку мужчины, как вода заполняет трюм тонущего корабля — медленно, неотвратимо, не оставляя воздушных карманов. Стивен стиснул зубы. Он чувствовал давление.              — Марк! — позвал он. — Марк, ты слышишь это? Марк!              Тишина. Марк не отвечал. Марк спал — или был где-то глубоко внутри.              «Марк Спектор сейчас не доступен. Он не услышит тебя...»              На экране ноутбука — красные точки на карте. Пять тюрем. Мёртвые охранники. Сбежавшие убийцы.              «Ты видишь, что происходит? Ты видишь, как зло свободно бродит по свету? Как те, кто должен гнить в тюрьме, выходят на свет? Ты видишь это — и ничего не предпринимаешь»              — Это не моё дело, — прошептал Стивен. Его голос дрожал. — Это касается американцев...              «Там есть люди, которые умирают прямо сейчас. Пока ты сидишь в своей маленькой квартире, как собака в конуре»              Пауза. Долгая. Стивен слышал собственное дыхание — частое, рваное — и далёкий гул Лондона за окном.              А потом Хонсу произнёс:              «Джейк Локли»              Не приказ. Не просьба. Имя — произнесённое так, как хозяин произносит кличку пса. С абсолютной уверенностью в том, что пёс придёт.              «Твой выход»              И Стивен почувствовал, как его тело перестаёт быть его телом. Как он теряет контроль.              Это происходило не впервые. Он знал это ощущение — знал и ненавидел. Словно тебя мягко, но неумолимо отодвигают от руля. Словно чьи-то руки ложатся поверх твоих рук, чьи-то ноги входят в твои ноги, и ты всё ещё здесь, всё ещё смотришь теми же глазами, но уже не управляешь ничем. Пассажир. Зритель. Пленник в собственном черепе.              — Нет, — в последний раз сказал Стивен.              Его правая рука — уже не его — спокойно потянулась к лодыжке и одним точным движением развязала узел. Бельевая верёвка упала на пол мягкой змейкой.              Стивен кричал. Внутри — кричал. Но снаружи его лицо было абсолютно спокойным. Даже расслабленным. Губы сложились в ту самую полуулыбку, которую он видел в стакане минуту назад.              Джейк Локли сел на кровати, размял шею — короткое, экономное движение влево, вправо, хруст позвонков — и посмотрел на экран ноутбука. Красные точки. Карта штата Нью-Йорка.              «ПЯТЬ ТЮРЕМ ШТАТА НЬЮ-ЙОРК ПОДВЕРГЛИСЬ СКООРДИНИРОВАННОМУ НАПАДЕНИЮ /// ЕСТЬ ПОГИБШИЕ СРЕДИ ПЕРСОНАЛА /// ЗАКЛЮЧЁННЫЕ ОСВОБОЖДЕНЫ /// ФБР И АНБ ПОДКЛЮЧЕНЫ К РАССЛЕДОВАНИЮ»              Он смотрел секунд пять. Не больше.              Потом он закрыл ноутбук, встал и подошёл к шкафу. Движения были другими — не суетливыми и неуверенными, как у Стивена, не собранно-военными, как у Марка.              Он открыл шкаф. Отодвинул рубашки Стивена — аккуратно развешенные по цветам, потому что Стивен был таким — и достал из глубины куртку. Не куртку Стивена. Не куртку Марка. Его куртку. Под ней — чёрная сумка.              Из кармана куртки он достал телефон. Кнопочный, дешёвый. Включил и набрал номер.              Три гудка.              — Habla (Говори), — произнёс голос на том конце. Мужской, хриплый, настороженный.              — Soy yo (Это я), — ответил Джейк. Его голос был ниже, чем у Стивена, и ровнее, чем у Марка. С едва уловимым акцентом, которого не было ни у одного из двух других. — Necesito un vuelo. Esta noche. A Nueva York. (Мне нужен рейс. Сегодня ночью. В Нью-Йорк)              Пауза.              — Dame una hora. (Дай мне час)              — Tienes treinta minutos. (У тебя тридцать минут)              Джейк повесил трубку, убрал телефон в карман и посмотрел в окно. Лондонское небо было цвета мокрого асфальта — ни звёзд, ни луны. Но он знал, что луна там, за облаками. Она всегда там.              «Нью-Йорк», — произнёс Хонсу. — «Город, полный грешников. Город, который кричит о возмездии»       Джейк не ответил. Он не разговаривал с Хонсу так, как Марк — не спорил, не торговался, не мучился моральными дилеммами. Между ними существовало нечто более простое и более страшное, чем договор.       Понимание.       «Найди тех, кто сделал это. Найди тех, кого они освободили. И покарай их. Всех!»              Джейк застегнул куртку. Проверил сумку — быстро, на ощупь, не открывая. Всё на месте.       Он подошёл к зеркалу в прихожей. В отражении на него смотрело лицо Стивена Гранта — те же черты, те же глаза, — но выражение было чужим. Стивен, запертый где-то внутри, смотрел на собственное отражение и не узнавал себя.              Джейк Локли чуть наклонил голову, разглядывая своё лицо. Потом надел кепку-восьмиклинку и вышел из квартиры, тихо закрыв дверь.       

***

Адская кухня, Манхэттен

Время: период с 22:10 до 22:20

      Пакет с продуктами был лёгким — молоко, хлеб, апельсины и упаковка той самой пасты, которую Карен всегда покупала, но название которой Мэтт никогда не мог выговорить правильно. Он нёс его в левой руке. Правая — свободна. Трость, сложенная, лежала во внутреннем кармане куртки. Он не пользовался ею после наступления темноты, когда улицы пустели и притворяться нужно было меньше. Ноги сами находили каждую трещину в тротуаре, каждый перепад уровня. Тело помнило маршрут, как пианист помнит сонату — не головой, а мышцами, суставами.       Адская кухня ночью звучала иначе, чем днём. Тише — но не спокойнее. Дневной шум был хаотичным, размазанным: сотни голосов, моторов, шагов, музыка из открытых окон — всё сливалось в густую стену звука, из которой Мэтт научился выдёргивать нужные вещи. Ночью стена истончалась. Звуки становились отдельными, различимыми, одинокими. Каждый — на своём месте, как ноты в партитуре.              Вот, например, шаги. Это женщина в туфлях на каблуках, которая быстро идёт, где-то в двух кварталах от Мэтта. Она явно торопится.              А вот звук мотора. Это такси, дизельный двигатель работает на холостом ходу. Машина стоит у перекрёстка на Сорок седьмой улице. Водитель, вероятно, ест, потому что до Мэтта доносится едва уловимый аромат шаурмы.              Вот — музыка. Что-то из латиноамериканской культуры, из подвального бара на углу Десятой авеню. Бас пробивался через кирпичную стену и тротуар, и Мэтт чувствовал его подошвами — мерный, тяжёлый пульс, как второе сердцебиение города.              Он свернул на свою улицу и спустя некоторое время дошёл до своего дома. Многоэтажное здание из старого кирпича.              Мэтт толкнул тяжёлую входную дверь плечом. Петли простонали, и тут же утонули в звуках подъезда: гул старых труб, электрическое потрескивание щитка, чьи-то шаги наверху — медленные, в тапках. Запахи тоже были знакомые: кошачий корм, дешёвый освежитель воздуха с ноткой лимона, чужой ужин.       Пакет с продуктами тихо шуршал в руке.       Он уже сделал первый шаг к лестнице, когда из квартиры справа — дверь на уровне холла, прямо у почтовых ящиков — вырвался резкий трёхтональный сигнал. Экстренный выпуск.       Телевизор работал слишком громко.              Мэтт замер. Ненадолго — на долю секунды. Но тело отреагировало раньше мысли: плечи стали тяжелее, подбородок чуть опустился.       — ...мы прерываем телепередачу для экстренного выпуска новостей... — голос ведущей был красивым, ровным, профессиональным.              Слова шли сквозь дверь.       — ...По предварительным данным, в период с семи до девяти часов вечера по восточному времени было совершено скоординированное вооружённое нападение на пять исправительных учреждений на территории штата Нью-Йорк...       Пять.              В горле у него будто что-то сжалось. Не паника — нет. Мэтт уже давно не позволял себе паниковать. Но информация отложилась где-то глубже: в той части мозга, где оцениваются угрозы.       Пять объектов. Почти одновременно. Данное событие является результатом тщательно спланированной и успешно реализованной специальной операции, организованной кем-то, кто обладает значительными ресурсами и возможностями.       Он продолжил подниматься, но медленнее. Каждый шаг стал точнее, вывереннее. Он слушал.       — ...В ходе нападений погибли сотрудники пенитенциарной системы. Точное число жертв на данный момент не установлено... — снова ведущая. — ...Ряд заключённых были освобождены. Нападавшим и освобождённым заключённым удалось покинуть территорию учреждений до прибытия сил быстрого реагирования...              В подъезде словно стало теснее. Не из-за стен — из-за смысла слов.              Он дошёл до площадки между первым и вторым этажом. Внизу хлопнула входная дверь — кто-то вошёл с улицы, принеся холодный воздух. Мэтт машинально повернул голову: двое. Один мужчина, одна женщина. Он услышал, как мужчина негромко выругался, глядя, вероятно, в телефон.       — ...ты видел новости? — спросила женщина.       — Ага, — ответил мужчина. — До сих пор не верится.              Мэтт поднялся ещё на несколько ступеней. Голос репортёра сменил ведущую — другой тембр, шум улицы, сирены, вертолётный винт где-то далеко, микрофон ловил ветер.       — ...территория полностью оцеплена… Национальная гвардия... эвакуированы раненые сотрудники...              Мэтт остановился снова — уже на втором этаже, у окна, выходящего на улицу. Он чувствовал движение воздуха от щели в раме. Вдохнул. В городе изменился фон: чуть больше адреналина в людских голосах, чуть меньше смеха, чуть больше торопливых шагов... Люди обсуждали то, что СМИ уже успели назвать терактом.              Он быстро перебрал в голове варианты — не имена, не списки, а категории: убийцы, бандиты, информаторы, люди, которые «слишком много знают», психопаты и много кто ещё. Если кто-то их вытаскивает, то не ради милосердия. Ради использования.              И ради хаоса, который прикроет некий следующий шаг.              Кто-то думал масштабно и на несколько шагов вперёд. А освобождение заключённых — это лишь часть плана. Но какого? И чьего?       Мэтт двинулся дальше — теперь уже быстрее, будто лестница превратилась в рутинную преграду между ним и квартирой, где можно думать яснее.       На третьем этаже он услышал ещё один телевизор в другой квартире. Другие новости, другой канал — тот же сигнал экстренного выпуска, как общая рана города.              Город синхронизировался в страхе.       Он дошёл до пятого этажа, и тут, наконец, услышал то, что выбило его из колеи.       Карен.              Он услышал её сердце ещё до того, как коснулся перил.              Сто четырнадцать ударов в минуту. Слишком быстро. Мэтт знал этот ритм — не тахикардия, не физическая нагрузка. Страх. Тот самый, который не заставляет бежать, а, наоборот, приковывает к месту, потому что бежать некуда — угроза везде и нигде одновременно.              Дыхание Карен было неглубоким, верхнегрудным. Она дышала так, будто воздух стал тяжелее.              Мэтт быстро добрался до нужного этажа, до своей квартиры. Он переложил пакет из левой руки в правую и достал ключи. Замок щёлкнул — один оборот, второй. Затем Мёрдок толкнул дверь.              Квартира встретила его запахом кофе — не свежего, а того, что остыл в чашке, забытый и ненужный. Лампа, что стояла у дивана, горела — он чувствовал. Телевизор работал. Тот же голос Эверхарт.              Карен сидела на диване. Не в углу, не подобрав ноги — она сидела прямо, на самом краю, подавшись вперёд, локти на коленях. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Ноутбук находился на кофейном столике, открытый — Мэтт слышал тихое жужжание кулера.              Она не обернулась, когда он вошёл. Не потому что не услышала — потому что не смогла оторваться.              — Карен, — сказал он негромко.              Она повернула голову.              — Ты вид... — она осеклась и поправила себя. — Ты слышал?              — Пока поднимался по лестнице.              Мэтт поставил пакет на кухонную стойку, затем подошёл к дивану и сел рядом с ней. Не на краю — глубже, спиной к спинке, плечом почти касаясь её плеча.              — Пять тюрем, Мэтт, — сказала Карен. Голос был ровным, но Мэтт слышал то, что скрывалось под ровностью: мелкую дрожь, едва заметное сужение горла. Она контролировала себя. Она была хороша в этом — годы практики. — Пять. Одновременно.              — Я знаю.              — Рафт... — произнесла она, и это слово прозвучало иначе, чем остальные. Тяжелее. — Ты понимаешь, кто содержится в Рафте?              Мэтт не ответил сразу. Он понимал.              Карен встала. Резко. Так, что воздух сместился, и Мэтт почувствовал, как качнулась чашка с остывшим кофе на столике. Она прошла три шага до окна и остановилась. Он слышал, как её пальцы коснулись подоконника — не опёрлись, а именно коснулись, кончиками, словно проверяя, что мир вокруг всё ещё твёрдый.              — Это не теракт, — сказала она. Тише, чем раньше. — Не в привычном смысле. Террористы жаждут хаоса. Они хотят видеть мир в огне. А тот, кто это сделал...              Мэтт чуть повернул голову в её сторону.              — Продолжай.              — Подумай. Пять объектов. Разный уровень безопасности, разная юрисдикция, разная география... Чтобы ударить по всем пяти одновременно, нужно знать протоколы каждого учреждения. Смены охраны. Системы связи. Слепые зоны камер. Маршруты подъезда... Да вообще всё, — она говорила быстрее, и Мэтт узнавал этот режим: журналист в ней выстраивал картину, раскладывал факты, искал структуру в хаосе. — Это не один человек и не одна банда. Это инфраструктура. Деньги. Разведка. Логистика. И самое главное — цель.              Она замолчала. Её сердце по-прежнему билось слишком быстро — сто двенадцать ударов, чуть медленнее, чем несколько минут назад. Адреналин начинал уступать место чему-то более тяжёлому и длительному.              — Заключённые, которых освободили... — продолжила Карен, и голос её стал глуше. — Кому-то нужна армия.              Тишина.              Телевизор бормотал в углу. Репортёр описывал прибытие дополнительных подразделений. Вертолёт завис где-то над Ист-Ривер — Мэтт слышал его лопасти, далёкие и настойчивые, как пульс чего-то огромного.              — Армия, — повторил он.              — Да. И когда у тебя есть армия, ты начинаешь войну.              Карен обернулась. Мэтт не видел её лица, но чувствовал всё остальное: жар кожи, частоту дыхания, то, как она сжала челюсть — мышца у виска напряглась и расслабилась.              — Это выльется на улицы, — предположила она. — Может, не завтра. Может, не через неделю. Но выльется...              Она подошла к дивану и села — на этот раз ближе к нему, так что их плечи соприкоснулись. Мэтт почувствовал тепло её тела сквозь ткань.              — Мне страшно, — искренне сказала Карен. Просто. Без надрыва. Как констатацию факта.              Мэтт накрыл её ладонь своей.              — Мне тоже, — сказал он.              Карен повернула голову. Он чувствовал её взгляд — не видел, но чувствовал, как всегда. Она смотрела на него так, словно искала что-то в его лице. Подтверждение. Или опровержение.              — Ты пойдёшь, — сказала она. Не вопрос.              — Не сегодня.              — Но пойдёшь.              Короткая пауза перед ответом.              — Да.              Карен медленно убрала руку, встала и прошла на кухню. Мэтт услышал, как она выливает остывший кофе в раковину, как включает воду, как ставит чайник.              — Мне нужно позвонить Эллисону, — сказала она из кухни. Голос стал другим — собраннее, жёстче. Журналист снова взял верх. — Если Bulletin не выйдет с материалом завтра утром, нас обгонят все.              — Карен.              — Что?              — Иди сюда.              Тишина. Потом — шаги. Она вернулась. Остановилась перед ним. Мэтт поднялся, и теперь они стояли друг напротив друга — близко, в тёплой зоне лампы, в тихой квартире.              Он поднял руки и положил ладони ей на плечи. Потом — выше, на шею. Большие пальцы коснулись линии челюсти.              Её сердце замедлилось. Сто четыре. Сто один. Девяносто восемь.              — Я не позволю этим мразям сожрать наш город, — сказал он. — Тебя или кого-то ещё.              — Мэтт...              — Я серьёзно.              — Я знаю, что ты серьёзно. Именно это меня и пугает.              Она сказала это тихо, почти шёпотом, и в этих словах было всё: Пойндекстер, Кингпин, кровь на его костяшках, ночи, когда он возвращался и не мог разжать кулаки.              Мэтт опустил руки. Сделал шаг назад.              — Я знаю, чего ты боишься, — сказал он.              — Правда?              — Ты боишься, что однажды я выйду за эту дверь, и вернётся кто-то другой. Кто-то, кто решил, что цель оправдывает средства. Что одна сломанная шея — это допустимая цена. Потом вторая. Потом — привычка.              Карен молчала. Её сердце снова ускорилось — но иначе, чем раньше. Не страх. Что-то более глубокое.              — И этого я тоже боюсь, — сказал Мэтт.              Он сел обратно на диван. Уронил голову на руки. Пальцы вошли в волосы и сжались. Он сидел так несколько секунд.              Он слушал.              За стенами квартиры, за кирпичом и штукатуркой, за шестью этажами — город дышал. Огромное количество сердец. Каждый со своим ритмом. Большинство из них сейчас бились чуть быстрее, чем обычно, потому что люди смотрели те же новости, читали те же заголовки, чувствовали то же самое: страх...              В такие моменты в нём пробуждалась тьма. Та, которая шептала, что некоторых людей нельзя остановить, не убив. Что справедливость — это роскошь, а правосудие — иллюзия. Что единственный язык, который понимает зло, — это язык силы.              Фрэнк Касл говорил ему нечто похожее на крыше. Очень давно. Мэтт тогда не согласился. Он и сейчас не соглашался. Но с каждым годом несогласие давалось труднее.              Если на улицы выйдут десятки — может, сотни — освобождённых преступников, организованных кем-то умным и безжалостным... Если начнётся то, о чём говорила Карен — война... Сколько ночей он сможет выходить и возвращаться, не переступив черту? Сколько раз он сможет подавить свою жажду крови и возмездия, когда перед ним будет человек, который убил невинного человека?              Или однажды — может, в переулке, может, на крыше, может, в подвале, где никто не увидит и не услышит — он не остановится?              И что тогда?              Карен села рядом. Близко. Её бедро прижалось к его бедру. Она не обняла его, не погладила по спине, не сказала «всё будет хорошо» — потому что она никогда не врала ему, и он любил её в том числе за это. Вместо этого она просто была рядом — настоящая.              — Мы справимся, — сказала она наконец.              — Ты не можешь этого знать.              — Не могу, — согласилась она. — Но я знаю тебя. И этого достаточно.              Мэтт поднял голову. Повернулся к ней. Его глаза — неподвижные, направленные мимо — всё равно каким-то образом нашли её. Так было всегда: он не видел, но смотрел. И она чувствовала этот взгляд сильнее, чем любой зрячий.              — Позвони Эллисону, — сказал он. — Я уберу продукты.              Карен коротко, почти беззвучно выдохнула — не смех, но что-то близкое. Тень улыбки.              — Молоко — на верхнюю полку, — сказала она, вставая. — Не на дверцу. На дверце оно портится быстрее.              — Я знаю, Карен. Ты говоришь мне это каждый раз.              — И каждый раз ты ставишь его на дверцу.              Она взяла телефон и вышла в коридор. Мэтт услышал, как она набирает номер, как подносит трубку к уху, как делает глубокий вдох перед первым гудком — собираясь, перестраиваясь, становясь той самой Карен Пейдж, которую знала редакция: острой, точной, неостановимой.              Он пошёл на кухню. Открыл холодильник. Поставил молоко на верхнюю полку — не на дверцу.              За окном, далеко внизу, завыла полицейская сирена. Потом вторая. Потом третья.       — Мы справимся, — повторил Мэтт.       

***

Бруклин

Квартира Кейт Бишоп

Время: 22:15

             — Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.              Кейт Бишоп стояла посреди своей квартиры — которая, если честно, была скорее «пространством, где она иногда спала и часто ела пиццу», — и смотрела на телефон так, будто он лично её оскорбил.              Экран был разделён на четыре части. В одной — трансляция WHIH. В другой — Twitter, который теперь назывался X, но Кейт принципиально отказывалась это признавать. В третьей — групповой чат, который она оптимистично назвала «Young Avengers» и в котором пока были только она, Камала Хан, Рири Уильямс, Кэсси Лэнг и Америка Чавес. Последняя не отвечала на сообщения с воскресенья. В четвёртой — карта штата Нью-Йорк с пятью красными точками, которую она нашла на Reddit три минуты назад.       Лаки — одноглазый, золотистый, бессовестно обаятельный ретривер — лежал на диване и смотрел на неё единственным глазом с выражением философского спокойствия. Пицца — в открытой коробке на журнальном столике — остывала рядом с ним.              — Пять тюрем, Лаки, — сказала Кейт. — Пять! Одновременно! Кто вообще на такое способен?!              Лаки зевнул.       — Спасибо за поддержку.              Кейт прошлась по комнате. Три шага в одну сторону, три в другую. Квартира была небольшой, и для полноценного хождения из угла в угол нужно было огибать стойку для луков (их было два — спортивный и боевой), стопку коробок с наконечниками и кресло-мешок, который она купила в эмоциональном порыве и теперь не могла ни выбросить, ни полюбить.              Она снова посмотрела на телефон.              Рафт.       Кейт знала про Рафт. Конечно, информация не из первых рук — она никогда там не была, — но из файлов, которые... ладно, которые она возможно видела на компьютере Клинта, когда он отошёл за кофе и забыл заблокировать экран. Она не шпионила. Она случайно пробежалась глазами по страницам документа с грифом «конфиденциально». Это может случиться с каждым.              Рафт был тюрьмой для тех, кого обычные тюрьмы не могли удержать. Те, кому нужны специальные камеры, специальные протоколы, специальные всё. И кто-то взломал его, как консервную банку.              Кейт прикусила ноготь большого пальца — дурная привычка, от которой она не могла избавиться с двенадцати лет.              Она могла позвонить Клинту Бартону. Это было бы логично. Клинт знал людей, которые знали, что делать, когда мир идёт наперекосяк. Но Клинт был... Клинтом. Он скажет: «Кейт, не лезь в это». Скажет: «Это для взрослых». Скажет: «Я сам разберусь». А потом пойдёт и сделает что-нибудь героически-идиотское в одиночку, потому что Клинт Бартон физически не способен попросить о помощи.              Нет. Не Клинт. Не сейчас.              Кейт подошла к стойке с луками. Провела пальцами по верхнему — боевому. Он был красивый — чёрный, матовый, с фиолетовой обмоткой на рукояти. Не складной, не разборный. Полноразмерный рекурсивный лук. Она могла попасть стрелой в мишень размером с кофейную чашку со ста метров. Со ста пятидесяти — в блюдце. С двухсот — попадала в чашку через раз или два, но работала над этим.       Лук был отличный. Лук принадлежал ей. Но лук — это не сверхспособность, как у многих супергероев. Лук — это просто палка с тетивой. Очень хорошая палка и отличная тетива, но всё же...              «И что?» — спросила она себя. — «Клинт тоже бегал с луком и стрелами. И он спасал мир. Много раз»              «У Клинта двадцать лет опыта».       «У Клинта также проблемы со слухом и хроническая боль в плече. И он всё равно рвётся а бой»       Она посмотрела на Лаки. Лаки посмотрел на неё.       — Ладно, — сказала Кейт. — Ладно. Окей. Вот что мы сделаем.              Она взяла телефон. Открыла контакт «Клинт Б.». Набрала сообщение:              Кейт: Привет!) Ты видел новости?              Ответ пришёл через тридцать секунд.              Клинт: Привет. Да.       Кейт: И?       Клинт: И ничего. Сиди дома!              Кейт: Но Клинт...              Клинт: Кейт!       Кейт: Я серьёзно, Клинт. РАФТ! Там сидели очень и очень опасные люди. И они теперь на свободе.              Пауза. Длинная. Три точки появились, исчезли и снова появились.       Клинт: Я знаю, кто там сидел. Забыла кто я?       Кейт: И ты говоришь мне «сиди дома»?       Клинт: Именно это я и говорю. Это не уличная шпана, Кейт. Это совершенно другой уровень. С этим есть кому разобраться.              Кейт: Эти «есть кому разобраться» не смогли удержать их ВНУТРИ. Ты думаешь, они смогут поймать их СНАРУЖИ?       Пауза.       Клинт: Мне нужно сделать несколько звонков. Не делай ничего глупого!       Кейт: Я никогда не делаю ничего глупого.       Клинт: Кейт!!!       Кейт: Ладно, иногда делаю. Но с хорошими намерениями.              Клинт: Сиди! Дома! Ты поняла?! Я перезвоню.       Кейт положила телефон. Посмотрела на лук. Посмотрела на Лаки. Посмотрела в окно, за которым Бруклин жил своей обычной вечерней жизнью — огни, машины, чей-то смех на улице.              — Он сказал «сиди дома», — сообщила она Лаки.       Лаки поднял ухо.       — Я, конечно, не собираюсь сидеть дома.              Она прошла к шкафу. Открыла дверцу. На внутренней стороне — приклеенная на скотч страница из газеты (New York Post) с Кейт Бишоп: размытая фотография, фиолетовый силуэт на крыше, заголовок «LADY HAWKEYE: VIGILANTE OR HERO?». Кейт его не вешала — его повесила Америка во время последнего визита, и Кейт не стала снимать, потому что... ну, потому что.       На полке — костюм. Фиолетовый. Не такой элегантный, как хотелось бы, — она шила его сама, дважды переделывала, и левый рукав всё ещё сидел чуть криво, — но функциональный. Кевларовые вставки на груди и спине.              Кейт достала костюм. Разложила на кровати. Посмотрела на него!.              Потом — на телефон. На сообщение Клинта: «Не делай ничего глупого».       — Ничего глупого, — повторила она вслух. — Просто... подготовлюсь. На всякий случай. Это не глупо. Это предусмотрительно.              Она начала переодеваться.              Сначала — свитер через голову. Он зацепился за серёжку, и Кейт на секунду застряла, беспомощно дёргаясь в темноте изнутри трикотажа, пока наконец не вырвалась на свободу, растрепав волосы. Она швырнула свитер на кресло-мешок. Под свитером оказалась простая серая майка, прилипшая к телу после долгого дня. Кейт схватила её за подол и одним резким движением стянула через голову, почувствовав, как прохладный воздух квартиры коснулся обнажённой кожи.              На мгновение она застыла перед большим зеркалом в раме, прислоненным к стене. Отражение показывало девушку в простом чёрном лифчике и стрингах того же цвета.              Упругий живот с намёком на мышцы пресса, прорисованные бесконечными тренировками со стрельбой и акробатикой; гладкие, сильные плечи; изгиб талии (резко контрастирующий с округлостью бёдер), на которых залегли лёгкие красные полоски от резинки трусов.       Повернувшись к кровати, она расстегнула лифчик. Ремешок соскользнул с плеч, и грудь оказалась на свободе. Она небрежно скинула элемент нижнего белья на груду одежды. Следом, наклонившись, она зацепила большие пальцы за резинку трусиков и стянула их вниз по бёдрам, по голеням, сбросила с щиколотки одной ноги. На секунду она стояла полностью обнажённой в центре своей захламлённой квартиры — уязвимая и решительная одновременно. Кожа покрылась мурашками. Лаки, лежавший рядом, лениво вильнул хвостом.       Затем — движение к запасному комплекту нижнего белья и костюму. Она натянула облегающие чёрные леггинсы, и ткань, упругая и прохладная, медленно, сантиметр за сантиметром, обтянула её ноги, подчёркивая каждый мускул бедра и икры, плотно обхватив ягодицы. Потом она взяла верхнюю часть костюма. Это была не просто фиолетовая куртка, а сложная конструкция с кевларовыми пластинами. Кейт просунула руки в рукава, и ткань, шитая не без огрехов, плотно обхватила её торс. Она почувствовала, как материал натянулся на груди, как пластины на спине и груди встали на свои места, жёсткие и надёжные.              Костюм сидел как влитой. В последний раз она провела ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки, и её взгляд в зеркале стал тверже, острее. Домашняя, взволнованная Кейт осталась там, в куче одежды на полу. Теперь здесь стояла юная героиня.              Лаки спрыгнул с дивана, подошёл к ней и ткнулся носом в колено.       — Я знаю, приятель, — сказала Кейт. — Я тоже нервничаю.              Она застегнула молнию до подбородка, закинула через плечо колчан и проверила ремни. В подсумках, что были закреплены на ремне, — мини-аптечка, пластыри, бинт и турникеты-жгут, потому что после Нью-Йорка «на всякий случай» стало образом жизни.       Телефон снова завибрировал — не Клинт. Уведомление из группового чата.       Камала: Вы это видели?! Это реально?!              Рири: Сканирую полицейские частоты. Пытаюсь что-то узнать.              Кэсси: Мама сказала не выходить... но я уже на улице.              Камала: Кэсси!!!              Кейт: Все. Стоп. Никто не геройствует в одиночку. Слышите?              Кэсси: Слышу. Но я уже...              Кейт: Ты уже — возвращаешься. Это не просьба.       Она отправила сообщение, сама понимая, насколько это звучит нелепо из уст человека, который через минуту собирался сделать ровно противоположное.       Кейт затянула волосы в более тугой хвост, надела очки и покинула квартиру.       

***

Нью-Йорк, госпиталь Metro-General

Вторник, 6 апреля 2027 года

Время: 22:15

      Эмили шла по коридору, считая плитки на полу.              Не потому, что ей было интересно. А потому, что счёт — любой счёт, даже бессмысленный — заполнял голову чем-то, кроме звука аппарата ИВЛ.              «Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять»              Поворот.              Она двигалась медленно, придерживая левый бок рукой — привычка, выработанная за три дня. Боль в рёбрах не стала слабее; она просто стала знакомой, как соседка, которую терпишь, потому что деваться некуда. Тапочки, которые привезла Джессика, чуть шлёпали по линолеуму. Звук был нелепый, детский, и Эмили ненавидела его — он делал её маленькой в месте, где она и без того чувствовала себя беспомощной.              Автомат стоял за углом, у лестничной клетки. Она уже знала его капризы: принимал купюры только лицевой стороной вверх, кнопка «капучино» не работала с воскресенья, а стаканчики иногда падали криво, и кофе лился мимо. Маленькая лотерея. Единственное развлечение.              Она достала из кармана толстовки мятый доллар, разгладила его о бедро и остановилась.       Что-то было не так.       Не с автоматом. С коридором.              Обычно в это время третий этаж терапевтического крыла засыпал. Не буквально — госпиталь никогда не спит, — но после десяти вечера здесь устанавливался особый ритм: приглушённый свет, редкие шаги дежурных медсестёр, далёкий звон лифта. Тишина, в которой каждый звук имел своё место и своё объяснение.              Сейчас тишины не было.       Сначала Эмили услышала голоса — не разговор, а гул, как в зале ожидания перед в аэропорту. Потом — шаги. Много шагов, идущих в одном направлении. Мимо неё прошла медсестра и даже не взглянула на Эмили. Она шла быстро, почти бежала, прижимая к груди планшет.       За ней — двое в зелёной хирургической форме, оба смотрели в телефоны.       — ...пять объектов, — донёсся обрывок фразы. — Одновременно.       Эмили стояла с долларом в руке и смотрела, как коридор оживает. Из палат выглядывали пациенты — осторожно, как звери из нор. Мужчина на костылях. Женщина с капельницей на колёсиках, катящая стойку за собой, как собачку на поводке. Подросток в больничной рубашке, с наушниками на шее.       Все двигались в одну сторону — к общей зоне в конце крыла.       Эмили знала это место. Небольшой холл с диванами, кофейным столиком и телевизором на стене, который обычно показывал кулинарные шоу или повторы ситкомов. Днём здесь сидели родственники пациентов, листая журналы. Ночью — никого.              Сейчас там было не протолкнуться.              Она подошла, всё ещё сжимая доллар. Толпа — человек двадцать, может, двадцать пять — стояла полукругом перед телевизором.              Телевизор работал громче обычного. Кто-то — наверное, охранник или дежурный администратор — прибавил звук.              На экране была карта. Штат Нью-Йорк. Пять красных точек мигали на ней, как раны, которые не могут затянуться.              Эмили протиснулась ближе, встала за спиной пожилого мужчины в махровом халате. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на экран с выражением человека, который пережил достаточно, чтобы не удивляться, но недостаточно, чтобы не бояться.              Голос ведущей — чёткий, профессиональный, но с той едва уловимой хрипотцой, которая выдаёт многочасовой эфир — заполнил холл:              «...на данный момент подтверждена гибель не менее ста семидесяти сотрудников пенитенциарной системы. Число раненых, по предварительным оценкам, превышает сто сорок человек. Губернатор штата Нью-Йорк объявил чрезвычайное положение в штате и запросил дополнительные силы...»              Сто семьдесят. Эмили повторила число про себя, пытаясь представить, что оно означает. Сто семьдесят человек. Огромное количество семей. Огромное количество телефонных звонков, после которых мир раскалывается на «до» и «после».       — Господи... — прошептала женщина слева. Невысокая, лет пятидесяти, в кардигане поверх больничной рубашки. Она прижимала руку ко рту.       — Рафт, — сказал кто-то за спиной Эмили. Мужской голос. Молодой. — Они напали на Рафт. Вы понимаете, что это значит?              — Что? — спросила женщина в кардигане, не отрывая глаз от экрана.       — Рафт — это не обычная тюрьма. Там содержат... — он понизил голос, но в тишине холла его было слышно отчётливо, — ...других. Не обычных преступников.       Пауза. Тяжёлая, как камень, брошенный в колодец.       — Вы имеете в виду... — женщина не договорила.              — Именно это я имею в виду.              Эмили почувствовала, как по спине прошёл холод.              Рафт. Она слышала это название. Все слышали — после Заковианского договора, после раскола Мстителей, после всего, что случилось и о чём люди говорили вполголоса, как о стихийном бедствии, которое может вернуться. Рафт был символом. Не справедливости — контроля.              И эту линию только что стёрли.       На экране появились кадры с вертолёта. Ночная съёмка, зернистая, подсвеченная прожекторами и мигалками. Райкерс — остров, который Эмили видела тысячу раз из окна автобуса, проезжая по мосту, — выглядел как зона боевых действий. Чёрные провалы в стенах. Дым. Бронированные машины, стоящие веером у главных ворот.              — Это только начало, — сказал пожилой мужчина в махровом халате. Тихо, без драматизма. Как констатацию. — Боже, помоги нам.              Молодой врач-ординатор — Эмили видела его раньше, он заходил к маме проверять дренаж — стоял у стены, скрестив руки. На его бейдже было написано «Д-р Рамирес». Лицо — непроницаемое, но пальцы правой руки сжимали левый локоть так, что кожа побелела.              — Нам могут привезти раненых, — негромко сказал он стоявшей рядом медсестре. — Если Белвью и Элмхёрст переполнятся — направят сюда. Нужно предупредить приёмное.       — Уже предупредили, — ответила она. — Хендерсон звонил десять минут назад. Все хирургические бригады на вызове.       Они говорили буднично, как о расписании смен. Профессиональный не покидал врачей даже в такое время.       Бегущая строка внизу экрана ползла слева направо, и каждое новое предложение было хуже предыдущего:              «ЧИСЛО ПОГИБШИХ СОТРУДНИКОВ МОЖЕТ ВОЗРАСТИ /// ЛИЧНОСТИ ОСВОБОЖДЁННЫХ ЗАКЛЮЧЁННЫХ УСТАНАВЛИВАЮТСЯ /// ФБР НЕ ИСКЛЮЧАЕТ ПРИЧАСТНОСТЬ ОРГАНИЗОВАННОЙ ГРУППЫ ПРЕСТУПНИКОВ СО СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ СПОСОБНОСТЯМИ /// ЖИТЕЛЯМ РЕКОМЕНДОВАНО ОСТАВАТЬСЯ ДОМА»       Эмили стояла и смотрела на экран, и мир, который она знала — хрупкий, треснувший, но всё ещё узнаваемый, — менялся прямо у неё на глазах. Не быстро, как в кино. Медленно. Как трещина в стекле, которая ползёт, и ты видишь каждый миллиметр, но не можешь ничего сделать.       Ведущая передала слово корреспонденту — мужчине, что был в бронежилете поверх рубашки, стоявшему на фоне мигающих огней. За его спиной по мосту двигались колонны бронетехники — медленно, как похоронная процессия.       «... я нахожусь на подъезде к острову Райкерс, и то, что мы наблюдаем, можно охарактеризовать только как полномасштабную военную операцию. Национальная гвардия штата Нью-Йорк развернула оцепление по всему периметру. По информации от источников в объединённом оперативном штабе...»              Начались помехи, из-за чего трансляция шла отрывочно.              — Да что ж творится-то? — сказал кто-то.              Эмили почувствовала, как доллар в её руке стал влажным. Она разжала пальцы и посмотрела на скомканную бумажку, а затем зачем-то разгладила её снова.       На экране сменился кадр. Теперь показывали студию — двое ведущих за столом (мужчина и и женщина), а между ними голографическая карта с красными отметками.              «... давайте проясним для наших зрителей. Рафт — это федеральное учреждение, предназначенное для содержания лиц со сверхчеловеческими способностями. Оно считалось одним из самых защищённых объектов на планете. Что мы знаем о ситуации там?»       «Дженнифер, информация крайне скудная. Рафт находится под юрисдикцией федерального правительства и Министерства обороны. Пресс-служба Пентагона выпустила единственное заявление — и я цитирую — "Мы осведомлены об инциденте и принимаем все необходимые меры". Это всё. Ни подробностей, ни масштабов. Но источники в разведывательном сообществе, с которыми нам удалось связаться, описывают происходящее как, цитирую, "полную потерю периметра"».       «Полная потеря периметра? Что это означает на практике?»       «На практике это означает, что заключённые сбежали или были освобождены. Сколько именно и кто именно — мы не знаем. Но учитывая контингент Рафта...»              Он не договорил. Не потому что не мог — потому что не хотел. Или потому что юридический отдел канала уже звонил в ухо через наушник.              Тишина в холле стала другой. Не больничной — подвальной.              — И что теперь будет... — начала женщина в кардигане и не закончила. Она просто стояла, прижимая руку ко рту, и смотрела на экран.       Эмили развернулась и пошла обратно.              Не побежала — идти быстро было больно, и она это знала. Но шла так, как не ходила последние три дня: целенаправленно, не считая плитки, не прислушиваясь к боли. Тапочки шлёпали по линолеуму. Она больше не ненавидела этот звук. Она его не слышала.              Коридор. Поворот. Ещё поворот. Мимо — открытая дверь ординаторской, голоса внутри, кто-то говорит по телефону: «...нет, все каталки наверху, спроси у Чена...». Мимо — доска объявлений с расписанием физиотерапии и плакатом о вакцинации. Мимо — тёмное окно, в котором отражалась она сама: бледное лицо, серая толстовка, тени под глазами.              И вот, палата в которой находилась мать.              Дверь была приоткрыта — она всегда оставляла её приоткрытой, чтобы слышать, если медсёстры зайдут.       Кэрол лежала так же. Трубка. Провода. Тонкое одеяло, натянутое до ключиц. Левая рука поверх — та, которую Эмили держала полчаса назад.              Эмили закрыла дверь.              Она прижалась спиной к двери, чувствуя холодное дерево через ткань. Дыхание сбилось, рёбра отозвались тупой, ноющей пульсацией. В палате было тихо, только ритмичное шипение аппарата ИВЛ и писк монитора создавали иллюзию нормальности. Но теперь эта нормальность казалась хрупкой, как яичная скорлупа.              Эмили отлипла от двери и подошла к окну. Жалюзи были опущены, но сквозь щели пробивался тревожный, неровный свет. Она потянула за шнурок.       Внезапно телефон в кармане завибрировал, заставив её вздрогнуть. Эмили выхватила его, надеясь увидеть сообщение от подруг.              «Экстренное оповещение. Всем жителям Нью-Йорка: оставайтесь в помещениях. Избегайте района Ист-Ривер и мостов. Также ожидаются перебои в работе электросети и мобильной связи»              Экран мигнул, и значок сигнала сменился на «Только экстренные вызовы». Сеть рухнула.       — Чёрт... — выдохнула Эмили.

***

Центральное управление полиции Нью-Йорка (One Police Plaza)

Вторник, 6 апреля 2027 года

Время: 22:30

      Конференц-зал на третьем этаже не был рассчитан на такое количество людей.       Стулья закончились минут десять назад. Те, кому не хватило места, стояли вдоль стен — плечом к плечу, в форме и в штатском, с бумажными стаканчиками кофе. Воздух уже загустел от дыхания шестидесяти с лишним человек, от пота, от дешёвого дезодоранта и от чего-то ещё — чего-то, что не имело запаха, но ощущалось физически. Страх. Не паника — для паники эти люди были слишком тренированы. Но страх — тихий, взрослый, осознанный — заполнял комнату, как вода заполняет трюм.              Капитан Джордж Стейси вошёл через боковую дверь в 22:31. Без опоздания — он ждал за дверью последние четыре минуты, дочитывая сводку, которую ему прислали из штаба ФБР. Сводка была на двух страницах. Он прочитал её трижды. Яснее не стало.              Стейси положил папку на стол, окинул зал одним взглядом — быстрым, как затвор фотоаппарата — и заговорил. Без приветствия.              — Выключите телефоны. Не на беззвучный. Выключите.       Тишина. Шелест ткани, щелчки кнопок. Кто-то в заднем ряду замешкался — Стейси подождал, глядя в ту сторону, пока звук не прекратился.              — То, что я сейчас скажу, не выходит из этой комнаты. Не вашим жёнам, не журналистам, которые уже стоят у входа в здание. Если я увижу утечку — а я увижу, — я найду источник. И этот источник пожалеет, что не уволился сегодня вечером. Это понятно?              Кивки. Молчание.              Стейси не повышал голос — в этом не было нужды. Люди в комнате и так слушали так, будто от каждой его запятой зависела чья‑то жизнь.              Он открыл папку, но не заглянул в неё сразу. Секунду постоял, упираясь ладонями в край стола, и дал всем почувствовать паузу.              — Начнём с того, что вы видели по телевизору, — сказал он. — И с того, что вы НЕ увидите по телевизору.              Кто-то у стены тихо втянул воздух. Стейси поднял взгляд на задний ряд — там стояли федералы, пара людей в гражданском (без знаков) и один мужчина в костюме, который слишком внимательно смотрел в пол.              — СМИ сейчас говорят про сто семьдесят погибших сотрудников пенитенциарной системы, — продолжил Стейси. — Это цифра для эфира. Она «удобная». Она звучит чудовищно, но она не ломает город сразу.              Он раскрыл папку и наконец посмотрел.              — Во-первых, подтверждённая информация на данный момент: четыреста девяносто два погибших. Это персонал, охрана, транспортные группы, дежурные офицеры. По раненым: семьсот сорок один. Ещё примерно две сотни — «не найдено». Вероятно, под завалами или в воде...              Комната не загудела — наоборот, она стала ещё тише. Тишина была плотной, как ватный тампон.              — Господи... — сорвалось у кого-то.              — Оставьте Бога в покое, — сухо сказал Стейси. — Он сегодня не на смене.              Слева поднялась рука — лейтенант из Управления специальных операций.              — Капитан, простите... а поводу «Рафт» есть информация?              Стейси перевёл взгляд на мужчину в костюме. Тот едва заметно кивнул.              — Есть. Но этой тюрьмой занимаются другие люди, — Стейси постучал ногтем по листу. — Так, дальше. Во-вторых, почти все заключённые освобождены. Почти — это значит, что тюрьмы практически пусты.              Капитан Стейси позволил себе небольшую паузу, выпили воды и продолжил:              — Теперь слушайте меня внимательно, — Стейси отложил папку и заговорил уже не как докладчик, а как командир перед высадкой. — То, что произошло сегодня, не имеет прецедента. Ни в истории этого города, ни в истории штата. Мы не готовились к такому сценарию, потому что такой сценарий считался невозможным. Пять объектов. Практически одновременный удар. С огромными потерями...              Он обвёл взглядом зал — медленно, задерживаясь на лицах.              — Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать, как это произошло. Этим займутся федералы, когда всё закончится. Мы здесь для того, чтобы обсудить, что в наших силах и что мы будем делать. Сегодня ночью. Завтра утром. И каждый час после этого — до тех пор, пока город не будет в безопасности.              Стейси выпрямился.              — Начнём с цифр, которые вам нужно держать в голове. По предварительным данным, из пяти учреждений освобождено от трёх с половиной до четырёх тысяч заключённых. Это — нижняя оценка. Среди них — осуждённые за убийства, вооружённые ограбления, изнасилования, торговлю оружием, терроризм. Профессиональные преступники с многолетним стажем. Люди, которым нечего терять. Люди, которые умеют убивать.              Он поднял один палец.              — Это первая категория. Обычные — если это слово здесь уместно — преступники. Опасные, вооружённые — потому что часть из них уже получила оружие при нападении, — но в целом знакомый нам контингент. Мы знаем, как с ними работать.              Второй палец.              — Вторая категория. Организованная преступность. Люди из структур, которые не прекращали работать, пока их боссы сидели. Люди, которых ждут на воле. У которых есть деньги, связи, логистика. Они не будут бежать — они вернутся к делам. Тихо, быстро, системно.              Третий палец.              — И третья категория.              Стейси замолчал. Не для эффекта — он подбирал слова.              — Третья категория — это те, кого нельзя остановить наручниками и пулями. Я не знаю, сколько их. Федералы не знают, сколько их. Но они есть — и они на свободе.              В зале кто-то сглотнул. Звук был отчётливо слышен.              — Капитан, — подал голос детектив из отдела по борьбе с организованной преступностью, немолодой, с залысинами и усталым лицом. — Мы говорим про... людей со способностями?              — Да, детектив. Именно про них, — ответил Стейси.              — И что мы должны с ними делать? — спросил тот же голос. Без вызова. С искренним непониманием.              Стейси посмотрел на него долго. Потом — на всех.              — Держаться от них подальше и ждать тех, кто может с ними справиться. Но это не значит, что мы будем сидеть сложа руки.              Он повернулся к белой доске, что была за спиной, и взял маркер. Написал крупно, печатными буквами:              ПРОТОКОЛ «ОСАДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ»              — С этого момента в городе действует протокол, которого нет ни в одном учебнике. Я разработал его за последний час совместно с комиссаром и командованием Национальной гвардии. Губернатор утвердил двадцать минут назад.              Он повернулся обратно к залу.              — Первое. Комендантский час. С двадцати трёх ноль-ноль до шести ноль-ноль — никого на улицах. Любой человек, находящийся на улице после двадцати трёх, рассматривается как потенциальная угроза. Любой. Без исключений. Журналисты, бездомные, да даже подростки — все. Задержание, установление личности, проверка. Если человек оказывает сопротивление...              Пауза.              — ...вы применяете силу. Без соплей и нытья. Без того, к чему вы привыкли.              Зал загудел — тихо, но отчётливо. Стейси поднял руку.              — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что половина из вас сейчас думает о Четвёртой поправке, о внутренних расследованиях, о камерах на груди и заголовках в газетах. Я понимаю. Я сам думаю об этом. Но я также думаю о мёртвых людях, которые сегодня утром пришли на работу и думали, что вернутся домой.              Тишина.              — Второе, — Стейси написал на доске цифру «2». — Патрулирование. Забудьте про одиночные экипажи. С этого момента — минимум четыре человека в группе. Минимум. Все группы — с длинноствольным оружием. Дробовики, карабины — всё, что есть в арсенале. Пистолет — только как резерв.              — Капитан, — поднялась рука в третьем ряду. Молодая женщина, сержант. — У нас не хватит людей на такие группы. Даже если отменить все выходные...              — Выходные отменены, — перебил Стейси. — Отпуска отменены. Больничные — только для тех, кто физически не может стоять. Двенадцатичасовые смены, начиная с полуночи. Я уже подписал приказ. Комиссар утвердил.              Он повернулся обратно к доске.              — Третье. Применение силы. — Маркер замер на секунду, прежде чем Стейси начал писать. — Я скажу это один раз, и я хочу, чтобы каждый из вас запомнил.              Он положил маркер и повернулся лицом к залу. Руки — за спину. Спина — прямая.              — Если вы сталкиваетесь с вооружённым лицом, которое предположительно является одним из освобождённых заключённых, и это лицо представляет непосредственную угрозу жизни — вашей или гражданских, — вы стреляете. Не предупреждаете. Не ведёте переговоры. Не пытаетесь задержать. Вы нейтрализуете угрозу.              Зал молчал. Но молчание это было другим — не шоковым, а тяжёлым. Молчанием людей, которые понимали, что им только что сказали, и пытались уложить это в голове рядом с присягой, которую давали годы назад.              — Капитан... — начал кто-то в заднем ряду.              — Я не закончил, — Стейси не повысил голос, но человек замолчал мгновенно. — Я понимаю, что прошу вас переступить черту. Я понимаю, что некоторые из вас не смогут. И я не буду осуждать тех, кто не сможет. Но я буду честен: сбежавшие — это не мелкие воришки и не пьяные дебоширы. Это люди, которые убивали до того, как сели, и которые начнут убивать снова — потому что для них это так же естественно, как для вас — дышать.              Он сделал шаг вперёд, ближе к первому ряду.              — Четвёртое. Приоритеты, — голос капитана стал жёстче. — Больницы, школы, электростанции, водопроводные узлы, транспортные хабы. Это критическая инфраструктура. Национальная гвардия берёт на себя мосты и тоннели — они уже разворачиваются. Мы берём на себя всё остальное. Каждый из вас получит сектор и список объектов. Защита этих объектов — абсолютный приоритет. Выше, чем задержание. Выше, чем преследование. Если вам придётся выбирать между погоней за беглецом и защитой госпиталя — вы выбираете госпиталь.              Стейси вернулся к столу и взял лист из папки.              — Пятое. Координация. С этого момента все каналы радиосвязи переводятся в режим «Альфа». Открытые частоты — только для экстренных сообщений. Всё остальное — через защищённые каналы, которые вам выдадут при получении секторов. ФБР работает параллельно, у них своя сетка. Не лезьте к ним, не мешайте, не задавайте вопросов. Если они попросят о содействии — содействуйте. Если нет — занимайтесь своим делом.              Он положил лист обратно.              — И последнее.              Стейси снял очки — жест, который видели немногие. Без них его лицо казалось старше, уязвимее. Он протёр стёкла краем галстука, надел обратно и посмотрел на зал.              — Я знаю, о чём вы думаете. Вы думаете: «Где Мстители? Где все эти люди в костюмах, которые должны разбираться с такими вещами?»              Молчание. Он попал точно.              — Я не знаю, где они. Может быть, они уже где-то работают. Может быть, нет. Это не наша забота. Наша забота — девять миллионов человек, которые сейчас сидят по домам и смотрят те же новости, что смотрели вы. Они напуганы. Они ждут, что кто-то их защитит. И этот кто-то — мы.              Он выпрямился.              — Не люди в плащах. Не суперсолдаты. Мы. Обычные люди с жетонами и оружием. Этого достаточно? Я не знаю... Но другого выбора у нас нет.              Стейси взял папку, закрыл её и прижал к боку.              — Разойтись по секторам. Списки — у лейтенанта Дэвис, стол у выхода. Первая смена заступает в полночь. Вопросы — только по существу и только до двадцати трёх ноль-ноль.              Он развернулся к двери.              — И, — не оборачиваясь, — позвоните домой. Прямо сейчас. У вас пятнадцать минут.              Дверь закрылась за ним. Зал выдохнул — одним общим, тяжёлым выдохом, как организм, которому наконец разрешили дышать.              Потом — движение. Стулья отодвигались, люди вставали, тянулись к телефонам. Кто-то уже набирал номер, отвернувшись к стене и прикрыв трубку ладонью. Кто-то стоял неподвижно, глядя в пол, и по его лицу было видно, что он ещё не решил — звонить или нет. Что сказать. Как объяснить.              Лейтенант Дэвис — женщина лет сорока с короткой стрижкой и лицом, на котором усталость уже стала постоянной чертой, — раскладывала на столе у выхода стопки листов. Секторы. Карты. Частоты. Списки объектов. Она работала молча, быстро, не поднимая глаз, и каждый, кто подходил к столу, забирал свою стопку.              Детектив с залысинами, тот самый, что спрашивал про людей со способностями, стоял у окна и смотрел вниз, на площадь перед зданием. Там, в свете фонарей, уже выстраивались колонны патрульных машин.              Он достал телефон. Набрал номер. Подождал четыре гудка.              — Привет, Лин. Да, я видел новости. Нет, я в порядке. Послушай... закрой двери. Все двери. Не открывай никому, кого не знаешь. Да. Да, серьёзно. Я... — голос дрогнул. Он отвернулся от окна. — Я не знаю, когда вернусь. Но я вернусь. Ладно? Я вернусь.       

***

      

Секретный объект за Нью-Йорком (ангар)

Вторник, 6 апреля 2027 года

Время: 22:30

             Ангар стоял в промзоне Секокуса, штат Нью-Джерси — в той её части, куда даже крысы забредали неохотно. Формально здание принадлежало обанкротившейся логистической компании, чьи документы вели через цепочку подставных фирм к офшору на Каймановых островах, а оттуда — в никуда. Идеальный тупик для любого следователя.       Снаружи — ничего примечательного. Облупившийся гофрированный металл, ржавые водостоки, выбитый фонарь над боковой дверью. Один из тысячи мёртвых складов, разбросанных по болотистым окраинам за Гудзоном. Даже спутниковые снимки не выявили бы ничего подозрительного: парковка пуста, ворота закрыты, а в инфракрасном диапазоне ангар казался остывшим — почти не отличался от окружающего фона.              Последнее было ложью.              Изнутри стены ангара были обшиты многослойным экранирующим сэндвичем из медной сетки, ферритовых плит и листового металла, который превращал здание в гигантскую клетку Фарадея. Электромагнитные утечки глушились до уровня шума: наружу не уходило ничего, что можно было бы уверенно принять, и снаружи почти ничего не могло пробиться внутрь.              Связь с внешним миром держалась на единственной оптоволоконной линии — кабеле в закладной трубе, уходившей под плиту пола и дальше в грунт, к траншее на полутора метрах глубины.              В ангаре, выстроившись в два ряда, стояли фургоны.              Четырнадцать единиц.              Семь Ford E-450 в ливрее FedEx — белые борта, фиолетово-оранжевый логотип, трекинговые номера на задних дверях, даже потёртости на бамперах. Семь Mercedes-Benz Sprinter 3500XD в раскраске UPS — шоколадно-коричневые, с золотыми щитами на бортах и номерными знаками штата Нью-Йорк, зарегистрированными на реально существующие маршруты доставки.              На первый взгляд — обычный парк курьерских машин, ожидающих утренней загрузки.              На второй — нет.              Задние двери ближайшего Ford E-450 были распахнуты настежь, и внутри, в кишках фургона, происходило нечто, не имевшее ни малейшего отношения к доставке посылок.              Стандартный грузовой отсек был выпотрошен. Вместо полок и стеллажей для коробок — жёсткий каркас из анодированного алюминия, посаженный на виброгасящие опоры. В центре каркаса, как сердце в грудной клетке, покоилось устройство размером с промышленный кондиционер: цилиндрический корпус из аустенитной нержавейки, опоясанный медными катушками, уложенными с ювелирной точностью. Блоки конденсаторов — массивные, как шкафные ИБП в серверной, — занимали всю правую стенку; их связывали медные шины и плетёные силовые перемычки, толстые и короткие, чтобы не терять мощность на лишней индуктивности.              Сверху нависала направленная антенна — параболическая решётка, сложенная в транспортное положение, но даже в сложенном виде внушавшая уважение размерами.              ЭМИ-генератор. Электромагнитный импульс направленного действия.              Но это были не просто генераторы... Это были новейшие ЭМИ-генераторы постоянного действия. Секретная разработка.              Помимо всего прочего, стены кузова изнутри были покрыты тем же экранирующим сэндвичем, что и ангар, — только плотнее, в три слоя. Пол — сплошная медная пластина, заземлённая на раму через плетёный бронзовый шунт. Вся бортовая электроника фургона — зажигание, навигация, фары, даже стеклоподъёмники — была продублирована на аналоговых цепях с механическими реле, полностью изолированных от основной проводки. Эти машины могли пережить собственный залп.              Но при этом — стоило откинуть створку крыши кузова, выдвинуть антенну, подать питание — и направленный электромагнитный импульс накрывал всё на большом расстоянии. Электроника, серверы, светофоры, лифты, кардиостимуляторы, банкоматы, камеры наблюдения и так далее — всё превращалось в мёртвое железо. Мгновенно. Беззвучно.              Человек в синем рабочем комбинезоне — худой, жилистый, с залысинами и круглыми очками в тонкой оправе — стоял внутри кузова на коленях, склонившись над раскрытой панелью управления. Его пальцы, длинные и нервные, с обкусанными ногтями, порхали между разъёмами с ловкостью пианиста. Рядом на магнитном коврике лежал набор инструментов: прецизионные отвёртки Wiha, мультиметр Fluke 87V, паяльная станция Weller и моток термоусадки.       Это был Дэвид Рош. Доктор Дэвид Рош — хотя он предпочитал, чтобы к нему обращались просто «Рош». Бывший старший инженер отдела перспективных вооружений Stark Industries, уволенный в 2017-ом за попытку продать чертежи репульсорных стабилизаторов северокорейскому посреднику. Обвинения не дошли до суда — свидетель отказался от показаний, а улики «потерялись» при передаче между ведомствами. Рош вышел сухим из воды, но двери легальной индустрии закрылись для него навсегда.       Теперь он строил оружие для людей, которые не задают вопросов о морали.              — Калибровка третьего контура — норма, — бормотал Рош себе под нос, подключая осциллограф к тестовому порту. Синусоида на экране прибора дрогнула, выровнялась и поползла ровной волной. — Ёмкость конденсаторной батареи — девяносто семь и три. Допустимо. Зарядный цикл — одиннадцать секунд. Приемлемо.              Он выпрямился, потёр затёкшую поясницу и перешёл к следующей машине — Sprinter, стоявшему рядом. Здесь работа была на более ранней стадии: двое техников в таких же синих комбинезонах крепили конденсаторные блоки к каркасу, затягивая болты динамометрическим ключом с выверенным усилием. Третий прокладывал силовой кабель, фиксируя его пластиковыми стяжками через каждые пятнадцать сантиметров.              Рош наклонился к ближайшему технику.       — Заземление проверил?       — Дважды, — ответил тот, не поднимая головы.       — Проверь трижды. Если во время спецоперации пробьёт на корпус, фургон превратится в микроволновку.       Техник молча потянулся к мультиметру.       Рош сделал пометку в планшете — обычном, бумажном, разлинованном в клетку. Никакой электроники для записей. Привычка параноика, выработанная годами балансирования на грани закона.              Он двинулся вдоль ряда, проверяя каждую машину. Пятый Ford — готов. Шестой — требует замены предохранительного реле. Третий Sprinter — антенный модуль установлен, но не протестирован. Рош делал заметки аккуратным, мелким почерком, время от времени останавливаясь, чтобы лично проверить соединение или подтянуть контакт.              Он дошёл до седьмого Sprinter — последнего в ряду — когда услышал звук.              Не шум. Не грохот. А именно — звук. Специфический, узнаваемый: тяжёлые шаги. Размеренные. Уверенные.       Рош обернулся.              Надзиратель вошёл через боковую дверь ангара в сопровождении двоих — Викинга и ещё одного оперативника, которого Рош не знал по имени и не хотел знать. Пирс шёл впереди, его силуэт рассекал белый свет, отбрасывая длинную тень на бетонный пол. Протез нижней половины лица ловил свет и преломлял его — красные индикаторы мерцали в такт шагам.       Рош снял очки, протёр их полой комбинезона и водрузил обратно.       — Мистер Пирс, — сказал он, шагнув навстречу. — Я не ждал вас до полуночи.              — Я тоже не планировал приезжать раньше. Но планы имеют свойство меняться, — ответил Надзиратель, останавливаясь в трёх шагах от инженера. Его взгляд уже скользил по фургонам, считывая детали с хирургической точностью. — Статус?       Рош раскрыл планшет на нужной странице.              — Девять машин полностью укомплектованы и прошли диагностику. Три — в финальной стадии сборки, завершение планируется к утру. Оставшиеся две... — он запнулся, подбирая формулировку, — ...требуют дополнительного времени. Проблема с партией конденсаторов. Один блок пришёл с заводским дефектом — микротрещина в диэлектрике. Я не поставлю его в машину.       — Почему?              — Потому что при полном разряде он взорвётся. И не фигурально.       Пирс помолчал. Красные диоды на скулах мигнули — раз, два.       — Замена?              — Есть запасной комплект. Но его нужно перекалибровать под конкретную установку. Это плюс шесть-восемь часов.       — У вас есть пять.              Рош открыл рот, закрыл. Снова открыл.              — Пять — это... возможно. Если мои люди не будут спать.       — Значит, они не будут спать.       Надзиратель двинулся вдоль ряда фургонов, и Рош поспешил за ним, стараясь не отставать. Пирс остановился у первого полностью собранного Ford E-450, заглянул внутрь через распахнутые задние двери. Его глаза — живые, человеческие, единственная незащищённая часть лица — медленно обвели внутреннее пространство кузова. Генератор. Конденсаторы. Антенна. Кабели. Экранировка.              — Покажите мне, — сказал он.       Рош забрался в кузов с проворством, неожиданным для его комплекции, и подошёл к панели управления — компактному пульту с тремя тумблерами, цифровым дисплеем и красной кнопкой под откидной крышкой.              Рош провёл ладонью по панели управления — почти нежно, как хирург, представляющий пациента коллеге.              — Система трёхступенчатая, — начал он, и голос его изменился. Исчезла нервозность, дрожь в пальцах унялась. Когда Рош говорил о своих машинах, он становился другим человеком. — Первый тумблер активирует зарядный контур. Конденсаторные батареи набирают полную ёмкость за одиннадцать секунд. Второй — раскрывает антенный модуль.              Он щёлкнул тумблером. Ничего не произошло — система стояла на холостом режиме, без подачи питания, — но Рош указал на потолок кузова, где скрывался механизм.              — Створки крыши разъезжаются за четыре секунды. Антенна выдвигается ещё за три. Итого — семь секунд от команды до боевого положения. Снаружи это выглядит так, будто у фургона приоткрылся люк на крыше. Ничего драматичного. Никаких трансформаций на глазах у публики.              — А третий? — спросил Пирс, не отрывая взгляда от красной кнопки под откидной крышкой.              Рош помедлил. Облизнул губы.              — Третий — это она, — он постучал ногтем по крышке, не открывая. — Разряд. Полный выброс накопленной энергии через направленную антенну. Импульс покрывает зону поражения... — он сверился с планшетом, хотя цифры знал наизусть, — ...радиусом от полутора до двух с половиной километров.              Пирс молчал. Ждал.              — Но это не главное, — Рош снял очки, и без них его глаза казались маленькими и беззащитными. — Главное — что это не разовый выстрел.              Он произнёс это тише, почти интимно, словно делился секретом, который жёг ему язык.       — Старые ЭМИ-генераторы работали по принципу «выстрелил — выбросил». Один импульс, и конденсаторы в хлам. Нужна перезарядка, замена блоков, иногда — полная пересборка. Мои — другие.              Рош вернул очки на переносицу и подошёл к конденсаторной батарее, похлопав по матовому корпусу, как по крупу лошади.              — Каждый фургон может давать залп за залпом, пока не кончится топливо в генераторе. А генератор...              Он указал на компактный дизельный агрегат, притулившийся в углу кузова, — чёрный, непримечательный, похожий на строительный компрессор.       — ...рассчитан на сорок часов непрерывной работы при полной нагрузке. Бак — сто двадцать литров.       Пирс наконец шевельнулся. Его рука — живая, правая — легла на корпус генератора. Пальцы прошлись по сварным швам, по заклёпкам, по маркировке, нанесённой белой краской через трафарет.              — Цикл перезарядки между залпами? — спросил он.       — Одиннадцать секунд, — ответил Рош.              — Одиннадцать секунд, — повторил Пирс.              Голос, прошедший через синтезатор, лишился вопросительных интонаций. Это была констатация факта. Он медленно убрал руку с генератора.              — Именно так, — Рош нервно поправил очки, которые снова сползли на кончик носа. — Пока конденсаторы перезаряжаются, остаточная ионизация воздуха всё равно будет создавать помехи для любой незащищённой электроники в радиусе поражения.              Надзиратель развернулся и спрыгнул на бетонный пол ангара. Ботинки ударились о поверхность с тяжёлым, властным звуком. Он отошёл на пару шагов, окидывая взглядом вереницу машин.              Четырнадцать фургонов. Семь белых, семь коричневых. Банальные, скучные, вездесущие рабочие лошадки логистики, которые ежедневно снуют по артериям Нью-Йорка, сливаясь с городским пейзажем до полной невидимости. Никто не оборачивается на курьера FedEx. Никто не запоминает номер машины UPS, блокирующей пожарный гидрант.              — Знаете, в чём гениальность вашего подхода, Рош? — произнёс Пирс, не глядя на инженера.              Рош выбрался из кузова следом, вытирая масляные руки тряпкой.              — В... в модуляции частот? В каскадном разряде?              — В камуфляже, — Пирс повернул голову. Керамическая челюсть блеснула в свете галогенных ламп. — Вы, можно сказать, спрятали конец света в коробку из-под рождественских подарков.              Он прошёлся вдоль борта «Мерседеса», проведя пальцем по золотой эмблеме на двери.              — Полиция даже не посмотрит в их сторону. А когда начнётся хаос, когда светофоры погаснут, а связь ляжет... эти фургоны просто растворятся в пробках, продолжая выжигать электронику квартал за кварталом.              Викинг, всё это время молча стоявший в тени у входа, шагнул вперёд.              — Мы расставили маршруты так, чтобы перекрыть ключевые узлы, — доложил наёмник. — Мосты, туннели, финансовый квартал, район вокруг Башни Новых Мстителей — хотя там сейчас в основном музей и офисы, но старые протоколы безопасности всё ещё активны. И, конечно, Адская Кухня.              При упоминании последнего района красные диоды на лице Пирса на секунду замерли, перестав пульсировать, а затем возобновили ритм, но уже быстрее.              — Адская Кухня, — глухо повторил он. — Свалка для отбросов...              Надзиратель подошёл к Викингу.              — Рош, — позвал он и повернулся с инженеру.              — Да, сэр?              — Больше не буду отвлекать от работы... Заканчивайте с этими машинами. Следующая партия прибудет завтра утром.              — Да, сэр, — ответил Рош и оставил наёмников наедине.              Пирс вновь повернулся к Викингу.              — Что там с нашими ребятами?              — Все на позициях, — ответил командир наёмников. — Они ждут сигнала. Как только город ляжет, они начнут охоту. У полиции не будет связи, у героев — координации. Они будут слепы и глухи.              — Не все, — тихо произнёс Пирс. — Некоторые из них привыкли к темноте. А некоторые в ней живут.              Он вспомнил о Сорвиголове. Дьявол Адской Кухни. Человек без страха.              — Но не будем о плохом. Лучше думать о хорошем, — продолжил Надзиратель, и в его механическом голосе прорезалось что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Когда погаснет свет, люди превратятся в животных. Паника сделает за нас половину работы. А в хаосе... в хаосе даже дьявол может оступиться.

Продолжение следует...