Глава 5. Часть вторая.

ЧЕЛОВЕК-ПАУК И ГЕРОИ ПО НАЙМУ

Глава пятая

Часть вторая

«Я уже видел что-то подобное в фильмах про СУДНУЮ НОЧЬ»

Штат Нью-Йорк

      

Секретная военная база, принадлежащая DODC

      

Среда, 7 апреля 2027 года

      

Время: 07:30

      Утро выдалось бесцветным.       Небо над взлетно-посадочной полосой приобрело тот мутный, грязно-жемчужный оттенок, который в Нью-Йорке обещал скорую грозу и шквалистый ветер с океана. Но здесь, вдали от побережья, царил мёртвый штиль. Тишину нарушал лишь монотонный гул мощной трансформаторной подстанции, питающей радары.       Воздух был пропитан холодной сыростью, запахом отработанного топлива и машинного масла.       На публичных картах эту территорию перекрывало слепое пятно радиоэлектронных помех. Никаких указателей. Никаких дорог на GPS. Только колючая проволока, камеры с искусственным интеллектом, беспилотные боевые вертолёты и хорошо вооружённая охрана.              Официально — заброшенный логистический узел Армии США, законсервированный в девяносто восьмом году. Неофициально — один из семи оперативных объектов DODC на восточном побережье, развёрнутых после инцидента в Лагосе и окончательно укомплектованных после щелчка Таноса.       

***

             Первый самолёт появился в 07:31.              Его услышали раньше, чем увидели. Низкий гул — не похожий на гул гражданских авиалайнеров.              Дежурный офицер на командно-диспетчерском пункте — лейтенант Карлос Веласкес, двадцать восемь лет, три года в DODC после четырёх лет в 82-й воздушно-десантной дивизии — поднял взгляд от монитора ещё до того, как сработал сигнал опознавания.              — Башня, это Глобмастер-1, на двенадцати милях, снижаюсь по плану. Полосу вижу, — раздался в наушниках спокойный, слегка механический от радио голос.              — Глобмастер-1, это Башня. Добро. Полоса свободна, ветер нулевой. Снижайтесь до отметки два, — ответил Веласкес, голос ровный, без эмоций. Процедура.              — Понял. До двух.              Веласкес потянулся к кофейной кружке — казённой, без ручки, с выбитым номером подразделения — и сделал глоток. Кофе был холодным. Но он не заметил.              Его взгляд уже был на полосе.       

***

      Boeing C-17 Globemaster III вошёл в глиссаду с юго-запада.              Он был огромен — и в то же время двигался с какой-то неправдоподобной плавностью для машины такого размера. Сто семьдесят четыре тонны металла, топлива и груза скользили над верхушками деревьев, и казалось, что воздух расступается перед ним не сопротивляясь, а уважительно. Четыре турбовентиляторных двигателя — каждый размером с небольшой автомобиль — давали тот самый гул, который Веласкес почувствовал раньше, чем услышал.              Шасси коснулись бетона в 07:34. Резкий визг покрышек, белые клубы дыма — и машина начала торможение, реверсивная тяга взревела так, что стёкла в диспетчерской мелко задрожали.              Борт с бортовым номером 87-0025 — приписан к 437-му авиакрылу, Чарлстон, Южная Каролина.              Он не успел ещё полностью остановиться, когда в небе появились ещё два силуэта.              Второй и третий C-17 заходили с разных направлений — северо-запада и востока — с разницей в четыре минуты. Это не было случайностью. Это был расчёт: три полосы, три борта, минимальный временной зазор. Чтобы разгрузка шла параллельно, без простоев.              Наземные команды уже были на позициях.              Двадцать три человека из технического отдела — в оранжевых жилетах поверх тёмно-серой формы DODC — рассредоточились вдоль полосы ещё до того, как первый самолёт сел. Тягачи, погрузчики, два топливозаправщика — всё стояло наготове с шести утра. Техники работали молча, без лишних переговоров. Только короткие команды в гарнитуры. Только дело.              Хвостовая рампа первого C-17 начала опускаться в 07:48.              И тогда стало понятно, что именно везли из Чарлстона.              Первым по рампе съехал M1A2 SEPv3 Abrams.              Основной боевой танк — шестьдесят три тонны брони, вооружения и электроники. Гладкоствольная 120-мм пушка M256 смотрела вперёд с той равнодушной уверенностью, которая бывает только у вещей, созданных исключительно для разрушения. Активная защита Trophy, тепловизионные прицелы третьего поколения, усиленная композитная броня на башне — это была последняя версия «Абрамса», та самая, которую армия начала получать только в двадцать четвёртом году.              Гусеницы лязгнули о бетон. Двигатель — газотурбинный Honeywell AGT1500 — издал низкий, почти органический вой.              Второй C-17 — борт из Льюис-Маккорд, штат Вашингтон — также выгружал технику.              Три M1126 Stryker ICV — колёсные бронетранспортёры, восьмиколёсные, с дистанционно управляемым модулем вооружения M151 на крыше. Быстрые, манёвренные, способные разгоняться до ста километров в час по шоссе. Их использовали в городских операциях — там, где танк слишком медленен и слишком заметен.       

***

      Третий борт — из Форт-Брэгг, Северная Каролина — привёз людей.              Рампа опустилась, и они начали выходить — колонной, чётко, без суеты. Сто двадцать человек. Личный состав специального оперативного подразделения DODC — того, о существовании которого в открытых источниках не было ни строчки.              Они отличались от обычных армейских подразделений — и это бросалось в глаза сразу.              Форма — тёмно-серая, без знаков различия привычного образца. Вместо стандартных армейских нашивок — только эмблема DODC на левом плече. Броня — модульная, на основе системы Scalable Plate Carrier с вставками из керамических пластин ESAPI, усиленная боковыми секциями. Шлемы — Ops-Core FAST SF Carbon, с креплениями под четыре прибора ночного видения и интегрированными системами связи.              Вооружение — преимущественно HK416 A5 с коллиматорными и голографическими прицелами, глушителями, подствольными гранатомётами M320. У части бойцов — HK417 под патрон 7.62×51 мм, для работы на дистанции. Пистолеты — Sig Sauer P320 M17, стандарт армии США с семнадцатого года. На поясах — турникеты, стропорезы, мультитулы, дымовые гранаты.              Отдельная группа — восемнадцать человек — несла тяжёлое оружие: M240B на сошках, M2HB в разобранном виде, несколько Carl Gustaf M4 — многоразовые гранатомёты шведского производства, которые американская армия использовала для борьбы с лёгкой бронетехникой.              Они двигались быстро. Без разговоров. Без телефонов в руках.       

***

      

Спустя некоторое время

             Они вынырнули из-за кромки леса почти одновременно: сначала один, за ним второй, и тут же — замыкающая пара.              Четыре ударных вертолета Boeing AH-64D Apache Longbow.              Машины шли боевым порядком — пеленгом пар, на высоте около трехсот футов. В холодном утреннем свете их силуэты казались воплощением хищной утилитарности: угловатые, ощетинившиеся антеннами, лишённые изящных аэродинамических обводов, но оттого ещё более пугающие. В них не было ни одной случайной детали.              Аэродромная обслуга на рулежных дорожках всё ещё возилась с оборудованием, но в какой-то момент головы техников повернулись — почти синхронно. Инстинкт. «Апачи» заставляли провожать себя взглядом даже тех, кто обслуживал их каждый день.              Ведущая пара зашла на посадку с запада.              Ударные вертолёты садятся иначе, чем транспортники. Никакого плавного скольжения по глиссаде или размеренной неторопливости тяжёлых грузовых бортов. Эти шли к земле резко, с агрессивным углом тангажа, гася скорость в манёвре выравнивания, чья ювелирная точность казалась откровенной демонстрацией силы.              Стойки шасси жёстко впечатались в бетонные плиты, размеченные лишь минувшей ночью. Тяжёлые лопасти несущих винтов начали стравливать обороты.       Каждая машина несла асимметричную ударную конфигурацию — тяжёлую, без скидок на экономию топлива. На пилонах левого крыла висели счетверенные пусковые установки M299 с бронебойными ракетами AGM-114 Hellfire. На правом — девятнадцатизарядные блоки M261 с неуправляемыми ракетами Hydra 70. А под носовой частью фюзеляжа хищно скалилась 30-миллиметровая автоматическая пушка M230 Chain Gun с полным боекомплектом на тысячу двести снарядов. Её ствол был привычно опущен чуть вперёд и вниз — словно жвалы изготовившегося к броску насекомого, слепо подчиняющегося движениям оптико-электронной «головы» системы наведения.       

***

      

Квартира Хлои

      

Среда, 7 апреля 2027 года

      

Время: 08:31

             Она проснулась раньше будильника.              Это случалось редко — Хлоя была из тех людей, которые выжимают из сна всё до последней капли и встают только тогда, когда телефон начинает вибрировать с настойчивостью отбойного молотка. Но сегодня она просто открыла глаза и уставилась в потолок.              Несколько секунд она лежала совершенно неподвижно, слушая квартиру.              На кухне слышалось тихое капанье. За окном урчала машина. У соседей громко работал телевизор, кто-то выкрутил звук на максимум.              Хлоя повернула голову. Телефон лежал рядом, на второй подушке — она не убирала его ночью, держала близко, как держат что-то, что может понадобиться. Экран был тёмным. Никаких уведомлений.              Она потянулась, взяла смартфон и разблокировала его.              Ничего.              Ни сообщений, ни пропущенных. Последнее в переписке с Питером — его «Приду через 5 мин» от вчерашнего вечера. Вечность назад. До новостей, до красных точек на карте, до того, как он встал с дивана и ушёл — с лицом, которое она не могла забыть.              Хлоя положила телефон обратно на подушку и снова уставилась в потолок.              Спала она плохо. Не то чтобы совсем не спала — засыпала отрезками по сорок-пятьдесят минут, потом просыпалась, проверяла телефон, прислушивалась к звукам за стеной, не слышала ничего и снова проваливалась в мутную, беспокойную дрёму. В какой-то момент — кажется, около трёх ночи — ей послышался глухой стук со стороны его квартиры. Она села на кровати, замерла, вслушиваясь. Ничего. Тишина. Может быть, ей приснилось. Может быть — нет.              Она откинула одеяло и села на край кровати. Босые ступни коснулись холодного пола.              «Встать. Умыться. Кофе. Новости. В таком порядке»              Ванная встретила пугающим зрелищем в отражении зеркала. Тени под глазами, отпечаток подушки на щеке, волосы, которые за ночь превратились в нечто, напоминающее гнездо. Хлоя открыла кран, плеснула холодной водой в лицо — раз, другой, третий, — и стояла так, упираясь ладонями в раковину, глядя, как вода стекает с подбородка.              В зеркале отражалась девушка, которая выглядела старше своих двадцати двух.              «Ты журналист, — сказала она себе. — Будущий журналист. Ты должна уметь стойкой»              Она почистила зубы. Собрала волосы. Натянула чистую футболку — первую, которая попалась под руку, — и вышла на кухню.              Холодильник стоял с распахнутыми дверцами. Полотенца на полу потемнели от воды. Лёд на задней стенке морозилки почти полностью растаял — осталась только тонкая корка в самом углу, мутная и хрупкая. С решётки конденсатора сзади, которую Питер вычистил вчера, свисала одинокая паутинка пыли, которую он не заметил.              Хлоя постояла перед холодильником, потом аккуратно промокнула лужу на полу, выжала полотенце в раковину, расстелила сухое. Всё механически, на автопилоте. Руки делали привычные вещи, а голова была совсем в другом месте.              Кофеварка. Фильтр. Молотый кофе — две ложки, потом, подумав, три. Вода. Кнопка. Знакомое бульканье.              Пока кофе готовился, Хлоя подошла к стене. К той самой стене — разделявшей её квартиру и квартиру 4А. Она не стала прикладывать ухо. Это было бы нелепо. Она просто стояла рядом, положив ладонь на обои — бледно-голубые, чуть отходящие в углу, — и ждала. Чего ждала — сама не знала. Шагов. Скрипа половиц. Звука включённого крана. Хоть чего-нибудь, что подтвердило бы: он вернулся. Он там. Он в порядке.              Тишина.              Кофеварка щёлкнула. Хлоя убрала руку от стены, налила кофе в рыжую глиняную кружку и прошла в гостиную.              Телевизор она включила не сразу. Сначала села на диван — на то же место, где сидела вчера. Кружка Питера со сколом на ручке всё ещё стояла на журнальном столике. Недопитый ромашковый чай. Пакетик разбух и осел на дно мутной.              Хлоя смотрела на эту кружку и думала о том, что ещё десять часов назад всё было нормально. Относительно нормально. Сломанный холодильник — это нормально. Зубная щётка для чистки конденсатора — нормально. Его плечо в нескольких сантиметрах от её плеча — нормально. Мучительно, сладко, безнадёжно нормально.              Она взяла пульт. Нажала кнопку.              Экран вспыхнул.              WHIH Newsfront. Утренний выпуск — но ничего утреннего в нём не было. Та же красная плашка «BREAKING NEWS», что и вчера, только теперь она не пульсировала, а горела ровно, как будто за ночь стала частью постоянного интерфейса. Новая ведущая — не Эверхарт, кто-то из утренней смены, молодая женщина с тёмными кругами под глазами, замазанными тональным кремом не до конца.              — ...подтвердилась гибель ещё двадцати семи сотрудников пенитенциарной системы. Сорок три человека госпитализированы, состояние четырнадцати из них оценивается как тяжёлое. Это данные на шесть часов утра по восточному времени; цифры, вероятно, будут скорректированы в течение дня.              Хлоя сделала глоток кофе. Он обжёг язык. Она не заметила.              — Пока нет точной информации о количестве освобождённых заключённых, но особую обеспокоенность вызывает ситуация вокруг федерального исправительного учреждения «Рафт», предназначенного для содержания лиц, обладающих сверхъестественными способностями...              Камера переключилась на архивную съёмку: «Рафт» с высоты птичьего полёта — массивная конструкция посреди воды. Хлоя видела эти кадры раньше, в документальном фильме на Netflix.              — ...из «Рафта» были освобождены заключённые, чьи имена пока не разглашаются, однако источники в Министерстве юстиции сообщают, что среди них — лица, осуждённые по статьям, связанным с терроризмом, массовыми разрушениями и применением нетрадиционных видов оружия. ФБР призывает жителей штата Нью-Йорк к повышенной бдительности и просит сообщать о любой подозрительной активности...              Бегущая строка:              «ГУБЕРНАТОР ШТАТА НЬЮ-ЙОРК ОБЪЯВИЛ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ /// КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС В ПЯТИ ОКРУГАХ С 23:00 ДО 06:00 /// НАЦИОНАЛЬНАЯ ГВАРДИЯ РАЗВЁРНУТА В ПОЛНОМ СОСТАВЕ /// МЭРИЯ НЬЮ-ЙОРКА: "ГОРОД ФУНКЦИОНИРУЕТ В ШТАТНОМ РЕЖИМЕ, УГРОЗЫ НАСЕЛЕНИЮ НЕТ"»              Хлоя читала бегущую строку и одновременно думала:              «Угрозы населению нет... и тут же комендантский час. Выбирайте что-то одно»              Журналистская часть её мозга — та, что просыпалась раньше остальных и ложилась спать позже, — уже работала. Она отмечала формулировки: «предварительные оценки», «по уточнённой информации», «источники, пожелавшие остаться анонимными». Всё расплывчато. Всё обтекаемо. Много слов — мало фактов. Классическая информационная каша первых суток, когда никто ничего не знает, но все обязаны говорить.              Она потянулась за телефоном и открыла Twitter.              Лента была... Хлоя не сразу подобрала слово. Лента была воспалённой. Как будто весь Нью-Йорк не спал ночью и теперь выплёскивал всё накопившееся.              Хлоя листала, не останавливаясь ни на одном твитте дольше двух секунд. Паника, слухи, видео с трясущейся камерой, чьи-то фотографии разбитых окон в Квинсе, петиции, мемы — да, уже мемы, потому что интернет не умеет иначе, — срочные призывы сдавать кровь, опровержения срочных призывов сдавать кровь, чья-то ветка на двести твитов с «полным расследованием» произошедшего, опубликованная в четыре утра человеком с аватаркой аниме-персонажа.              Она закрыла Twitter.              Телевизор продолжал говорить. Ведущая передавала слово корреспонденту — тот стоял где-то у воды, за его спиной угадывался серый силуэт чего-то большого на горизонте, но картинку периодически рябило, как будто сигнал не успевал за событиями.              Хлоя взяла кружку Питера, встала и отнесла её на кухню. Поставила в раковину. Постояла секунду, глядя на скол.              Потом вернулась в гостиную, подобрала ноги под себя на диване и открыла ноутбук.              Надо было что-то делать. Что угодно. Смотреть в потолок и ждать — не получалось.              Внезапно... звонок.              Она вздрогнула. Не от звука — звонок стоял обычный, мелодичный, один из стандартных на iPhone, — а от неожиданности. Потому что первая мысль, мгновенная и горячая, была: Питер.              Но на экране высветилось не его имя. На экране не высветилось вообще никакого имени.              Неизвестный номер.              Хлоя замерла с телефоном в руке. Экран мерцал, вибрация мягко пульсировала в ладони. Неизвестный номер — с кодом, который она не узнавала. Не нью-йоркский. Не балтиморский. Что-то другое.              В животе стало холодно.              «Не отвечай. Мошенники. Спам. Автодозвон из страховой. Не отвечай»              Телефон продолжал звонить.              «А если это полиция? Если что-то случилось? Если...»              Она не додумала. Палец уже скользнул по экрану.              — Алло?              Голос был хриплым — то ли из-за такого себе утра, то ли от ночи без нормального сна, то ли от чего-то третьего. Она откашлялась.              — Алло, — повторила, уже твёрже.              Секунда тишины. Полторы. Фоновый шум — что-то далёкое, механическое, гул, похожий на работающий двигатель.              — Хлоя?              Она перестала дышать.              Не потому что испугалась. А потому что голос — этот голос — она узнала бы из тысячи. Из миллиона. Узнала бы сквозь помехи, сквозь шум, сквозь много лет тишины. Он был ниже, чем она помнила. Грубее. В нём появилось что-то новое — какая-то плотность, весомость, которой не было у семнадцатилетнего мальчишки из Балтимора.              — Хлоя, это... Это Дэвид.              — Дэвид? — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим. — Дэвид Риз?              Короткий смешок на том конце. Тот самый — негромкий, через нос, с лёгким выдохом. Она слышала этот смешок тысячу раз: когда он списывал у неё задачи по алгебре; когда она падала с велосипеда, а он подавал ей руку; когда она в шутку сказала о возможном браке в будущем, а он покраснел и две недели избегал её взгляда.              — А ты знаешь другого Дэвида Риза? — спросил он.              — Я... Нет. Я... Господи. Дэвид.              Пауза. Тёплая, как старое одеяло, вытащенное с антресолей.              — Привет, Хло.              Хло. Так её называл только он. Не «Хлоя» — слишком официально. Не «Хлои» — так звала мама.              Хлоя почувствовала, как защипало в глазах. Она прижала ладонь к лицу — быстро — и моргнула.              «Не реветь. Не реветь... Ты взрослый человек»              — Ты... — она сглотнула. — Ты где? Откуда ты звонишь? Я не узнала номер.              — Служебный телефон, — ответил он. — Прости, что звоню с незнакомого номера.              — Ничего. Я просто... я чуть не сбросила. Думала — спам.              — Я бы не обиделся. И перезвонил.              Телевизор продолжал бубнить что-то про комендантский час и Национальную гвардию, но она уже не слышала.              — Дэвид, сколько мы не разговаривали?              Тишина. Он считал.              — Три года? — предположил он. — Нет. Три с половиной. Последний раз — когда ты прислала мне фотку своей комнаты в общежитии. С тем ужасным кактусом.              — Он был не ужасным.              — Он был мёртвый, Хло. Ты умудрилась убить кактус.              — Он достался мне уже больным, — сказала она, и улыбка — первая за это утро, настоящая — тронула её губы. — Я была лишь свидетелем его кончины.              Дэвид рассмеялся. Не тем коротким смешком, а по-настоящему — открыто, от живота. И этот звук сделал что-то с воздухом в комнате. Как будто кто-то приоткрыл окно и впустил ветер с запахом скошенной травы, жареных каштанов и балтиморского лета.              — Ладно... — сказал он, успокаиваясь. — Ладно. Хло, я... Понимаю, что пропал. Виноват, что не звонил, не писал. Я не буду оправдываться, потому что оправданий нет. Но всё это время я думал о тебе... Часто.              Хлоя молчала. Слушала.              — Просто... — он запнулся, и в его голосе мелькнуло что-то, чего она раньше не слышала. Усталость. Не физическая — другая. Глубинная. — Просто я вдруг понял, что больше всего на свете сейчас хочу посидеть с тобой на тех дурацких бетонных ступеньках возле твоего дома. Помнишь?       Хлоя закрыла глаза, и тесная нью-йоркская квартира на секунду исчезла. Вместо неё появился влажный, густой воздух Балтимора. Июль. Им по шестнадцать. Они сидят на крыльце, едят дешёвое фисташковое мороженое, которое тает быстрее, чем они успевают его слизывать, и Дэвид в очередной раз обещает переломать ноги парню из другого класса, который шлёпнул её по заднице.       — Помню, — тихо сказала она. — Ты тогда носил ту ужасную кепку козырьком назад.       — Эй, это была отличная кепка. Счастливая.       — Она была отвратительной, Дэйв. Ты выглядел в ней как торговец крадеными магнитолами.       Он снова коротко рассмеялся, и от этого звука у Хлои внутри что-то оттаяло. Тот тяжёлый, ледяной ком тревоги, который засел в груди со вчерашнего вечера, когда закрылась дверь за Питером, стал чуть меньше.       — Как ты, Хло? — голос Дэвида изменился. Стал мягче, но в нём появилась та самая серьёзность, с которой он когда-то забирал у неё тяжёлые сумки или провожал до дверей, если они засиживались допоздна. — Как поживаешь? Как твоя учёба? Как тебе в Нью-Йорке?       — Нью-Йорк... шумный. Журналистика — сложная, — она перевела взгляд на мерцающий экран телевизора. Красная плашка «BREAKING NEWS» резала глаза. — Пью слишком много кофе. Пытаюсь сдать эссе. Ничего сверхъестественного.       Хлоя замолчала, прислушиваясь. На заднем фоне у Дэвида что-то происходило. Гудели двигатели — тяжёлые, низкие. Кто-то вдалеке выкрикнул команду, слишком неразборчиво, чтобы понять слова, но интонация была сугубо военной. Лязгнул металл.       Журналистская часть её мозга, натренированная замечать детали, мгновенно сложила два и два.       Утро. Экстренный выпуск новостей. Сбежавшие заключённые. И звонок лучшего друга детства, который после школы ушёл в морскую пехоту, а потом...              — Дэвид, — её голос стал строже. — Ты где?              Короткая заминка.              — Я не могу сказать.              — Дай угадаю... Ты где-то рядом? В штате Нью-Йорк?       — Ты всегда была слишком умной.              — Значит, в штате. Дэйв... — она крепче сжала телефон, подходя к окну. Улица внизу казалась обычной, но теперь каждая машина, каждый прохожий выглядели иначе. — Я видела новости. То, что сейчас показывают. Ты звонишь из-за этого?              — Да.              Только одно слово. Без увиливаний, без «всё под контролем, гражданским не о чем беспокоиться». Он говорил с ней как с равной. Как всегда.              — Я больше не в морской пехоте. Перевёлся в DODC. Конроль пос...              — Я знаю, что такое DODC, — быстро ответила она. Уж кто-кто, а студенты Нью-Йоркского университета прекрасно знали федералов в тёмно-серой форме, которые появлялись всякий раз, когда очередная стычка мстителей или уличных героев разносила половину квартала. — Но вы же занимаетесь... незарегистрированными технологиями. Инопланетным мусором. И так далее... а тут — тюрьмы. Сбежавшие.              — Ситуация изменилась, — ровно произнёс Дэвид. — Когда из «Рафта» сбегают заключённые... это перестаёт быть проблемой полиции. Это становится нашей проблемой.              Хлоя прижалась лбом к холодному стеклу.              — Это же опасно.              — Это моя работа.              — Дэйв.              — Хло, послушай меня, — произнёс он, и его голос вдруг стал предельно сосредоточенным — таким, каким она помнила его с детства. Точно так же он говорил, когда приказывал ей встать за его спиной, готовясь дать отпор тем, кто только что издевался над ней. Хлоя невольно вспомнила: вот он делает шаг вперёд, загораживая её собой, а насмешки хулиганов, ещё десять минут назад казавшиеся такими жестокими, вдруг стихают под натиском его уверенности... Тогда он был её защитником. Её героем. — Я звоню не для того, чтобы напугать тебя. Я звоню, потому что мне нужно знать, что ты в безопасности. Нью-Йорк сейчас — это пороховая бочка. Мэр говорит, что всё в порядке, но... просто пообещай мне кое-что.       — Что?              — Никаких геройств. Никаких попыток снять эксклюзивный репортаж для своего блога или ещё чего-то. Купи продуктов, закрой дверь на все замки и не выходи из дома без крайней необходимости. По крайней мере, ближайшие пару дней. Пока мы не загоним этих ублюдков обратно в клетки.              Хлоя молчала секунду. Две. Смотрела на красную плашку на экране телевизора, на серое апрельское небо за окном, на пустую кружку со сколом, стоявшую на журнальном столике.              — Ладно, — сказала она наконец. — Обещаю.              — Правда?              — Правда. Буду сидеть дома, пить кофе и смотреть, как другие журналисты делают репортажи, которые должна делать я.              — Я рад, что прислушалась к мои словам, — в его голосе мелькнула улыбка. — Очень рад.              Хлоя отошла от окна и снова опустилась на диван. Поджала ноги под себя, как вчера, — только сейчас рядом не было никого.              — Дэйв, — произнесла она, и сама не узнала свой голос. Он вдруг стал тише. Мягче. Как будто она снова сидела на тех бетонных ступеньках в Балтиморе. — Зачем ты позвонил? Ну, правда. Три с половиной года — ни слова. А тут — служебный телефон, семь утра.              Долгая пауза.              Не неловкая. Не такая, когда человек ищет слова, чтобы уйти от ответа. Такая, когда человек ищет слова, чтобы сказать правду.              — Потому что мне это нужно было, — ответил он. Просто. Без украшений.              — Нужно — что?              — Поговорить с кем-то... Кто мне дорог, — он сделал короткую паузу, и в этой паузе она снова услышала фоновый шум — гул двигателей, чьи-то голоса вдалеке, лязг металла. — Сегодня утром мы прилетели. Я стоял и смотрел на технику, людей... и понял, что хочу поговорить с тобой. Вот и всё.              Хлоя прикусила щёку изнутри. Это была старая привычка — так она не давала себе говорить первое, что приходило в голову.              Первое, что приходило в голову, было: «Я тоже думала о тебе. Всё это время»              Она не сказала этого.              Вместо этого — произнесла:              — Я рада, что ты позвонил.              Пауза. Тихая, мягкая, как первый снег.              — Я тоже, — ответил он.       

***

      

Тем временем

      

Штат Нью-Йорк, секретная военная база, принадлежащая DODC

      Связь оборвалась с коротким, сухим щелчком.              Дэвид Риз опустил массивный служебный смартфон — защищённый ударопрочным корпусом и криптографическим модулем, — и несколько секунд просто смотрел на потухший экран. В отражении тёмного стекла он видел собственное лицо. Жёсткая линия челюсти, короткая армейская стрижка, глаза, в которых за последние несколько лет скопилось слишком много того, о чём не рассказывают гражданским.              Он нажал кнопку блокировки и сунул телефон в нагрудный подсумок плейт-керриера.              Наваждение рассеялось. Влажный, тёплый балтиморский воздух исчез, сметённый резким порывом пронизывающего нью-йоркского ветра. Запах фисташкового мороженого растворился в едкой, токсичной смеси авиационного керосина JP-8, жжёной резины и оружейной смазки.              Дэвид глубоко вдохнул этот воздух.              Он стоял на краю рулёжной дорожки, метрах в ста от основной суеты. Здесь, на оперативной базе DODC, разворачивалась логистическая машина, равной которой он не видел со времён своей последней командировки на Ближний Восток. Только теперь они не собирались «нести демократию» в другую сторону.              Небо над базой разорвал очередной гул.              Очередной Boeing C-17 Globemaster III вынырнул из низкой облачности, тяжело и уверенно ложась на глиссаду. Огромная серая туша с рёвом пронеслась над лесом, шасси ударили в бетон с таким звуком, будто раскололась тектоническая плита. Реверс двигателей поднял в воздух облака бетонной пыли, заставив Дэвида прищуриться.              Едва самолёт сбросил скорость и свернул на разгрузочную площадку, его хвостовая аппарель начала опускаться. Чрево транспортника было забито под завязку. Восемнадцать стандартных авиационных поддонов 463L, стянутых нейлоновыми сетками. Ящики с боеприпасами, медикаменты, сухпайки, модули связи, резервные генераторы. Всё, что нужно для автономной работы батальона в условиях отрезанного от мира города.              Следом, с интервалом всего в шесть минут, сел ещё один борт.              Дэвид наблюдал, как по его пандусу, рыча форсированными движками, съезжают тяжёлые бронированные внедорожники на базе Chevrolet Suburban — чёрные, матовые, с усиленными рамами и скрытыми бойницами. За ними тяжело выкатились две боевые машины пехоты — модернизированные Bradley с динамической защитой.              — Выглядит так, будто мы собрались брать штурмом небольшую страну, а не ловить беглых зеков.              Голос раздался совсем рядом, из-за правого плеча. Дэвид не вздрогнул. Он узнал шаги ещё за несколько метров — тяжёлые, чуть шаркающие на левую ногу после осколочного ранения в Сирии.              Он повернул голову.              Рядом стоял Маркус Коул. Тридцать два года, бывший рейнджер, ныне — старший оперативник ударной группы DODC. На нём была такая же тёмно-серая тактическая форма, шлем болтался на стропе, пристёгнутой к поясу, а в зубах была зажата незажжённая сигарета. Курить на взлётке категорически запрещалось, и Коул просто жевал фильтр, чтобы занять челюсти.              — Смотря каких зеков, Маркус, — ровно ответил Дэвид, возвращая взгляд к полосе. — Ты же читал сводку.              — Читал, — Коул сплюнул крошку табака на бетон. — Ублюдки с суперсилами... Ебать конечно на ждёт заруба.              Коул кивнул в сторону «Брэдли».              — БМП в Нью-Йорке... Полицейские и так уже на ушах стоят, а с этого они просто ахуеют.              — Ну, полиция не обучена воевать против сверхпидров, — Дэвид поправил ремень винтовки на груди. Движение было машинальным, успокаивающим.              Коул хмыкнул, соглашаясь со словами собрата по оружию. Он перекатил сигарету из одного угла рта в другой.              — Кстати, с кем говорил? — вдруг спросил он, сменив тему. Без издёвки, просто по-свойски. — Видел, как ты стоял тут с трубой.              Дэвид на секунду замолчал.              — С гражданской, — коротко ответил Дэвид. — Проверял, как обстановка в городе.              — И как?              — Мэрия говорит, что всё под контролем.       Коул издал короткий, лающий смешок.              — Классика... Ладно, Ромео, заканчивай свои сеансы связи. Время.              Дэвид повернулся к нему всем корпусом. Лицо его потеряло последние остатки той мягкости, что была во время разговора с Хлоей. Теперь это было лицо штаб-сержанта. Профессионала.              — Брифинг?              — Ага, — Коул выплюнул истёрзанную сигарету, растер её тяжёлым ботинком. — Капитан Уоллес ждёт всех командиров групп в третьем ангаре через десять минут. Будут раздавать сектора ответственности и целеуказания по приоритетным беглецам.              — Огонь на поражение? — уточнил Дэвид, хотя ответ он знал.              Коул посмотрел ему в глаза. Взгляд рейнджера был тяжёлым, как свинец.              — Это не полицейская операция, Риз. Это зачистка. Если они не ложатся мордой в асфальт за две секунды после приказа — мы валим их. Без соплей и нытья.              Дэвид кивнул. Один раз. Чётко.              — Принял.       

***

      

Нью-Йорк, Квинс

      

Бульвар Астория

      

Среда, 7 апреля 2027 года

      

Время: 10:45

      Ветер с Ист-Ривер принёс запах гниющего мусора, озона и мокрого асфальта.              Человек-паук сидел на краю горгульи старого католического собора, свесив ноги в пропасть улицы. Под ним, словно кровь по венам больного организма, пульсировал Нью-Йорк. Но сегодня этот пульс был аритмичным, рваным. То и дело тишину хмурого утра вспарывал вой полицейских сирен. Вдалеке, над Бруклином, поднимался густой столб чёрного дыма — кто-то поджёг полицейский фургон.              Питер стянул маску до носа и с хриплым выдохом потёр глаза.              Каждая мышца в теле дрожала от перенапряжения. Спину ломило так, будто по ней прошлись бейсбольной битой, а костяшки пальцев под тонкой тканью перчаток были сбиты в кровь. Чужую и свою.              Он был на ногах — точнее, в воздухе — всю ночь и утро. С того самого момента, как вышел из квартиры Хлои, оставив её одну с остывающим чаем, и нырнул в этот ад.              Всю ночь он работал в одной связке с экстренно мобилизованными нарядами ESU. Они носились по районам, вылавливая тех, кто разбежался по тёмным подворотням, как тараканы от включённого света. Питер потерял счёт тому, скольких он сегодня примотал паутиной к фонарным столбам, пожарным гидрантам и решёткам ливневок. Двадцать? Тридцать?              Но это была капля в море.              То, что произошло ночью, не было банальным бунтом. Бунты вспыхивают стихийно, из-за заточки в столовой или передела территорий. Бунты хаотичны. А здесь... Питер прикрыл глаза, вспоминая кадры с полицейских видеорегистраторов, которые ему дал посмотреть один из лейтенантов.              Чёрные вертолёты без опознавательных знаков. Наёмники в тяжёлой броне, двигающиеся с пугающей, механической синхронностью. Они вскрывали защитные периметры тюрем так, словно у них на руках были мастер-ключи от всего города. Они не просто открыли двери — они провели спланированную военную операцию по экстракции.              И это пугало Питера до холодной испарины вдоль позвоночника.              Кто мог оплатить и организовать армию профессионалов такого уровня? И, самое главное — зачем им понадобилось выпускать на улицы всю эту мразь, включая тех, кого держали в одиночных камерах с подавителями способностей?              Город превратился в пороховую бочку. И кто-то уже чиркнул спичкой.              Желудок скрутило от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Ему нужен был кофеин. Срочно. Иначе он просто рухнет с очередной крыши.              Питер тяжело поднялся, оттолкнулся от каменной горгульи и выпустил паутину. Полёт не принёс обычного чувства свободы — сегодня это была просто работа. Грязная, изматывающая работа.       

***

             Дайнер «У Манолиса» на углу 31-й улицы выглядел островком нормальности в сошедшем с ума мире. Неоновая вывеска мерцала, внутри горел тёплый жёлтый свет.              Колокольчик над дверью звякнул, когда Человек-паук переступил порог.              Внутри пахло жаренным беконом, ванилью и крепким кофе. Зал был почти пуст, если не считать седого грека за стойкой, протирающего стаканы с отрешённостью дзен-буддиста, и двоих патрульных, сидевших в угловой кабинке.              Полицейские выглядели под стать утру. Тяжёлые кевларовые бронежилеты надеты поверх мятых рубашек, тактические шлемы небрежно брошены на дерматиновый диван. У одного, постарше, с густыми усами, под глазом наливался свежий фиолетовый синяк. Второй, совсем молодой, курил электронную сигарету прямо в зале, и Манолис даже не думал делать ему замечание.              Оба копа подняли взгляды, когда вошёл Паук. Руки рефлекторно дернулись к кобурам на поясе, но, узнав красно-синий костюм, они расслабленно откинулись назад.              Питер подошёл к стойке. Маска всё ещё была стянута до носа.              — Доброе утро, Манолис, — голос Питера звучал хрипло, словно он наглотался битого стекла. — Мне самый большой американо, пожалуйста.              Старик молча кивнул и повернулся к кофемашине.       Питер машинально хлопнул себя по бедру, где в гражданских джинсах всегда лежал бумажник. Рука скользнула по гладкому спандексу.              Чёрт.              Он замер, уставившись на свои измазанные сажей перчатки. Костюм. Ни карманов, ни наличных, ни карты. Apple Pay в веб-шутеры он ещё не встроил.              — Манолис, слушай... — Питер неловко почесал затылок. — Я тут вспомнил, что оставил кошелёк в... других штанах. Запишешь на мой счёт? Я занесу вечером, клянусь.              — Я закрою, — раздался густой, прокуренный голос из-за спины.              Питер обернулся. Усатый коп тяжело поднялся из-за столика. Он подошёл к стойке, бросив на заляпанную столешницу смятую двадцатидолларовую купюру.              — И пару пончиков ему дай. Тех, с глазурью, — добавил полицейский, глядя на Питера покрасневшими от недосыпа глазами. — Выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули, пацан.              — Так и есть, офицер, — Питер благодарно кивнул. — Спасибо. Я верну, как...              — Не стоит, — усмехнулся коп. Он протянул руку. — Сержант О’Нил. 114-й участок. А там сидит мой напарник, Гарза.              Питер пожал протянутую руку. Хватка у сержанта была крепкой, мозолистой.              — Человек-паук. Но, думаю, вы в курсе.              — В курсе, — О’Нил облокотился на стойку, глядя, как бариста наливает чёрную жидкость в картонный стакан.              Манолис с глухим стуком поставил на стойку большой бумажный стакан, от которого шёл густой пар, и бросил рядом бумажный пакет, пропитавшийся маслом от пончиков. Питер сглотнул набежавшую слюну.              — Держи, пацан, — О’Нил пододвинул к нему еду. — Тебе нужнее. Мы-то скоро смену сдадим, а тебе силы нужны.              Питер поднял край маски до носа, освобождая рот, и сделал обжигающий глоток. Кофеин ударил по нервам почти мгновенно.              — Спасибо, сержант. Как обстановка на земле? — хрипло спросил Питер, забирая пакет.              О’Нил криво усмехнулся, потирая синяк. Его взгляд стал тяжёлым, злым.              — Полный пиздец... Мы всю ночь гонялись за тенями. Те ублюдки, что разнесли тюрьмы — они профи. Никаких следов. А шваль, которую они выпустили, теперь где-то на свободе, — коп подался вперёд, понизив голос. — Но это не самое хуёвое. Самое хуёвое, это то, что пару часов назад в город вошли федералы. DODC.              Питер замер. Стакан в его руке чуть хрустнул.              — Контроль последствий? Здесь?              — Ага. И там не поцы в модных пиджаках. Спецура, куча оружия, БМП. Мой капитан рвёт и мечет, потому что они забрали у нас юрисдикцию. У них приказ стрелять на поражение. Это больше не полицейская операция. Это, блять, война.              Питер почувствовал, как внутри всё сжимается.              — Береги себя, пацан, — бросил напоследок О’Нил, отворачиваясь к напарнику.              Питер кивнул, хотя коп этого уже не видел.       

***

      

Центральное управление полиции Нью-Йорка (One Police Plaza)

      

Вторник, 7 апреля 2027 года

      

Время: 12:30

             В One Police Plaza пахло пережжённым кофе, озоном от перегретой техники и страхом, который никто не называл страхом вслух.              Здание жило в режиме, близком к инфаркту.              Лифты непрерывно открывались и закрывались, выплёвывая людей в форме, людей со спецпропусками и пустыми глазами. Диспетчеры говорили сразу в три телефона. Офицеры с планшетами почти бежали по коридорам, неся распечатки, которые устаревали быстрее, чем доходили до адресатов. На стенах, поверх старых схем эвакуации и портретов бывших комиссаров, уже висели временные карты: Манхэттен, Бруклин, Квинс, Бронкс, Статен-Айленд. Красные маркеры. Жёлтые зоны. Чёрные кресты — подтверждённые столкновения.              У входа в командный зал стояли двое бойцов DODC.              Офицеры NYPD проходили мимо них с выражением лиц, какое бывает у собак, внезапно обнаруживших в своём дворе чужого пса. Никто не рычал. Пока.              Человек-паук сидел на краю стола в маленькой переговорной на третьем этаже и пытался не заснуть.              Это было сложнее, чем поймать летящий в лицо кирпич.              На столе перед ним лежали три пустых стаканчика из-под кофе, один недоеденный пончик и распечатанный список фамилий. Список был слишком длинным. Слишком сухим. Фамилия и имя, возраст, учреждение, статья, уровень угрозы, примечание.              «Применение экзоскелета».              «Подозреваемый в контактах с теневым рынком вооружений».              «Метачеловеческий фактор не подтверждён».              «Способен генерировать высоковольтный разряд».              «Крайне опасен. При задержании не вступать в физический контакт и бой».       Питер провёл пальцем по строке, остановился, вернулся выше.              Некоторые имена он знал.              Некоторые — нет.              От этого было хуже.              — А ведь это самая верхушка айсберга...              Питер поднял голову.              В дверях стоял капитан Джордж Стейси.              — Снежок на вершине айсберга, — поправил себя мужчина.              — Неплохая метафора, — сказал Человек-паук, не поднимая головы.              Капитан Стейси вошёл в переговорную и прикрыл за собой дверь локтем. В руках у него были две картонные папки, планшет с треснувшим углом и стакан кофе.              Капитан выглядел так, как выглядел весь One Police Plaza этим утром: помятым, злым и упрямо живым. Синяя рубашка под бронежилетом сбилась складками, галстук был ослаблен до состояния тряпки, на подбородке проступила седая щетина. Но глаза — светлые, сухие, внимательные — работали без устали.              Он поставил кофе перед Питером.              — Это тебе.              — Спасибо.              Питер взял стакан обеими руками и сделал глоток, заранее приподняв ткань до носа.              Стейси сел напротив, бросил папки на стол. Листы внутри веером разъехались, и Питер успел заметить несколько фотографий: лица, сделанные в тюремном освещении, с жёсткими тенями под глазами. Некоторые выглядели как обычные уголовники. Некоторые — как люди, которых лучше было бы не выпускать даже на солнечный свет.              Капитан провёл ладонью по лицу.              — Сколько ты спал?              — В этом месяце или вообще?              — Паук...              — Минут двадцать. Может, тридцать... На какой-то крыше.              — Это не сон.              — Сейчас нормальный сон — это роскошь.              Капитан Стейси не улыбнулся. Только посмотрел на него дольше обычного.              — Ты на одном кофе долго не протянешь.              — А у меня ещё есть нездоровое чувство ответственности.              — Ключевое слово «нездоровое».              Питер медленно опустил стакан.              — Что у вас есть?              Стейси открыл первую папку. Движение было резким, почти злым.              — Официально? Для тебя - ничего. Неофициально? Даже не знаю как описать ситуацию... — начал офицер полиции. — Мэрия рассматривает сценарий, согласно которому Нью-Йорк может превратиться в зону боевых действий в ближайшем будущем.              Супергерой не поверил своим ушам.              — ЧТО?!              — Да. Ходят слухи, что пидорасы, которых освободили, сейчас готовятся к бойне в Нью-Йорке, — ответил капитан Стейси. — Неизвестный игрок снаряжает их, даёт оружие и готовит к войне на улицах... Именно поэтому мобилизовали силы DODC. И только Богу известно, кто ещё понадобится...              — Боже...              — Это не всё, — с тяжёлым вздохом продолжил мужчина. — В мэрии взвешивают все возможные меры для защиты горожан. Среди них, увы, и самый радикальный вариант — эвакуация.              — Эвакуация? — переспросил Питер, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. — Но это же... безумие. Нью-Йорк не может просто так эвакуировать своих жителей.              Капитан Стейси кивнул, его взгляд был серьёзным и напряжённым.              — Понимаю твои чувства, Паук. Но ситуация выходит из-под контроля. Мы не знаем, чего ожидать от этих людей. Они вооружены и опасны, и их не просто много... их дохуя.              Питер опустил голову, размышляя над словами капитана. В воздухе витало напряжение, и он чувствовал, как оно нарастает с каждой минутой.              — Значит, мы должны быть готовы ко всему, — сказал он наконец.              Капитан Стейси пожал плечами.              — Легко сказать... — сказал офицер. — Взять тебя. Вот ты ко всему готов? А? Если мне не изменяет память, ты не всесилен...              Питер поднял глаза на капитана Стейси, вглядываясь в его лицо, словно пытаясь найти там ответы на все вопросы. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только далёким гулом из коридоров One Police Plaza.              — Туше! — наконец сказал Человек-паук, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно.              Капитан Стейси откинулся на спинку стула, сжал и разжал кулаки — будто пытался стряхнуть напряжение, скопившееся в мышцах.              — Знаешь, Паук, — произнёс он глухо, — когда я шёл сюда, думал, что скажу тебе что-то ободряющее. Что-то вроде «мы справимся» или «у нас всё под контролем». Но... — он помолчал, подбирая слова, — врать тебе не стану. Под контролем у нас сейчас только пара кварталов в центре Манхэттена. Остальное — минное поле.              Питер поставил стакан на стол, и тот глухо стукнулся о ламинированную поверхность. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой.              — А что там с источниками? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Кто этот «неизвестный игрок»? У вас есть хоть какие-то зацепки?              Капитан Стейси вновь замолчал, обдумывая ответ... И спустя две-три минуты ответил:              — У нас нет ничего... — с горечью произнёс мужчина. — У нас нет ничего стоящего или правдоподобного.              — Итак... У нас ноль зацепок: ни имён, ни координат, ни улик. Ни малейшего понимания, что происходит, — ответил супергерой. — Только пять пустых тюрем, прорва сбежавших преступников, неизвестный враг... и война на пороге.              — Да, хорошего мало, — решил отшутиться капитан Стейси. Но вышло не очень.              Капитан Стейси медленно выдохнул. Весёлость, даже самая горькая, сползла с его лица, как дешёвый грим. Он подошёл к узкому окну переговорной, забранному металлической сеткой, и упёрся лбом в стекло.              Внизу, на парковке One Police Plaza, бойцы DODC разворачивали портативный узел связи. Они двигались без суеты, как роботы.              — Знаешь, что меня пугает больше всего, Паук? — тихо спросил Стейси, не оборачиваясь. — Не эти ребята внизу. И даже не то, что у них в грузовиках.              — А что? — Питер опустил взгляд на свои грязные перчатки.              — Обычные люди. Восемь с половиной миллионов человек, которые думают, что если они платят налоги, то они защищены... Но на самом деле это не так. И из года в год полиции всё сложнее, а улицы опаснее.              Стейси повернулся. В его глазах отражался серый, безрадостный свет нью-йоркского полдня.              — Я сегодня утром звонил Гвен, — капитан сглотнул, и Питер заметил, как дёрнулась жилка на его шее. — Она сейчас в общежитии. Я наорал на неё. Впервые за... не знаю сколько лет. Сказал, чтобы она заперлась в комнате, заколотила окна и не смела выходить без крайней необходимости. Она плакала. Спрашивала, что происходит. А я... я не смог ей ответить. Потому что если я скажу ей правду, она испугается ещё сильнее. А испуганная толпа — это самая страшная сила на земле.       Питер молчал. Слова капитана отозвались глухой болью где-то под рёбрами. Он вспомнил Хлою. Вспомнил её испуганное, но такое упрямое лицо вчера вечером. Вспомнил, как оставил её одну в квартире со сломанным холодильником. Он тоже ничего ей не сказал. Просто ушёл в ночь.              — Вы защищаете её, — тихо произнёс Питер. — Это нормально.              Капитан Стейси медленно повернулся от окна. Он не ответил сразу. Подошёл к столу, посмотрел на свой остывающий кофе, словно решая, стоит ли делать ещё один глоток этой чёрной жижи, а потом просто сел на край соседнего стула. Не как офицер перед гражданским, а как человек, у которого окончательно сели батарейки. Он тяжело опёрся локтями о колени и сцепил пальцы в замок.              — Нормально... — негромко повторил Стейси, глядя куда-то в район носков своих запылившихся туфель. — Она назвала меня параноиком и бросила трубку. Знаешь, Паук, когда они маленькие, всё гораздо проще. Разбитая коленка лечится пластырем с динозаврами и обещанием купить мороженое. Ты для них — самый сильный человек в мире. Ты можешь починить велосипед, прогнать монстра из-под кровати... А потом они вырастают. И ты понимаешь, что монстры настоящие, а пластырь не поможет.              Питер молча крутил в руках картонный стаканчик. Тепло от него едва грело онемевшие пальцы.              — Моя... — Питер запнулся, подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, — соседка. Вчера вечером у неё сломался холодильник. Пол залило водой. И мы, наверное, полчаса возились с этой старой жестянкой... И это было так здорово.              Стейси поднял на него глаза. В его взгляде промелькнуло понимание — мягкое, без профессиональной цепкости.              — Обычная бытовуха, — тихо сказал капитан.              — Да. Самая глупая, скучная бытовая проблема. И в тот момент мне казалось, что починить этот несчастный холодильник — это самое важное задание во Вселенной. А потом я увидел новости по телевизору. Встал, наврал что-то про срочные дела и просто ушёл. Даже чай не допил. Оставил её там одну, с мокрыми полотенцами на полу.              Питер вздохнул, плечи его поникли. Под тонкой тканью костюма отчётливо проступили острые лопатки.              — Она, наверное, сейчас думает, что её сосед какой-то странный. А я просто... я не мог ей сказать.              — И правильно сделал, — Стейси откинулся на спинку стула и потянулся к карману брюк. Достал оттуда помятую пачку мятных леденцов, потряс её. Раздалось сухое шуршание. Капитан протянул пачку Питеру. — Будешь? Освежает. И немного перебивает вкус этого дерьма, которое у нас называют кофе.              — Спасибо.              — Не за что, — Стейси сам закинул конфету в рот, спрятал пачку обратно. — Мы все им врём. Это цена, которую мы платим за то, чтобы они спокойно спали по ночам. Я вру Хелен уже тридцать лет. Каждый раз, уходя на дежурство, говорю: «Обычная смена, дорогая, попишу бумажки, попью чаю с ребятами». А сам еду оформлять двойное убийство в Бронксе или лезу в подвал к какому-нибудь психу с обрезом. Она делает вид, что верит. Я делаю вид, что верю её вере. Такой вот негласный договор. Без него семейная жизнь копа развалилась бы через полгода.              — Это тяжело, — признался Питер. Мятный вкус приятно холодил язык, немного возвращая ясность мыслям.              — Да, — просто сказал Стейси. — Тяжело.              Он не стал развивать мысль сразу. Только сидел, глядя в одну точку на стене, где когда-то висела доска для совещаний, а теперь остались четыре тёмных прямоугольника от скотча.              В коридоре кто-то ругался с кем-то по телефону. Глухо, сквозь дверь. Потом хлопнула папка. Потом снова всё слилось в общий гул здания, похожий на шум большого корабля, который идёт сквозь шторм и пока ещё держится на плаву только потому, что команда слишком упрямая, чтобы признать пробоину.              — Когда Гвен было семь, — вдруг сказал Стейси, — я пропустил её школьный спектакль.              Питер поднял голову.              Капитан смотрел не на него. На стакан кофе между своими ладонями.              — Не потому что не хотел. Я собирался. Даже купил цветы. Маленький такой букетик, с розовыми лентами. Как ты думаешь, кого она играла?              — Ноль идей.              — Она играла дерево.              — Дерево?              — Да. Очень важное дерево, как она потом мне объяснила, — уголок губ Стейси едва заметно дёрнулся. — Стояла в картонной кроне и должна была махать руками, когда «налетал ветер». Готовилась две недели. Ходила по дому и махала руками. Хелен чуть не свихнулась.              Питер тихо фыркнул.              — Звучит серьёзно.              — Ещё как. А я застрял на вызове. Вооружённое ограбление, заложник, всё по классике. Ничего героического... В итоге я приехал домой уже поздно. Цветы размокли в машине. Гвен сидела на лестнице в костюме этого дерева. Не плакала. Просто сидела.              Стейси потер переносицу большим и указательным пальцами.              — И знаешь, что самое паршивое? Она не спросила, почему я не пришёл. Не устроила истерику. Просто сказала: «Ничего, пап, я знаю, у тебя работа». Семь лет. А уже научилась делать вид, что понимает.              Питер молчал.              Ему вдруг стало неуютно в костюме. Не из-за пота, грязи или засохшей крови на локте. Из-за того, что этот костюм всегда требовал простых ответов. Прыгай. Лови. Спасай. Держи. Не отпускай. А жизнь за пределами маски не работала на таких командах.              — Я тоже многое пропускал, — тихо сказал он.              Стейси посмотрел на него.              Питер покрутил стаканчик в руках, сминая картон пальцами сильнее, чем нужно.              — Не спектакли... Дни рождения. Уроки. Прогулки с девушкой.              Он усмехнулся, но вышло плохо.              — И я каждый раз думал: ладно, вот сейчас разгребу очередной бардак, и потом всё наверстаю. Потом буду нормальным человеком. Потом куплю цветы. Потом отвечу на сообщение. Потом зайду на чай.              — А потом появляется следующий «бардак», — негромко сказал Стейси.              — Да.              Они помолчали.              Снаружи, за дверью, чьи-то быстрые шаги приблизились, замедлились у переговорной и ушли дальше. Никто не вошёл.       Капитан Стейси первым нарушил тишину. Он сделал это осторожно, словно боялся спугнуть что-то хрупкое, что на минуту поселилось в этой душной переговорной между двумя смертельно уставшими людьми.              — Знаешь, что я понял за тридцать лет в этой форме? — Стейси разломил мятный леденец зубами, и сухой треск прозвучал неожиданно громко. — Никто никогда ничего не наверстает. Это враньё. Самое сладкое враньё, которое мы себе позволяем. «Потом». Нет никакого «потом», Паук. Есть только то, что ты успел сделать...              Питер поднял на него глаза.              — Тогда зачем мы это делаем?              Вопрос вышел тихим. Почти детским. Но в нём было всё — бессонные ночи, размокшие букеты, синяки и ушибы, бесконечные извинения, отсутствие личной жизни и многое другое.              Капитан Стейси не ответил сразу.              Он встал, медленно, с тем характерным кряхтением, которое выдаёт возраст вернее, чем седина. Подошёл к столу. Взял в руки распечатанный список фамилий — тот самый, слишком длинный, слишком сухой — и какое-то время держал его на весу, будто взвешивая.              — Затем, — наконец сказал он, — что если мы перестанем, не останется вообще никого, кто врал бы своим детям ради их спокойного сна.              Он положил список обратно. Ровно. Аккуратно. Будто это имело значение.              — Я не герой, Паук. У меня нет ни паутины, ни брони, ни сверхсилы... — он усмехнулся — коротко, без веселья. — Всё, что у меня есть, — это упрямство и значок. И каждый день я выхожу на улицу и делаю вид, что этого достаточно. Потому что если я перестану делать вид... — он не договорил.              Питер медленно поднялся со стола. Картонный стаканчик, смятый в кулаке, отправился в мусорную корзину — точным, почти небрежным движением.       — ...то и остальные перестанут, — закончил он за капитана.       — Вот именно.              Они стояли друг напротив друга — старый коп без иллюзий и парень в маске, под которой пряталось слишком молодое для всего этого лицо. И в этот короткий миг между ними не было ни званий, ни секретов, ни возраста. Только усталость. И что-то ещё — то, для чего у людей обычно не хватает слов, и поэтому они называют это долгом.              Дверь переговорной распахнулась без стука.       На пороге стоял молодой офицер — бледный, с планшетом, прижатым к груди, как щит. Его взгляд метнулся от капитана к Человеку-пауку и обратно.              — Сэр! — голос у него дрожал на самой грани. — Сэр, вам нужно это увидеть. Бруклин. Сектор четыре.              Стейси выпрямился. Усталость не исчезла с его лица — но что-то в нём затвердело, собралось, как собирается вода перед тем, как стать льдом.              — Что в секторе четыре, сынок?              Офицер сглотнул.              — Уже ничего, сэр.              Тишина, повисшая после этих слов, была другой. Не той мягкой, домашней тишиной, в которой ещё минуту назад они говорили о деревьях в школьных спектаклях и размокших букетах. Эта тишина имела вес. И запах гари, который, казалось, просочился даже сквозь стены One Police Plaza.              Питер уже шёл к двери.              — Паук, — Голос Стейси остановил его на пороге.              Человек-паук обернулся.              Капитан смотрел на него — прямо, без маски на собственном лице, без брони, без значка между ними.              — Когда всё закончится, — сказал Стейси, — зайди к ней. К соседке.              Питер задержался на секунду. Под маской дрогнул уголок рта — никто этого не увидел, но капитан всё равно понял.              — А вы купите Гвен цветы, — ответил он. — И про жену не забудьте!              И, не дожидаясь ответа, супергерой шагнул в коридор.       

***

      

Нью-Йорк, Гарлем

Пересечение 125-й улицы и бульвара Малкольма Икс

      

Среда, 7 апреля 2027 года

Время: 14:00

      Серый купол неба, обещавший грозу, наконец прорвался мелкой, колючей изморосью. Но этот дождь не приносил прохлады — он лишь прибивал к асфальту гарь, копоть и едкий химический дым от разорванных гранат со слезоточивым газом.              На перекрёстке царил хаос. Опрокинутый муниципальный автобус перекрывал часть дороги, его лобовое стекло было расчерчено паутиной трещин, а из пробитого радиатора со свистом вырывался белый вонючий пар. Чуть дальше, у фасада старого кирпичного здания (банк), догорала патрульная машина NYPD. Её сирена уже не выла — она захлёбывалась прерывистым, предсмертным хрипом.              — Назад! Все назад, блядь! — надрывный крик сорвался на хрип.              Мужчина в камуфляжных штанах и бронежилете поверх потрепанной толстовки навёл автоматический карабин на витрину местной аптеки. На его левом предплечье красовалась грубо намалёванная жёлтой краской эмблема — стилизованный череп. Это были «парни Надгробия» — банда, которая ещё вчера сидела тише воды под гнётом полиции, а сегодня, почуяв свободу после побега своего босса из «Рафта», решила прибрать к рукам весь район.              И они были не просто вооружены. В их руках звенело и искрило то, чему место было на военных складах или в секретных лабораториях.              Дождь усиливался, превращая копоть в чёрные ручьи, что текли в забитые мусором ливневые решётки. Аптека была последним островком хоть какого-то порядка на этом перекрёстке — и сейчас этот остров трещал по швам.       — Я сказал, открывай эту сраную дверь! — мужчина с черепом на предплечье ударил прикладом по бронированному стеклу. Раз. Другой. Стекло держалось, но по нему уже поползла белёсая трещина. — У тебя там инсулин, антибиотики, оксикодон! Всё, что нужно нам!              За стеклом, вжавшись спиной в стеллаж с витаминами, стоял пожилой фармацевт. Мистер Окафор. Сорок лет он отпускал лекарства этому району — и детям тех, кто сейчас целился ему в лицо. Его руки, поднятые в немой мольбе, тряслись так, что звенели браслеты часов.              — Прошу... у меня внучка в подсобке... ей восемь...              — Срать мне на твою внучку!              На тротуаре, под навесом разгромленного газетного киоска, сбились в кучу человек десять. Мать прижимала к груди младенца, накрыв его собственной курткой от дождя. Старик в инвалидном кресле бормотал что-то на испанском, перебирая чётки. Подросток в наушниках — тех самых, что уже ничего не играли, — снимал всё на телефон дрожащими руками, потому что не знал, что ещё делать со своим страхом.       Это и был Гарлем сегодня, седьмого апреля. Город, где закон умер вместе с захлёбывающейся сиреной той патрульной машины.       — Эй, Ди-Боун! — крикнул один из бандитов, тот, что держал на плече нечто, похожее на промышленный сварочный аппарат, скрещённый с гранатомётом. На стволе мерцал нездоровый голубоватый свет — технология читаури, контрабанда с чёрного рынка. — Кончай возиться. Пальни в стекло этой штукой, и...       — И снесёшь полквартала вместе с товаром, дебил, — огрызнулся Ди-Боун. — Босс сказал: аптеки и клиники брать целыми. Это золото. Это...              — Это чужое.       Голос прозвучал спокойно. Глубоко. Так, будто его обладателю было слегка скучно.              Бандиты обернулись.              Сквозь пелену дождя, прямо по центру перекрёстка, неторопливо шёл человек. Высокий, широкий в плечах, в простой тёмной футболке, насквозь промокшей и прилипшей к телу, как вторая кожа. Капли стекали по бритому черепу, по лицу, на котором не читалось ни злости, ни страха. Только усталость. Усталость человека, который слишком много раз видел этот сценарий и которому он порядком надоел.              — Кейдж, — выдохнул кто-то из задних рядов. И это слово прокатилось по группе бандитов холодком. — Это Люк Кейдж...              — А где один, там и...              — Привет, парни.              Второй голос раздался сверху. На крыше остановки, легко балансируя на узком металлическом карнизе, сидел на корточках светловолосый парень в жёлто-зелёной куртке. Он улыбался — открыто, почти дружелюбно, будто заскочил на районную вечеринку.       — Классные пушки, — Дэнни Рэнд кивнул на светящийся гранатомёт. — Дорогие, наверное. Жалко будет, если сломаются.              — ВАЛИ ИХ!              Ди-Боун вскинул карабин и нажал на спуск.              Очередь хлестнула Люка в грудь. Пули выбивали из его футболки крошечные облачка пыли и... отскакивали. Сплющивались. С тихим металлическим звоном падали в лужи к его ногам. Люк даже не моргнул. Он опустил взгляд на дымящиеся дырки в ткани и поморщился.              — Опять футболка, — буркнул он. — Дэнни, я их в этом месяце пачками покупаю.              — Если хочешь, я тебе грузовик футболок куплю.              Дэнни сорвался с карниза.              В полёте его правый кулак вспыхнул — кожа налилась золотым, обжигающим светом, будто внутри руки зажглась маленькая звезда. Удар Железного Кулака врезался точно в светящийся ствол гранатомёта. Раздался не выстрел, а влажный хлопок — инопланетная батарея разрядилась внутрь себя, и оружие разлетелось снопом искр. Стрелка отбросило спиной на капот горящей патрульной машины.              Дальше всё слилось в одно сплошное движение.              Люк наконец перестал идти медленно. Он рванул вперёд, и его кулак встретился с челюстью ближайшего бандита со звуком, с каким мясник роняет тушу на колоду. Парень пролетел метра три и впечатался в борт перевёрнутого автобуса — гулко, как колокол.       — Ты! — Люк схватил второго за шиворот, оторвал от земли, как нашкодившего щенка. — Угрожать беззащитным?              — Чувак, я просто... я просто работаю, мне платят, я ничего...              — Хреновая работка.              Он швырнул его в сторону мусорных баков. С грохотом.              Дэнни тем временем танцевал. Иначе это не назовёшь — гибкий, текучий, он уворачивался от прикладов и кулаков, отвечая техничными, точными ударами. Один бандит замахнулся электрошоковой дубинкой, искрящей синим. Дэнни перехватил его запястье, крутанул — раздался хруст, дубинка выпала, — и впечатал локоть противнику под рёбра.              — Знаешь, в Кунь-Луне меня учили, что гнев замутняет разум, — почти ласково сказал он скулящему на асфальте человеку. — Но иногда... иногда он реально помогает.              — Дэнни! — крикнул Люк, не оборачиваясь, поймав за лицо пытавшегося сбежать здоровяка. — Слева. Главный. Тот, что с черепом.              Ди-Боун уже не думал об аптеке. Он думал о том, как бы унести ноги. Он попятился, споткнулся, вскинул карабин дрожащими руками — теперь нацелив его не на стекло, а на сбившихся под навесом людей.              — Назад! НАЗАД ОБА! Или я положу эту тёлку с её спиногрызом, клянусь!              Перекрёсток замер. Дождь стучал по асфальту. Мать с младенцем сжалась в комок.              Люк медленно опустил здоровяка, которого держал, и поднял раскрытые ладони.              — Спокойно, — голос его стал ниже, мягче. Тот тон, которым говорят с напуганным зверем. — Никто никого не кладёт. Ты Ди-Боун, да? Дэрил? Сын Мириам с Ленокс-авеню?              Бандит вздрогнул. Ствол дёрнулся.       — Откуда... откуда ты...              — Твоя мать каждое воскресенье ходит в церквь Маунт-Оливет. Хорошая женщина, — Люк сделал крошечный шаг. — Она знает, что ты сейчас тут? С пушкой? Целишься в детей в своём же районе?              — ЗАТКНИСЬ! Ты ничего не знаешь! Надгробие на воле, теперь всё по-другому, теперь МЫ хозяева, и...              — Дэрил.              Имя упало тяжело, как камень.              В тот короткий миг, когда взгляд бандита метнулся к Люку — Дэнни уже был рядом. Беззвучно, как тень. Его ладонь — не пылающий кулак, а просто раскрытая ладонь — легонько коснулась шеи Ди-Боуна сбоку.              Тот осёкся на полуслове. Глаза закатились. Карабин выскользнул из ослабевших пальцев, и сам он мягко осел на мокрый асфальт — спящий, целый, безоружный.              Дэнни подхватил оружие, поставил на предохранитель и выдохнул:       Несколько секунд на перекрёстке стояла тишина — только шипел пар из автобуса да хрипела умирающая сирена. Семеро «парней Надгробия» валялись по асфальту в самых нелепых позах. Восьмой, последний, ещё стоявший на ногах, посмотрел на двоих мужчин посреди дождя, медленно положил пистолет на землю и поднял руки.              — Я... я просто постою, ладно? Я тихо тут постою.       — Умный мальчик, — кивнул Люк.              Он подошёл к бронированной двери аптеки. Постучал костяшками — мягко, чтобы не напугать ещё больше.              — Мистер Окафор. Всё. Можно выходить. Они вас больше не тронут.              За стеклом старик-фармацевт всё ещё стоял, прижавшись к стеллажу. Он смотрел на Люка, и по морщинистым щекам текли слёзы — то ли от слезоточивого газа, то ли просто. Из подсобки, цепляясь за дедову штанину, выглянула маленькая девочка с двумя тугими косичками.              — Это правда он? — прошептала она. — Тот, которого пули не берут?              — Правда, малышка, — Окафор положил дрожащую ладонь ей на голову. — Это правда он.

***

Harlem Hospital Center, 506 Malcolm X Boulevard (Lenox Avenue), New York, NY 10037

Напротив — Schomburg Center for Research in Black Culture, 515 Malcolm X Boulevard

Среда, 7 апреля 2027 года

Время: 14:23

             Госпиталь выглядел так, будто кто-то нажал кнопку «пауза» на середине катастрофы.              У главного входа стояли четыре машины скорой помощи — три живые, одна лежала на боку посреди Малкольм Икс бульвара. Из пробитого бока вытекало что-то тёмное. Персонал больницы — врачи, медсёстры, санитары, несколько ординаторов в мятой зелёной спецодежде — стоял снаружи. Просто стоял. Их не пускали ни войти, ни разойтись. Один из людей в оливковых бомберах упёр ствол — что-то нестандартное, с синей полосой вдоль рукоятки, явно не серийное — прямо в грудь пожилому врачу, который пытался что-то сказать.              Дождь лил.       Кейт Бишоп лежала животом на крыше четырёхэтажного здания напротив и думала о том, что хороший лук надо беречь от сырости, плохая погода всегда выбирает самый неподходящий момент, и о том, что кто-то стоит уже секунд двадцать.              Она медленно обернулась и увидела их:              Девушка. Светлые волосы, мокрые до последней пряди, прилипли к скулам. Лет двадцать шесть, не больше. Белый бесшовный спортивный комбинезон — абсолютно не по погоде, абсолютно не по ситуации. Взгляд спокойный, чуть нездешний — такой бывает у людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться ещё хоть чему-то.              Рядом с ней — парень. Тёмная кожа, высокий, плечи опущены с намеренным безразличием человека, которому всё равно, а на самом деле — нет. Капюшон на голове. Плащ — чёрный, матовый, в складках которого словно жила своя, отдельная темнота, — слабо колыхался, хотя ветра не было.              Кейт перекатилась, выхватила из колчана стрелу одним движением и направила её вперёд.              — Вы ещё кто? — резко она. — Советую отвечать честно. Из лука я стреляю без промахов.       — Успокойся, — сказал парень.              — Тайрон, позволь мне, — тихо сказала девушка.              Она посмотрела на Кейт.              — Мы не враги. Мы здесь, чтобы помочь.              — И почему я должна вам верить?              Девушка в белом комбинезоне не сделала ни шагу. Просто подняла руку — по ладони разлилось белое свечение. Дождь вокруг её пальцев испарялся с тихим шипением.              — Потому что, — сказала она, — если бы мы хотели тебя грохнуть, ты бы уже лежала внизу лицом вниз. А мы просто разговариваем.              Кейт не опустила лук. Тетива была натянута так, что пальцы начало сводить.              — И что, я должна из-за светящейся ладошки проникнуться доверием?              Тёмный парень — Тайрон — хмыкнул. Плащ за его спиной вдруг ожил: чернота (тёмная энергия) потекла от плеч к земле, распространяясь в пространстве чёрным туманом.              — А теперь представь, что я могу завернуть тебя в это, и ты окажешься в карманном измерении.              Кейт перевела взгляд с девушки на парня. Сердце колотилось быстро, но внешне она оставалась почти спокойной — только желваки заиграли.              — Окей. Вы супер-дуэт. Это всё ещё не объясняет, какого чёрта вы здесь и почему я должна вам верить.       Девушка погасила свет, сжав кулак, и кивнула в сторону госпиталя.              — Я не собираюсь тратить время на то, чтобы убедить тебя в чем-то, — ответила девушка. — Короче, типы внизу — не просто вооружённые отморозки. У них пушки от Roxxon. Эти стволы — экспериментальные модели, которые компания разрабатывала в Новом Орлеане.              Кейт смотрела на них ещё секунду. Дождь барабанил по карбоновому плечу лука. Слово «Roxxon» сработало как пароль.              Она знала этих корпоративных ублюдков. Стоило где-то всплыть экспериментальному оружию, незаконным экспериментам над геномом или просто откровенному дерьму в красивой упаковке — там всегда торчали уши Roxxon.              Кейт медленно выдохнула и опустила лук. Тетива издала тихий, почти облегченный стон. Стрела скользнула обратно в колчан.              — Roxxon, — скривилась она, стирая мокрую челку со лба. — Твою мать. Каждый раз, когда какие-нибудь пиджаки решают поиграть в бога, это всегда ебучий Roxxon.              Тэнди (девушка в белом) коротко, без юмора усмехнулась.              — Расскажи мне об этом... Эти уроды сломали жизнь мне и матери, — ответила девушука, стараясь не выдавать дрожь в голове. — Мы пасём эту партию стволов от самого Нового Орлеана. Думали, они скинут их в Джерси, но эти уроды решили устроить тест-драйв прямо тут, на врачах.              — Я Кейт. Кейт Бишоп, — она кивнула, окончательно принимая решение. — Если вы здесь, чтобы натянуть Roxxon, мы теперь лучшие друзья. Но, — она ткнула пальцем в сторону парня в плаще, — если ты попытаешься засунуть меня в своё криповое облако, я всажу тебе в глаз стрелу с взрывоопасным наконечником ещё до того, как исчезну. Договорились?              Тайрон даже бровью не повел. Только уголок губ дёрнулся.              — Справедливо. Я Тайрон. Это Тэнди.              Кейт подползла к краю крыши, жестом приглашая их присоединиться. Вниз, на залитый дождем асфальт, открывался отличный вид. Ситуация у входа в госпиталь накалялась.              Пожилой врач стоял на коленях в луже. Наемник в оливковом бомбере орал на него, тыча синим дулом прямо в лицо. Ещё трое рассредоточились по периметру: один контролировал медсестёр, прижавшихся к скорой помощи, двое других пасли улицу.              — Тот нервный, с синей пушкой, — тихо сказала Кейт, оценивая углы обстрела. — У него палец на спусковом крючке дрожит. Если мы просто начнём палить, он от неожиданности прожжёт в доке дыру.       — Я возьму его на себя, — голос Тайрона прозвучал глухо, словно из-под земли. Чёрная ткань его плаща начала клубиться, впитывая свет фонарей. — Окажусь за спиной. Он даже моргнуть не успеет.              — А остальные трое? — спросила Тэнди, и в её руках из ниоткуда сформировались два кинжала из чистого, слепящего света.              — Двое слева — мои, — Кейт вытащила из колчана сразу две стрелы. — Дайте мне только секунду форы. Отвлеките их.              — Отвлечение — это по моей части, — Тэнди шагнула к самому краю парапета.              Тайрон шагнул в пустоту. Он не упал — просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и холодную тень.              Внизу наемник с синей винтовкой рявкнул:              — ...заткни пасть, старик, или я расплавлю твои лёгкие! Где ключи от хранилища?!              Из-под днища перевёрнутой скорой помощи вдруг вырвался густой, непроницаемый чёрный туман. Он взвился вверх за спиной главаря. Наёмник инстинктивно дёрнулся, оборачиваясь, но из мрака вынырнула рука Тайрона.              Это не было изящным приёмом из кино. Тайрон схватил ублюдка за запястье и крутанул с такой силой, что сквозь шум дождя раздался влажный, тошнотворный хруст ломающейся кости. Наемник захрипел, роняя винтовку, но Тайрон тут же распахнул плащ, и тьма просто сожрала человека целиком. Вопль оборвался в ту же секунду.              Трое оставшихся боевиков вскинули оружие, но было поздно.              Тэнди спрыгнула с четырехэтажной высоты. В метре от земли Тайрон на долю секунды выбросил щупальце тьмы, гася её инерцию. Она приземлилась мягко, как кошка, и тут же метнула световой кинжал. Лезвие пробило ладонь второго наёмника насквозь, пригвоздив его к металлической двери скорой помощи. Запахло палёным мясом. Мужчина завизжал, пытаясь оторвать руку, но свет обжигал его до костей.              Твип. Твип.              Две стрелы Кейт сорвались с крыши почти одновременно.              Первая вошла третьему боевику точно под коленную чашечку. Наконечник раскрылся внутри, раздробив сустав в крошево. Мужчина рухнул на асфальт, воя дурным голосом и хватаясь за окровавленную ногу.              Четвёртый успел нажать на спуск своей экспериментальной пушки. Сгусток концентрированной голубой плазмы ударил в стену госпиталя в метре от замерших медсестёр. Кирпич мгновенно вскипел, превращаясь в раскалённую стеклянную кашицу.              Вторая стрела Кейт, летевшая по дуге, ударила прямо в ствольную коробку оружия этого наёмника. ЭМИ-заряд детонировал с сухим щелчком. Винтовка коротнула, взорвавшись прямо в руках боевика облаком синих искр. Ударная волна отшвырнула его на капот скорой, сломав челюсть и вырубив на месте.              Всё было кончено за восемь секунд.              Кейт закрепила трос, перемахнула через парапет и быстро съехала вниз, приземлившись в лужу. Дождь не прекращался, смывая кровь в ливневки.              Врачи и медсестры пребывали в глубоком шоке. Пожилой доктор так и сидел на коленях, тяжело дыша и глядя на оплавленную дыру в стене здания.              Кейт подошла к нему, мягко, но уверенно взяла за плечи и подняла на ноги.              — Эй, док. Док, посмотри на меня. Вы живы. Всё закончилось. Забирайте своих людей и уводите внутрь, живо. Полиция будет с минуты на минуту.              Доктор судорожно кивнул, его трясло.              — С-спасибо... Они... они хотели забрать препараты из красной зоны...       — Мы с ними разберёмся. Уходите, — скомандовала Кейт.              Тэнди стояла над наемником, чья рука всё еще была прибита к машине световым кинжалом. Парень скулил, пуская слюни от боли.              — Остаток груза, — голос Тэнди был холодным, как лёд. — Где он? Ответишь — я вытащу нож. Будешь молчать — воткну второй тебе в бедро.              В этот момент Тайрон материализовался в пяти метрах от них. Он брезгливо дёрнул плечом, и из плаща вывалился главарь. Человек упал на четвереньки. Его рвало прямо на асфальт, глаза были безумными, полными абсолютного, первобытного ужаса. Он бормотал что-то бессвязное про холод и пустоту, обхватив сломанную руку.              Кейт перевела взгляд с блюющего главаря на Тэнди, выбивающую информацию, а затем на свой лук.       — Знаете, — сказала она, подходя к Тайрону и пинком отбрасывая валяющуюся на земле пушку Roxxon подальше от боевиков, — а мне нравится ваш стиль. Чуть мрачновато, зато эффективно.              Тайрон стряхнул капли дождя с капюшона.              — Работаем с тем, что есть.       Тэнди, получив нужный ответ от своего пленника, развеяла кинжал. Наемник осел на землю, баюкая обожженную дыру в ладони. Она подошла к Кейт, вытирая руки о мокрый комбинезон, которому уже ничто не могло вернуть белый цвет.              — Порт Ньюарк. Ангар 4B, — сказала Тэнди. — У них там целый арсенал этого дерьма. Уходят через два часа.              Кейт хрустнула шеей, вытаскивая из рации на поясе наушник.              — Ну, Ньюарк так Ньюарк. Только давайте договоримся: в следующий раз я тоже хочу кого-нибудь эффектно допросить. А то чувствую себя просто снайпером на аутсорсе.              Тайрон усмехнулся, и тьма снова начала клубиться у его ног.              — Держись ближе, Соколиный глаз. Ночь только начинается.       

***

      

Таймс-сквер, центральная часть Манхэттена

Среда, 7 апреля 2027 года

Время: 20:30

      Таймс-сквер пыталась делать вид, что ничего не происходит.              Это была отчаянная, почти истерическая попытка сохранить лицо. Несмотря на объявленное чрезвычайное положение, несмотря на то, что до комендантского часа оставалось немного время, «Перекрёсток мира» продолжал гореть. Миллиарды пикселей на гигантских светодиодных экранах изливали на запруженные улицы неоновый свет: кислотно-розовый рекламы нового аромата от Chanel, ядовито-зелёный от T-Mobile, глубокий синий от Samsung.              Этот свет заливал лица людей, делая их похожими на восковые фигуры в витринах.              Народу было меньше, чем обычно в дождливый апрельский вечер, но площадь не пустовала. Туристы, застрявшие в городе из-за отмены рейсов. Уличные проповедники с громкоговорителями кричали о пришествии Спасителя, их голоса перекрывали гул толпы. Продавцы халяльной еды торопливо заворачивали шаурму в фольгу, косясь на проезжающие мимо патрульные машины.              Полиции было много. Слишком много. На каждом перекрёстке стояли бронированные фургоны NYPD, а у красных ступеней касс TKTS дежурил наряд в тяжёлой экипировке, с полуавтоматическими винтовками на ремнях. Но даже это присутствие силы не успокаивало. Оно лишь подчёркивало хрупкость этого фальшивого праздника жизни.              Нью-Йорк замер в ожидании удара. И удар последовал.              В 20:34 это случилось.              Сначала погас огромный экран Nasdaq. Он не просто выключился — изображение на нём подёрнулось серой рябью, зашипело, а затем превратилось в сплошное чёрное ничто. Спустя секунду та же участь постигла полукруглый дисплей Coca-Cola. Затем — экраны над магазином Disney, огромную стену рекламы H&M, экраны над Бродвеем.              Один за другим гигантские излучатели света, превращавшие ночь в день, умирали.              Таймс-сквер погрузилась в противоестественный, грязный полумрак, разбавляемый лишь тусклыми уличными фонарями и фарами замерших в мгновенной пробке машин.              Толпа выдохнула — один общий, испуганный вздох тысячи грудных клеток. Люди остановились. Сотни лиц синхронно задрали головы вверх, уставившись на мёртвые колоссы из стекла и металла. Замолчали проповедники. Замолкли зазывалы. Слышно было только то, как шуршат шины редких автомобилей по влажному асфальту и как где-то далеко надрывно воет сирена.              — Что за херня? — пробормотал кто-то в толпе.              Прошло ровно три минуты. Три минуты удушливой, звенящей тишины.              А затем экраны ожили. Все одновременно.              Но на них не было рекламы. Не было ярких цветов. На всех экранах Таймс-сквер — от крошечных дисплеев на телефонных будках до стофутовых гигантов — вспыхнула одна и та же картинка.              Прямая трансляция. В левом верхнем углу горел знакомый красный логотип CNN.              Камера была установлена неподвижно, завалившись чуть набок, словно её бросили на пол или поставили на скорую руку. В кадре была видна центральная студия новостей CNN в Нью-Йорке.              На полированном полу студии, среди перевёрнутых стульев и разбросанных листов сценариев, лежали люди. Около пятнадцати человек — операторы, режиссёры эфира, гримёры и сами ведущие. Их руки были стянуты за спинами пластиковыми стяжками. Женщина-продюсер в разорванной блузке тихо, навзрыд плакала, уткнувшись лицом в пол. Над ними стояли двое мужчин в чёрных балаклавах с автоматами АК-47.              Толпа на Таймс-сквер качнулась назад. Кто-то вскрикнул. Десятки людей рефлекторно потянулись за телефонами, но экраны смартфонов у многих горели той же самой трансляцией — сеть была перехвачена на глубинном уровне.              В этот момент к камере подошёл человек.              Он двигался неторопливо, с ленивой грацией хищника, который точно знает, что добыче бежать некуда.              На нём была ярко-оранжевая тюремная роба — свободные штаны и расстёгнутая до груди куртка, поверх которой тяжёлый армейский бронежилет. Судя по всему, бронежилет он снял с убитого охранника: на плече темнело пятно крови.              Его тело было картой насилия. Руки, шея и даже лицо были покрыты разного рода татуировками. На костяшках пальцев чернели готические буквы, на шее с левой стороны скалилась грубо выбитая пасть волка, а под левым глазом застыла татуировка в виде колючей проволоки, уходящей в волосистую часть виска. Коротко стриженная голова, острые скулы, недельная щетина и глаза — абсолютно пустые, холодные глаза социопата, не знающего жалости.              В руках он небрежно, за пистолетную рукоятку, держал Colt M4A1 Carbine с тактическим фонарем и коллиматорным прицелом. Ствол оружия был направлен в пол, но палец лежал на спусковой скобе.              Он остановился прямо перед объективом. Его лицо, увеличенное в тысячи раз, теперь смотрело на Таймс-сквер с высоты тридцати этажей. Каждая пора его кожи, каждая линия татуировок казались осязаемыми.              Мужчина наклонился к камере, поправил петличный микрофон, сорванный с одежды одного из заложников, и прикрепил его к воротнику своей робы.              Раздался короткий скрежет статики. А затем его голос — низкий, хриплый, с сильным бруклинским акцентом — заполнил площадь, транслируемый через мощные динамики рекламных систем.              — Раз, два... Слышно меня? — он криво усмехнулся, продемонстрировав желтоватые, неровные зубы. — Думаю, слышно. Отлично.              Он обвёл взглядом студию, словно оценивая проделанную работу, а затем снова посмотрел прямо в объектив. В глаза каждому, кто стоял сейчас на Таймс-сквер. Каждому, кто смотрел телевизор в своих тёплых квартирах. Хлое, замершей перед экраном. Капитану Стейси в One Police Plaza.              — Привет, Нью-Йорк, — сказал он, и его улыбка растаяла, уступив место мёртвой, давящей серьёзности. — Вы меня не знаете. Моё имя вам ничего не скажет. Для вашей системы я был просто номером. Одним из тех, кого вы заперли за решёткой и сделали вид, что нас не существует. Вы думали, что если построить стены потолще и нанять парней в серой форме покрупнее, то ваши проблемы исчезнут?              Он сделал шаг назад, поднял винтовку и ласково погладил ствольную коробку пальцем с татуировкой «HATE».              — Но стены рухнули. Ваши хвалёные тюрьмы... они оказались картонными. Мы вышли. Все мы. И те, кто сидел за кражу со взломом, и те, кто может сжечь этот город дотла.              На Таймс-сквер началась паника. Люди начали медленно пятиться, натыкаясь друг на друга. Полицейские у касс TKTS лихорадочно кричали что-то в свои рации, но помехи в эфире заглушали всё.              — Мэр говорит вам, что всё под контролем, да? — мужчина на экране тихо, хрипло рассмеялся. — Патрули на улицах? Комендантский час? Национальная гвардия? Они не спасут вас. Они не смогли спасти даже себя. Мы забрали их оружие. Мы забрали их броню. И теперь мы собираемся забрать этот город. Весь.              Он снова приблизился к камере. Теперь его лицо занимало весь кадр.              — Вы заперли нас, потому что считали нас монстрами. Что ж... пришло время показать вам, что такое настоящие монстры. Мы не хотим выкупа. Мы не хотим вести переговоры с вашим трусливым правительством. Мы хотим только одного. Справедливости... Нашей справедливости.              Он поднял свободную руку и медленно, с наслаждением провёл ладонью по воздуху, словно благословляя город.              — Жители Нью-Йорка... Слушайте меня внимательно. Мы объявляем Судную Ночь.              Он сделал паузу, давая словам упасть на город тяжёлыми свинцовыми плитами.              — Ночь, когда не будет законов. Ночь, когда полиция не приедет на вызов. Ночь, когда каждый из вас останется один на один со своими грехами... и с нами. Охота начнётся скоро.              Он наклонил голову набок, и в его глазах вспыхнул безумный, торжествующий огонёк.              — Когда именно? — он тихо, вкрадчиво прошептал. — О... я не скажу вам. Это будет сюрприз. Может быть, через час. Может быть, завтра на рассвете. А может, в ту самую секунду, когда вы решите, что опасность миновала, и закроете глаза в своей постели. Ждите. Прислушивайтесь к каждому шороху. Бойтесь темноты. Потому что мы уже близко.              Мужчина резко вскинул винтовку и направил ствол прямо в объектив камеры.              — Доброй ночи, Нью-Йорк. И пусть удача будет не на вашей стороне.              Вспышка. Экран залило ослепительно-белым шумом.              А в следующую секунду Таймс-сквер взорвалась криком.       

Продолжение следует...