Часть первая: [ПЕЧАТЬ]. Пролог

16-й год Н.В., конец сезона Юных Листьев.

Объединенные Земли Воинства, Первый специальный район, Город.

Сумеречница ставит перед собой на стол самую большую кружку, которую только смогла найти, и наполняет ее до краев настоем травы пустырника тройной крепости. До назначенного времени остается одна минута. …она это делает не потому, что верит в особенные пустырниковые свойства (говорят, что сушеный пустырник помогает расслабиться и немного смазывает остроту восприятия реальности) и даже не потому, что ищет хоть какой-нибудь способ срочно успокоить расшалившиеся нервы. Нет, это просто ее небольшая прихоть — по факту, единственная прихоть, которую она может сейчас себе позволить. И не без чувства досады, ведь три ложки молотого сорняка, залитого кипятком, явно не обещают ей райского удовольствия, а максимум могут послужить кратковременным противоядием от неудовольствия, поводов для которого в работе стало как-то уж слишком много в последнее время. По кабинету летает пчела. Где-то над столом, по которому ровным слоем разложены стопки документов, она летает и жужжит почти на ультразвуке уже где-то минут пять. А если точнее, она то жужжит, то не жужжит — садится сначала на документы, затем на стопку лежащих друг на друге раскрытых книг, затем на форменный черный китель, аккуратно висящий на спинке стула. Сумеречницу эта пчела (или оса? — она щурится и не может определить), ясное дело, порядком раздражает. …по правде говоря, ей просто хочется, чтобы кипяток имел хоть какой-нибудь вкус. Не слишком слабый, не слишком травянистый, а нормальный такой вкус… как у чая. Что-то близкое к чаю, но более доступное. Что-то такое, ради чего не придется прямо сейчас по рабочему телефону звонить в Управление сельского хозяйства и природных ресурсов. От телефонных разговоров у нее раскалывается голова. Впрочем, не меньше, чем от личных встреч. А ведь когда-то личные встречи и приватные беседы были самой важной частью ее работы, более того, самой любимой частью — сейчас же, одна мысль о том, что ей вскоре опять предстоит упражняться в риторике и (куда уж нынче без этого) подхалимстве, заставляет поморщиться. У нее болит голова от всего, что связано с общением: от заседаний, от дискуссий, от дебатов, от Советов… Впрочем, на Советы ее не приглашали уже давно. И вряд ли пригласят на следующий, если она не отчитается правильно и вовремя перед всеми, перед кем это необходимо в текущих реалиях. Самое отвратительное, что к этому докладу она никак не сможет подготовиться — от осознания данного факта голова начинает болеть еще сильнее. Сумеречница задумывается, что, может быть, ей и правда не помешает пить что-нибудь от нервов вдобавок ко всему, что прописала Листвичка для купирования ее «побочек». Нет, она вовсе не избегает рабочих обязанностей под предлогом проблем со здоровьем и даже ни капли не тяготится этими обязанностями — на нее просто давит усталость. Для такого человека, как она… нет, точнее для должности, которую она занимает уже почти пять лет, испытывать иногда усталость — вполне характерно. Усталость приходит и уходит по мере того, как складываются обстоятельства: в ее работе по определению иногда немного тяжелее, а иногда немного легче удерживать голос стальным, а тело — держащимся вертикально по двенадцать часов в сутки кряду. А вот что касается неудовольствий и недовольств, это куда более конкретные, ситуативные чувства. Сейчас, например, жгучее недовольство Сумеречницы вызывает конкретно тот факт, что сотрудница, которую она вызвала к себе в кабинет прямо к этой минуте, опаздывает. А с ним еще другой факт: даже несмотря на то, что та так нагло опаздывает, она сама едва нашла время, чтобы заварить себе чертов пустырник в перерыве между важными встречами. Заглушить им нарастающее в груди раздражение… Ах да, пчела. Сумеречница хмурится и, к своему же собственному смятению, впервые за минувшие пять минут задается вопросом, а откуда живая пчела вообще могла бы взяться в ее кабинете. Ведь, во-первых, кабинет этот находится в бункере в десяти метрах под землей и поэтому защищен от любых вторжений извне несколькими слоями стали и бетона, а во-вторых… ничего в голову не приходит, но «во-первых» как будто уже достаточно. Разумеется, если где-то прямо в штабе вдруг завелся рассадник летающих насекомых, то одно из них способно, с низкой долей вероятности, добраться и до ее кабинета — но с чего бы ему завестись, еще раз, под землей? Пчелам, чтобы жить, нужны цветы и солнце, да и осам… Интересно, кстати, а чем питаются осы? — Должно быть, это какой-то эксперимент Техотряда?.. — Сумеречница размышляет вслух и благодаря этому вспоминает, что должна смочить горло. Она делает глоток горького настоя. — Чем там в последнее время занята Невидимка со своими людьми?.. Настой оказывается даже слишком горьким. Сумеречница допускает, что у нее еще есть время на то, чтобы открыть нижний ящик комода, стоящего в углу кабинета, достать оттуда банку с медом, бросить пару ложек сладкой массы в кипяток, а затем успеть спрятать ее до того, как входная дверь распахнется. Она приступает к выполнению задуманного незамедлительно, но слишком спешит и, откручивая с банки крышку, по неосторожности пачкает об нее ладонь. Кожа между указательным и средним пальцами начинает слипаться — женщина бросает в воздух проклятие, а ее испачканная рука едва ли не тянется к штанам, но усилием воли Сумеречница все же останавливает ее. Она вспоминает, что где-то на столе у нее должен быть чистый платок. Она слишком резко и слишком нетерпеливо срывается с места. Банка, по-прежнему открытая, остается стоять на комоде. Платок лежит где-то под документами, которые разгребать одной рукой выходит, мягко говоря, неэффективно. Пока она это делает, не переставая браниться, на краю стола внезапно начинает звонить внутренний телефон. Увидев на экране код вызывающего аппарата, Сумеречница бросает поиски и хватает трубку почти хищно, заревев в нее не то со злобой, не то с недобрым восторгом: — Звездолом тебя дери, Листвичка! Ну надо же, звонит, как ни в чем не бывало! Я пять минут уже жду — и где?! — Она посылает по проводам такое неистовое и правдивое негодование, что сама уже почти верит, что эти пять минут решают судьбу всего мира. — Где носит твою подчиненную?! — Я отправила ее к тебе минуту назад. — Листвичка, чего и стоило от нее ожидать, никак не выдает своих эмоций голосом, но лицо у нее, надо полагать, все же перекосилось. — Звоню, чтобы принести извинения и взять на себя ответственность. Я задержала сотрудницу 11-48 по рабочему поручению, так что не рявкай на нее за опоздание. — Не рявкай… Ха, — захотев было отчитать Листвичку за выбор слов, Сумеречница все-таки передумывает: — рявкать я мало на кого себе позволяю, ты же знаешь. — Уж насколько я знаю твои критерии, она под них как раз-таки попадает. — Ее лицо, вероятно, снова кривится, но теперь уже от совсем другой эмоции. Ох, а Листвичка сегодня удивительно остра на язык. — Мало кто, кроме тебя, так хорошо под них… Сумеречница осекается. Что это с ней сегодня?.. Да, это правда, что с Листвичкой она может позволить себе вот так разговаривать, даже по рабочему телефону — но зачем, зачем же сейчас, когда у нее открытая банка с медом на комоде и по-прежнему липкая рука, а сотрудница 11-48, как Сумеречнице прекрасно известно, не позволит себе промедлений и прибудет сюда самое большее минуты через полторы?.. — Хрен с вами. — Она почти плюет в трубку и бросает ее мимо рычага телефонного аппарата. Что ж, она должна признать, что с ней не совсем все в порядке. Она должна признать, что с ней не совсем все в порядке уже какое-то время и усталость тут играет не самую главную роль. Кабинет слегка плывет перед глазами, а из-под стола раздаются звуки, как будто кто-то очень громко дышит. Не сейчас. Сумеречница трясет головой и нарочно громко откашливается. Да уж, пустырником такое явно не заглушить, но смочить горло, тем не менее, все еще необходимо. Удерживать голос стальным, а тело — вертикальным будет вполне достаточно. Ее сегодняшнее решение может, в конечном итоге, ничего и не значить. Ее заключение и связанная с этим ставка на будущее могли родиться из помутнения, как много всякого другого рождалось в ее жизни. Сумеречница неожиданно вспоминает о Ветерке. И задумывается о том, как же все-таки хорошо, что ее сын больше не в Первом Городе. Если она ни в чем не ошибается, то лучше ему — как и всем здравомыслящим людям — впредь держаться от столицы как можно дальше. Оставаться здесь стоит либо тем, кому уже нечего терять, либо тем, кто боится потерять слишком много. К какой же из категорий, интересно, относится она сама? …с этими мыслями Сумеречница подходит к комоду и, не глядя, кладет две ложки меда в свой настой. Минуты, оставшейся до того, «как будет решаться судьба мира», ей хватает ровно на то, чтобы навинтить крышку на банку, вернуть ее на место, закрыть дверцу комода, а затем вернуться в свое кресло во главе огромного дубового стола перед кипой документов и поднести кружку к губам. Когда Сумеречница делает первый глоток, она уже слышит топот в коридоре. А следом происходит сразу несколько вещей. Дверь распахивается без стука. Сумеречница ощущает во рту что-то, что не похоже на листик, на веточку или что там еще могло случайно попасть в кружку из пачки с сушеными травами. Между ее зубов оказывается что-то маленькое, мягкое… Сумеречница внезапно осознает, что она больше не слышит жужжания пчелы. — Прошу простить меня за опоздание! — Черноволосая девушка с красным от напряжения лицом выпаливает эти слова с порога и только затем, уже захлопнув за собой дверь, отработанным жестом прикладывает правую руку к знаку отличия на плече. — Младшая воительница Остролистая, номер 000-64-1148, прибыла по вашему распоряжению. Сумеречница смотрит прямо на нее через весь кабинет с объективно тупым выражением лица, но в то же время осознает, что со стороны, особенно в глазах ожидающей выговора Остролистой, это выражение воспринимается жестким и, наверное, даже суровым. Она медленно кивает, как бы давая понять, что извинение принято, но по факту использует эту секунду, чтобы подавить рвотный позыв. В голове мечутся мысли: «Пчела села на край банки и увязла в меду?.. Я не глядя положила себе дохлое насекомое в настой?» — Главный супервайзер попросила меня оказать ей помощь в плановой проверке Портала. — Заметив, что тишина не прекращается, Остролистая видимо решает, что ей дают время на то, чтобы объясниться: — На прошлой неделе НИП проводило его перенастройку в соответствии с оговоренными ранее стандартами. На завтрашний день запланирован запуск, а перед этим… — ей приходится призадуматься, чтобы произнести следующее слово в должном официозе: — …предписывается провести ряд установленных испытаний для исключения возможных… гхм… рисков. Сумеречница выдерживает последние секунды паузы. Пока Остролистая мучительно подбирает слова, она сглатывает все то, что оставалось у нее во рту, что бы там все-таки ни было, и вновь задумывается о судьбе мира. — Да. Разумеется, я знаю про проверку. — Где-то в ее мозгу щелкает переключатель. С этого момента усталость и недовольства больше не влияют на нее. — Да и Листвичка мне только что позвонила, чтобы предупредить. Сумеречница одергивает себя, ведь она не должна опускать должность главного супервайзера лаборатории в разговоре с младшей по званию, почти досадливо морщится — но в итоге глотает свои эмоции так же, как сглотнула предполагаемое дохлое насекомое, так, что ни один мускул на ее лице не дрогает. Хорошо, вот с этого момента. — Садись. — Сумеречница кивает на неопределенное место где-то перед собой. Ее массивный стол из темного, почти даже черного, дуба сложен из двух столешниц и имеет Т-образную форму. Кресло, в котором она сидит, вытянув позвоночник и сложив перед собой руки, находится на середине более короткой столешницы, то есть, верхней планки этой условной «Т» — вся короткая столешница, таким образом, находится исключительно в ее распоряжении; вдоль длинной же столешницы расставлены три металлических стула, предназначенные для гостей кабинета. Два стула стоят к ней боком и направлены друг на друга: садящиеся на них собеседники вынуждены при разговоре немного разворачивать корпус, открывая взгляду Сумеречницы ближнее к ней бедро и руку, которую иначе было бы легко спрятать под столом. Третий стул установлен на торце — ровно напротив нее, но на расстоянии почти в два метра. Остролистая помечает взглядом каждый из трех стульев поочередно, после чего возвращает его к креслу Сумеречницы — лицо ее выглядит озадаченным. Такая «схема рассадки» может казаться странной, особенно если учесть тот факт, что Сумеречница вообще редко приглашает к себе в кабинет более одного человека за раз — но вид и планировку этого кабинета разрабатывали изначально не для нее. Конечно, все эти неудобства для посаженных на стулья и легкость обзора для того, кто наделен властью развалиться в кресле, отвечает соображениям безопасности (у предшественника Сумеречницы, заказавшего этот стол, как она знала, хватало причин опасаться за свою жизнь). Ее саму паранойя пока что не одолевала, и все же она нашла идею по-своему занятной, так что не стала ничего менять, когда заполучила эту самую власть вместе с креслом. Все еще сохраняя в лице почти полную неподвижность и продолжая смотреть скорее на дверь, чем на Остролистую, она с интересом ждет, какое та займет место и в какой манере, потому что благодаря одному этому наблюдению она, как правило, может сложить процентов на шестьдесят психологический портрет собеседника еще до того, как им будет произнесено первое слово. Остролистая по-прежнему медлит: она бросает пару взглядов на Сумеречницу, ища некого подтверждения, как бы пытаясь выведать, есть ли у этой загадки правильный ответ; но правильного ответа нет и продолжать стоять дольше десяти секунд после того, как тебе явно сказали сесть — это явно неправильно, поэтому она поступает, наверное, отчасти, бездумно, но в общем-то, именно так, как Сумеречница от нее ожидает, ведь Сумеречница знает Остролистую уже очень давно — психологический портрет этой сотрудницы в ее голове составлен, пожалуй, на сто шестьдесят процентов, а то и еще полнее. Наконец собравшись с мыслями, Остролистая берет один из стульев, стоящих к Сумеречнице боком, решительно поворачивает его к ней передом и ставит на угол в том месте, где сходятся перпендикулярно две части стола. Она уверенно садится, а затем складывает руки на ее короткую столешницу; так не делают даже чертовы начальники из профильных Комитетов, а эта шестнадцатилетняя девка, усвоившая принципы Воинского Закона раньше, чем общественные нормы — вот так просто. Листвичка была не права, когда вдруг сказала, что Остролистая хорошо подходит под критерии людей, на которых Сумеречнице свойственно рявкать. С чего вообще она это взяла? Если с такими людьми, как эта чертовка, общаться криками, ты ничего не добьешься, а лишь заденешь их хрупкое эго. Впрочем, неважно, какое поведение демонстрирует сотрудник — важно только то, что оно предсказуемо. Пока действие удается предсказать, оно по-своему верно, а значит никак не может являться существенным нарушением правил. — «Портал», — это то, что Сумеречница произносит, выдержав паузу и так и не дав Остролистой понять, сколько очков та заработала своей выходкой со стулом. — Я только что услышала от тебя слово «портал». Нет нужды в том, чтобы отчитывать Остролистую за что-либо, даже за ее опоздание. Но вот так сходу перейти к сути дела, на неподготовленной почве объявить, почему она вызвала ту к себе в кабинет средь бела дня, Сумеречница не может. Любая важная коммуникация требует соответствующей «настройки» собеседника. Как бы ни поджимало время, Сумеречница не начнет говорить о сути, пока не увидит во взгляде напротив подходящее к случаю выражение. — А… да? — Остролистая распознает упрек в свою сторону, но не может распознать проблему, и поэтому позволяет себе растеряться. Впрочем, до нее быстро доходит, так что прежде чем Сумеречница успевает еще что-то вставить, она спешно добавляет: — Да. Я так сказала. Прошу меня извинить. Следовало использовать официальное название, зафиксированное в документах: «Устройство контролируемого перемещения сознания, модификация вторая: "Лунное озеро"». Выражение ее глаз практически не меняется: она легко поправилась, почти не испытав стыда за свою оговорку, как машина, которой перенастроили алгоритм, и он сработал лишь со второго раза. Сумеречница медленно кивает, но не в знак удовлетворения, а скорее от задумчивости. Она не сомневается, что может приказать Остролистой впредь всякий раз, говоря о Листвичкином детище, проговаривать полностью все восемь слов, и та будет это делать, даже когда она не будет слышать. Кстати. — А главный супервайзер Листвичка… тоже говорит «портал»? — На мгновение Сумеречнице кажется, что она задает этот вопрос из искреннего любопытства. — Я хочу сказать, она все-таки ученая, да еще и ответственная за весь проект. Прописывает его длиннющее название во всех бумагах… Но обращаясь к подчиненным, неужели она также позволяет себе использовать обывательский вариант? Поддавшись на провокацию, Остролистая вновь занимается своим любимым: поиском правильного ответа. Но, как и в задачке со стулом, даже если бы Сумеречница не следила за своим выражением лица и позволяла другим прочитывать на нем ее желания и ожидания, если бы хоть когда-нибудь давала собеседникам подсказки — та бы все равно ничего не поняла, потому что решения не было, а было лишь пространство вариантов. Какие-то варианты приведут к тому, что эта тема быстро свернется, а какие-то наоборот — заставят Сумеречницу ее продолжать. Вот и все. Учитывая то, сколько она уже служит в организации, Остролистой следовало бы понимать, что вопросы, которые требуют единственного ответа, Сумеречница задает совершенно другим тоном. — Я не в праве выносить оценочные суждения, а также предоставлять заслуживающие доверия свидетельства о человеке старше меня по званию, особенно если этот человек является моим… на настоящий момент уже бывшим, но все же наставником. — Когда ответа нет в глазах начальства, Остролистая ожидаемо ищет его в заученных наизусть регламентах. — Но… если обобщить опыт моих исключительно субъективных наблюдений, думаю, главный супервайзер использует разные термины в зависимости от ситуации. — Мне греет душу, что хоть кто-то из молодежи в наше время знает и чтит воинские уставы... Однако то, что ты сейчас мне сказала про свидетельства, — это выдержка из закона о проведении процедуры воинского суда. — Сумеречница улыбается покровительственно, пронаблюдав, как Остролистая разом сконфузилась. Выражение ее глаз наконец переменилось. — Я не собираюсь отправлять ценнейшего исследователя нашей лаборатории под трибунал за некорректную терминологию, даже если она называет «Лунное озеро» дыркой в полу или вонючим магическим болотом. Это просто мое любопытство, не более того. «И если б вы только знали, какими несуразными словами недоумки в штабе Звездоцапа описывают наши технологии…» — шальная мысль. Сейчас совершенно не нужная. — Ладно, к делу. — Теперь, когда прежде прямой взгляд Остролистой съехал вниз на сложенные перед ней руки и оттого вся поза стала выглядеть куда более напряженной, Сумеречница решает, что почва подготовлена: — Разумеется, я тебя вызвала сюда не с целью сбора данных для лингвистического анализа. Если ты помнишь… то это второй раз за все время твоей службы, когда я вызываю тебя в свой кабинет. «Если ты помнишь» — здесь не смысловое, а эмоциональное дополнение. Остролистая просто не может не помнить: первый раз был в начале этого сезона, ровно сорок дней назад, и на протяжении всей беседы девчонка выглядела настолько бледной, что, казалось, ее вот-вот стошнит. Надо признать, что Остролистая хорошо поработала с тех пор над самообладанием. Она настроилась на их встречу лучше. Она училась. Она казалась и все больше кажется готовой принять на себя все те ожидания и обязательства, которые Сумеречница намерена возложить на нее. — Сегодня ты получишь свое первое задание, как член Особого Оперативного Отряда Бастет. В том, чтобы произнести полное название подразделения, выделяя первую букву каждого слова, есть определенная доля пафоса — эта напускная торжественность заставляет лицо девушки просветлеть. Остролистая формально служит в организации вот уже пять или шесть лет, но фактически большую часть этого времени она воспринималась здесь всеми, включая Сумеречницу, не как самостоятельный сотрудник, а как «приложение» к Листвичке — прямо выражаясь, проект, объект наблюдения и манипуляций ведущей ученой, исполнявшей роль ее наставницы. И лишь в то мгновение сорок дней назад, когда Сумеречница вдруг (к огромному удивлению всех, включая Листвичку) провозгласила, что Остролистая отныне получает воинское звание и становится членом Особого отряда, та обрела субъектность. Настоящую личность. Да, Листвичка все еще фактически исполняет функцию надзора над ней, но по бумагам теперь именно Сумеречница является ее непосредственной командующей — лицом, уполномоченным отдавать ей приказы, той, перед кем Остролистая обязана отчитываться вперед Листвички. А в будущем может быть и так, чтобы вообще исключить Листвичку из уравнения. — Есть идеи, что это может быть?.. — Из груды бумаг Сумеречница извлекает тонкий белый конверт размером со стандартный листок бумаги: в отличие от других конвертов, пестреющих росписями и печатями, на нем стоит лишь едва заметная пометка простым карандашом. Ее голос звучит с насмешкой, не свойственной ее обычному тону: — Можешь не отвечать, у тебя на лице все написано. Взгляд Остролистой замирает в одной точке: за ним бешено мечутся мысли — девушка моргает, как будто смутившись, но не от слов Сумеречницы, а от той картины, которую, вероятно, только что выдало ее сознание. Мечты Остролистой о ее будущем, без сомнения, должны быть абсолютно грандиозны и бессовестны. Сумеречница протягивает ей конверт — неспособная подавить импульс, созданный яркими видениями у себя в голове, та сразу же вцепляется в него с такой силой, что умудряется немного помять край. Сущность этого импульса — предвкушение и испуг: ее пальцы подрагивают, пока она пытается аккуратно отклеить бумажный клапан, а затем достать содержимое конверта. В ее руках оказывается три стандартных белых листа: один с отпечатанным текстом и два — с написанным от руки. Здесь она на секунду останавливает себя, смотрит на неподвижную Сумеречницу, делает один глубокий вдох — наконец, ее взгляд падает на первый лист. Темные густые брови озадаченно приподнимаются. — Как ты можешь догадаться, это распечатка из Реестра. — Сумеречница тянется к Остролистой и зажимает оставшиеся два листа пальцами левой руки, из-за чего та рефлекторно отпускает их позволяет им опуститься на стол. — Информация на второй и третьей странице строго конфиденциальна, ты ознакомишься с ней не здесь. Где и каким образом, я скажу позже. А пока просмотри только первую. Первая страница целиком занята личным делом некой девушки: досье представлено точно в таком виде, в котором оно отображается, если выполнить поиск в Реестре через информационный терминал. Как она и сказала, это просто распечатка из виртуальной базы данных, без дополнительных пометок и комментариев. У Сумеречницы в кабинете, конечно же, стоит терминал, и она могла бы показать все то же самое на экране, но, во-первых, тогда им обеим пришлось бы вставать из-за стола, а во-вторых, ей было попросту удобнее добавить распечатку как приложение к более чувствительной информации, записанной от руки. Ну и наконец, опять же, все эти манипуляции с конвертом создают атмосферу церемониальности, а значит — важности. Именно с таким выражением лица, которое целиком отражает осознание всей важности момента, Остролистая пробегает по личному делу глазами сверху вниз:

<< Фотография девушки по грудь, в анфас, поза согласно регламенту; у девушки русые с пепельным оттенком волосы ниже плеч и голубые глаза; выражение лица — нейтральное, как того, опять же, требует регламент фото для личного дела >>

Номер в Реестре: 100-57-1853. Показатель преданности: 93. Имя: Пеплогривка. Пол: женский. Место регистрации: Первый специальный район, Город. Разрешение на выезд: нет. Дата рождения: -1 год С.В., 46-й день сезона Падающих Листьев (17 лет). Место рождения: Третий специальный район, гор. Равин. Статус: ученица общеподготовительной школы. Место учебы: Общеподготовительная школа № [0] (Адрес: Первый специальный район, Город, блок-1, квартал №3, д. 8). Сумеречница замечает, что взгляд Остролистой чрезмерно задерживается на строчке с указанием места учебы — трудно сказать с уверенностью, по какой причине. Может быть, она прямо по ходу пытается построить в голове карту местности и понять, где находится здание. А может, все дело в том, что концепт «общеподготовительной школы» для Остролистой мало понятен и ей требуется некоторое время, чтобы мозг выдал внятные ассоциации. «Что ж, ты заполнишь этот пробел в своей картине мира уже очень скоро». Ниже приведена информация о родителях и других близких родственниках обозначенной жительницы Объединенных Земель, а также список всех когда-либо выданных ей справок и разрешений — все это Остролистая просматривает бегло. И тогда Сумеречница спрашивает: — В этом личном деле, есть ли что-нибудь, что показалось тебе заслуживающим внимания? — она говорит тем самым тоном, предназначенным для вопросов, на которые можно и нужно давать вполне конкретный, единственно верный ответ. Но на этот раз вместо того, чтобы посмотреть на нее, Остролистая не отрывает глаз от листа. Ее взгляд не возвращается к тщательно изученной строке «место учебы», а еще раз быстро пробегает по тому, что написано ниже. — Оба ее родителя — сотрудники Института, работают на кафедре прогрессивных технологий, — она говорит уверенно, почти без вопросительной интонации на конце. — И что? — Это серьезные должности. Извините, я не понимаю, на что вы намекаете. — К Остролистой как будто вдруг возвращается та странная механическая уверенность, на которую Сумеречница обращала внимание в начале разговора. — Если вы спрашиваете, привлекает ли что-то лично мое внимание среди информации об этой девушке, то ответ будет — у ее родителей высокий социальный статус. Если она на данный момент все еще учится в школе, то должна жить с родителями… поэтому в моих глазах это наблюдение имеет смысл. — Взгляни еще раз на номер школы. — Сумеречница хмурит лоб, ее интонация становится недовольной и при этом слегка недоумевающей. А когда она понимает, что Остролистой и это совсем ничего не дало, вдруг осознает, что другого и не следует ждать от человека, выросшего в лаборатории. — Если ты и правда никогда о ней не слышала, то нет смысла тебя стыдить… Но да мрак с ним, подумай логически: дали бы обычной школе номер «0»? Сумеречница чувствует, как изнутри: то ли в груди, то ли в районе солнечного сплетения — ее вдруг что-то колет. Пока не осознанное разумом, где-то в глубинах ее нутра зарождается тревожное нетерпение. К счастью, Остролистая задумывается ненадолго — ей почти мгновенно удается сообразить удачную аналогию. Должно быть, растущее раздражение Сумеречницы подстегивает ее. — Я могу предположить, что здесь так же, как в административном делении наших Земель: есть специальные районы с Первого по Четвертый, а есть «Нулевая зона» — территория без номера… Сущность, не вписывающаяся в общий ряд. Иначе говоря, эта школа — особенная, Не такая, как все остальные. — Школа №0 — учебное заведение, учрежденное по специальному указу Звездоцапа. Должна сказать, что по факту, если оно чем и отличается от прочих, так это тем, что там у всех без исключения учеников родители занимают высокие должности в структуре Воинства. — Сумеречница недовольно щурит взгляд. — Ты вообще общаешься с другими сотрудниками?.. Многие твои товарищи либо ходили, либо ходят туда, либо водят туда своих детей. — Прошу простить мою необразованность. Я обязуюсь приложить все усилия для того, чтобы заполнить очевидные пробелы в своих знаниях о мире. Тревожное нетерпение вдруг становится паническим. Сколько у нее еще времени?.. Сколько времени уже прошло? Надо было бы уже заканчивать, а ведь она до сих пор не дошла и до сути. Впервые за весь разговор Сумеречница вспоминает о чувстве противной медовой липкости между указательным и средним пальцем правой руки, которую неподвижно держит перед собой на столе. — Она учится в школе, а значит живет с родителями, — Остролистая вдруг повторяет то, что уже упоминала ранее. Ее лицо светлеет. Она делает второе предположение и снова промахивается: — При этом ей семнадцать. По закону сейчас все выпускаются из школы в шестнадцать лет, разве нет? — Это не такое уж необыкновенное дело, — бросает Сумеречница почти нетерпеливо, поднимая взгляд от стола. — В списке приложенных документов есть особое разрешение на продление учебы. Если бы личное дело было открыто на терминале, Остролистая могла бы просмотреть разрешение и узнать основание для его выдачи нажатием на ссылку. Но так как перед ней распечатка, ей остается лишь уставиться взглядом на название указанного документа. — Младшая воительница Остролистая, вспомни, кто мы. Вспомни, какие вопросы мы тут решаем и какими делами занимается наша организация. Затем посмотри туда же, куда смотрела до этого. И скажи мне то, что я хочу услышать. Почти отчаявшись, Сумеречница сужает взгляд. Ее сердце ускоряет ритм. А может ли быть так, что Остролистая не знает даже об этом? Не поспешила ли она, решив выпустить ту в большой мир вот так, без должной подготовки, без полного экскурса во все тонкости его социального устройства, политики, истории? — Ее дата рождения, — вдруг выговаривает девушка, и Сумеречница облегченно выдыхает. — Она ведь совпадает с датой… — Да, все верно. — Она делает жест левой рукой, приказывающий той замолчать. — Держи этот факт в голове, пока выполняешь свое особое задание — это все, что мне нужно. Сумеречница складывает ладони вместе, игнорируя липкость, и колющее ощущение в глубинах нутра тут же отступает. Ничего непредвиденного прямо сейчас не происходит и время вовсе не поджимает — это обман ощущений, продиктованный закрепившейся за многие годы привычкой все важные разговоры заканчивать за три минуты. Сейчас, безусловно, важный — но не такой разговор. — Девушка, с чьим личным делом ты только что ознакомилась, по нашим подозрениям, является внезаконным медиумом, — произносит Сумеречница ровным, деловым тоном. Этим тоном она маскирует ложь, ведь нет никаких «их». Эта авантюра — ее личная инициатива от начала и до конца. — Вся информация о ней у тебя на руках. А твоя непосредственная миссия заключается в том, чтобы оценить ее потенциал и, если полученная оценка будет соответствовать известным критериям, завербовать в Бастет. Она делает паузу, и Остролистая либо чувствует незаконченность высказывания, либо хочет верить в наличие какого-нибудь подвоха, поэтому не отзывается мгновенным «принято», «вас поняла» ну или, по меньшей мере, «будут ли дополнительные инструкции?» — если считывать по глазам, то открой она сейчас рот, у нее бы скорее вырвалось: «И это все?..» или что-то в таком духе. Разумеется, ей хватает мозгов, чтобы удержать губы сомкнутыми. Но не хватает контроля, чтобы удержать проступившее на лице отчетливым мазком разочарование. — Я знаю, что в твоей голове «миссия сотрудника Особого Оперативного Отряда» выглядит совсем иначе. Чувствуешь себя обманутой, я права? На лице Остролистой быстро сменяется несколько разных эмоций. Сумеречнице необязательно быть насколько прямолинейной, но то ли часть нее все-таки не может сбросить наваждение о необходимости поторапливаться, то ли она неосознанно вводит в работу сценарий, по которому каждая ее фраза должна влезать собеседнику в душу. Она так часто говорит сценариями, что ей не нужно в это вдумываться — язык двигается сам по себе. — Я… не оспариваю порученных мне миссий, — выдавливает Остролистая, наконец, вернув лицу нейтральное, даже слегка суровое выражение. Но уже слишком поздно. — Ты все поймешь, когда прочтешь оставшиеся два листа. — Сумеречница кивает на стол. — Когда выйдешь отсюда, запрись одна в каком-нибудь кабинете и прочти их от начала до конца несколько раз. Можешь сделать зашифрованные пометки в личном блокноте, но лучше запомни все наизусть. После этого сразу сожги листы. Она вдруг ударяет указательным пальцем левой руки по столу, как будто давит невидимого таракана. Или пчелу. Брови Остролистой чуть-чуть приподнимаются, но она тут же возвращает их назад. Глаза внимательно следят за рукой. — Тебе может показаться, что информация на листах не важна. — Палец совершает круговое движение, не отрываясь от столешницы. — Не позволяй этим мыслям ослабить твою бдительность. Я написала кое-какие факты на этой бумаге своей собственной рукой. Убедись, что никому другому они не станут известны, вне зависимости от того, насколько серьезными они кажутся тебе самой. Свое знание этих фактов можешь использовать как посчитаешь нужным. Сумеречница не уверена, правда это или ложь. Про важность. По правде говоря, она и сама не знает, важны эти факты или нет — просто ей показалось уместным записать их вместе со всеми прочими инструкциями. Но для чего же: чтобы облегчить Остролистой работу или, может, наоборот запутать ее? — Я даю тебе срок в две недели, — говоря так, она подразумевает, что Остролистая хотя бы попытается справиться за одну. — Учти, что меня интересует только целевой результат: жительница… — Сумеречница хочет назвать ее номер, но с изумлением понимает, что забыла его. Ее контроль над собственным сознанием, как ни силься сохранять внутри жесткий стержень, начинает ослабевать. — …указанная жительница в моем кабинете, а вместе с ней — подробный отчет о оправданности моих… то есть, подозрений организации. О промежуточных результатах вербовки можешь сообщать Листвичке — все-таки, ей стоит знать о том, чем ты занимаешься. Посвящать в детали ее не нужно, впрочем, зная ее, она вряд ли станет расспрашивать. Ну вот и все. На этом правда стоит закончить. Выпроводить Остролистую с наилучшими надеждами, а потом принять препарат, прописанный Листвичкой. И не пытаться сегодня больше ничего делать по работе. Так будет лучше. Как бы ни было это досадно, она должна взглянуть правде в глаза и принять удручающую реальность. Она слишком устала, как человек, и она неизлечимо выгорела, как… — Позвольте вопрос. — Остролистая, кажется, наоборот возвращает себе полный контроль над собственными чувствами и реакциями. Она вырывает Сумеречницу из оцепенения, похожего на начало транса. — Может ли случиться такое, что «подозрения организации» не оправдаются? Сумеречница мучительно хмурит лоб. — Вероятность этого очень мала. — Она кивает, больше сама себе: такая вероятность ей и нравится, и не нравится одновременно. Наличие этой вероятности напрягает. — Как бы то ни было, даже в этом случае твоя цель не меняется. Вне зависимости от того, что ты выяснишь, приведи… эту Пеплогривку сюда. Желательно, не против ее воли — но смотри по ситуации. Про это еще есть в инструкциях. Случай особый. Уж особеннее просто некуда. По крайней мере, Сумеречнице так кажется — но, может быть, ей так кажется лишь на контрасте со всеми другими случаями? Может, дело в том, что те пять лет, которые она просиживает в этом кресле, проходили для организации до ужаса ординарно? Будто по заветам Предков, согласно оставленной еще самими Основателями методичке?.. Интересно, проходилось ли человеку, сидевшему в этом кресле до нее, и людям, сидящим еще раньше в других креслах, но с теми же отличительными знаками на груди и погонах, принимать вызовы, подобные этому? — Я могу идти? — Остролистая давно встала, но оказалось, что она все еще стоит у стола и смотрит на нее. — Да, иди. — Сумеречница машет рукой на дверь. Когда она уже видит лишь спину девушки, что-то дёргает ее добавить: — Убедись, что тщательно изучишь сведения о школе №0, прежде чем проникать туда! Та отвечает ей по форме и, наконец, покидает кабинет. Последняя мысль Сумеречницы про Остролистую за этот день — о том, что та очень напоминает ей кого-то. В голове снова вдруг всплывает образ Ветерка, и это как-то странно, ведь внешне они совсем не похожи. Их роднит только цвет волос, может быть, форма носа и то, что они оба познали слишком рано, какого это — остаться без матери. Сентиментальная… мысль. Сумеречница берется за телефон, не до конца осознавая, что делает. Эта идея приходит к ней до того, как она вновь вспоминает про свою липкую руку (хотя к этому моменту мед уже подсох и образовал на коже пленку), но неразрывно с ней связана. Если она сейчас этого не сделает, то потом, наверное, забудет. Препарат Листвички ужас какой горький: если впредь ей придётся пить его чаще, да еще и запивая пустырником, ее жизнь вообще лишится всяческих удовольствий. — Добрый день. Это приемная Управления сельского хозяйства и ресурсов? — На том конце трубку снимают почти сразу, девушка-секретарь говорит: «Да. Чем могу помочь?», и слова срываются с языка сами собой: — Мое имя Сумеречница, номер... А впрочем, просто передайте Одноусу мое имя, он поймет, о ком речь. Скажите, что у меня есть дело к нему. Пусть позвонит, когда будет свободен. Не дожидаясь ответа, Сумеречница кладет трубку. Если в текущих реалиях ей нужно оказаться перед кем-то в долгу, чтобы хотя бы раз в день пить не пустырник, а чай или какое благородное растение там выдают за него в этом году — то так тому и быть. Она вытерпит еще одни переговоры с настоящим человеком. Как только кабинет погружается в тишину, Сумеречница вновь начинает слышать жужжание пчелы. Но теперь она понимает, что, скорее всего, сама ее придумала, как и звуки чьего-то тяжелого дыхания под столом. Все что угодно, лишь бы не было тихо. Все что угодно, чтобы не шагнуть в своем сознании за Границу. Уже практически смирившись с этим, она закрывает глаза. Судьба мира... Все-таки, это смешно. Ей хочется верить, что она просто бредит. Пусть уж лучше окажется так, что она бредит все последние… даже не пять, а пятнадцать лет. Пусть кто-нибудь скажет ей, что сознание жестоко обманывает ее того самого дня, как она услышала слово «Бастет». Для нее это, конечно, будет значить дорогу в комнату с мягкими стенами, но для всего остального мира — возможность вздохнуть с облегчением. Ведь если судьба мира решалась именно сейчас и благодаря ей, можно предположить, что его ожидает весьма незавидное будущее.