Глава 1-1: Встреча

Утром, в солнечный день годовщины Объединения Земель, Пеплогривка получает очередное письмо с отказом. В рабочем кабинете матери, как обычно, пахнет пылью и свежезаваренным отваром чабреца. Солнечные лучи просачиваются сквозь занавески, рисуя на стенах, на полу и на маленьком скомканном листке у нее в руке узор из золотых полосок. Достаточно прочесть первые несколько слов, чтобы понять, что дальше читать нет смысла: снова неудача, все такой же однозначный отказ. Или, может, не такой же, а какой-нибудь другой, мотивированный совсем иными причинами — ведь письмо длиннее аж на треть, чем то, которое она получила четыре недели назад, в ответ на свою первую заявку. Но это все еще абсолютно точно отказ, так что детали не имеют значения. Из-за чего конкретно ей отказали, как именно объяснили свое теперь уже точно окончательное решение, она прочтет потом, когда успокоится — а сейчас ей хочется лишь засунуть листок куда подальше, убрать его с глаз долой. Все же не стоило, наверное, открывать письмо прямо сразу в кабинете — надо было сдержаться и подождать. Взять его с собой в школу. Оставить на вечер. А теперь… из-за ее нетерпеливости такой светлый день безнадежно испорчен. …мать смотрит на нее из дверного проема со смесью сострадания и усталости. Вероятно, Медуница правда жалеет ее и правда очень устала. В это же время Бурый чем-то гремит в коридоре, делая вид, будто он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит, и Пеплогривка не знает, чье поведение бесит ее сильнее. Вообще, наверное, ее же собственное: глупо было надеяться на что-то, а еще глупее — теперь расстраиваться, получив ожидаемый результат. Выдержав уместную паузу, Медуница прерывает молчание: — Прости, милая. — Она делает несколько шагов в ее сторону, но все же не спешит полностью сокращать разделяющее их расстояние. — Я же предупреждала тебя: вероятность, что они пересмотрят решение, крайне мала. Обычно если они не хотят принимать какого-то ученика, то их не убедить ничем, и даже деньги ничего не решают. У них свои особые критерии… Я это объясняла, но ты все равно настояла на том, чтобы попробовать ещё раз. — Критерии, — тупо повторяет Пеплогривка. — Хм… знать бы именно, по каким критериям я пролетела. Что же именно со мной не так? — Не говори глупостей. — Медуница хмурится, и ее мягкий сочувствующий взгляд вдруг становится нахмуренным и сердитым. — То, что в данный момент ты не подходишь под чьи-то чужие требования, не делает тебя неправильной или неполноценной. У каждого свой путь и свои возможности в твоем возрасте… — Но Медобока и Маковка!.. — Довольно. Это мы уже обсуждали. — Судя по всему, Медуница действительно раздражается и даже не пытается это скрыть. После первого отказа они беседовали почти два часа, та беседа была вполне обстоятельной и спокойной. Но во второй раз объяснять, почему, по ее мнению, младшие сестры Пеплогривки прошли отбор в престижную школу-интернат, а она — нет, Медуница не собирается. Значит, вероятно, Пеплогривка останется при своем мнении. Она молча складывает листок втрое и сует его в карман куртки. Еще пару минут назад она опаздывала в школу и, одевшись второпях, уже собиралась выйти из дома, как вдруг увидела через приоткрытую дверь на столе в кабинете Медуницы конверт с сургучной печатью. Она сразу же подумала: кто еще мог прислать им настолько помпезно оформленное письмо и откуда, если не из той самой помпезной школы?.. — вообще-то, наверное, это мог быть много кто еще, учитывая характер работы ее родителей. Но она все-таки не ошиблась. Не думая дважды, она ринулась в кабинет и тут же вскрыла письмо, успев в итоге бросить взгляд на его первые строки еще до того, как Медуница ее услышала и попыталась остановить. — По крайней мере, вы могли бы рассказать мне про письмо сразу, как его получили. — Пеплогривка чувствует, что ей необходимо хоть как-то выплеснуть свое расстройство. Если бы в конверте был не отказ, а уведомление о зачислении, то она бы уже сжимала мать в объятиях и даже не упомянула о том, что та явно намеренно пыталась оттянуть момент истины. — Мы не хотели портить праздник, — Медуница в ответ лишь неловко оправдывается. — Почтальон пришел рано утром, еще до того, как ты проснулась. Вообще, я очень удивилась, что они сегодня работают…. — Во всяком случае, могла бы хоть постараться его спрятать! Пеплогривке не хочется психовать, но разочарование душит слишком сильно. Кроме того, она с ужасом понимает, что это разочарование буквально сразу же начинает преобразовываться внутри нее в отчаяние. Или может, отчаяние уже и так лежало где-то на дне ее души, но просто в сушеном виде, как мамин любимый чабрец на дне железной банки — а горячее разочарование залило его сверху и подействовало так, как на сушеные травы действует кипяток: раскрыло весь его терпкий аромат и тошнотворный вкус. На мгновение ей кажется, что горечь невыносима. Но потом Медуница наконец подходит к ней и гладит по голове — как ни странно, водоворот чувств в душе успокаивается. Потревоженные клочья отчаяния, едва поднявшись, опускаются обратно на дно. Мать говорит: — Тебе ведь осталось учиться в школе всего полгода. Может, и нет никакого смысла что-то сейчас менять? Всего полгода... Пеплогривка не знает, как объяснить ей, что именно в этом и заключается проблема. Она не говорит, что в том интернате учеба длится на год дольше, чем во всех остальных школах Земель, и даже в ее прославленной школе №0. Она вообще больше ничего не говорит, а только наслаждается теплотой материнской ладони и, прищурившись, смотрит в окно. Она помнит, что по-прежнему опаздывает в школу, но не ощущает этого в полной мере. Ей не хочется, чтобы время, которое в ее голове как будто остановилось в тот момент, когда она достала судьбоносное письмо из конверта, вновь возобновило свой ход. Но тут в кабинет бодрым шагом заходит или даже почти влетает отец: судя по его взъерошенному виду, он тоже опаздывает на работу и время для него идет вполне своим чередом — а может быть, даже слишком быстро, как это обычно бывает по утрам. Войдя, он почти наверняка понимает, какой разговор только что здесь состоялся, но придерживается все той же тактики невмешательства и быстро проговаривает, глядя на Пеплогривку: — Говорят, что центральную улицу уже перекрыли для вечернего парада. И все прилегающие к ней — тоже. Вдоль речного канала стоят воины из Комитета по охране порядка с оружием в руках и никого дальше не пропускают. Так что даже не пытайся идти на трамвай, а спустись к стоянке такси и возьми машину. — С этими словами он кладет на комод у двери несколько цветных купюр. Пеплогривка видит издалека их количество, их номинал и невольно приоткрывает рот. — Дай ей больше, — вдруг говорит Медуница, метнувшись к мужу и деловито пересчитав деньги одной рукой. — Если сейчас в самом деле стоит весь город, то и цены на такси должны быть в три раза выше, чем обычно. Ты разве не знаешь, как это бывает?.. А ей еще ехать обратно. Бурый без всяких вопросов и возражений отсчитывает еще две купюры из кошелька. В этот самый момент в голове Пеплогривки возникает зародыш некой бессовестной мысли, которую в присутствии родителей она боится взращивать даже про себя. — Так что, вы точно никуда не пойдете?.. — спрашивает Медуница, уже стоя в коридоре. — Я имею в виду, в связи с шествием. Просто будете в школе как обычно? — Все пойдут, а я нет, — бурчит Пеплогривка так, словно ее это задевает. Хотя на самом деле не то что бы, ее просто раздражает, что приходится в десятый раз это повторять: — Меня официально освободили. Там же надо будет маршировать, а куда я помарширую со своей-то ногой?.. С этими словами она выразительно берется за стоящую у двери трость. Медуница удовлетворенно кивает. Бурый, пожелав ей удачного дня, тут же исчезает за порогом. Даже и не подумав ставить под сомнение то, что Пеплогривка непременно сделает, как ее попросили, родители спешно уходят — судя по всему, собрались идти до работы пешком. Здание Института, в котором они работают, находится немного дальше от дома, чем школа Пеплогривки, но им двадцатиминутная прогулка не доставит совсем никаких неудобств — в отличие от нее. Достижением можно назвать уже то, что хотя бы с тростью Пеплогривка научилась ходить уверенно, пускай и со скоростью 1/4 нормального человека в минуту, и теперь они не волнуются за нее почем зря. Не контролируют каждый шаг и, упаси небо, не пытаются проводить. Трость Пеплогривке очень нравится. Она выглядит дорого и даже можно сказать, что солидно: поверхность темного дерева покрыта лаком, верхний конец венчает аккуратно вытесанный набалдашник в виде кошачьей головы с блестящими аметистовыми глазками, а нижний — наконечник из какого-то очень прочного металла. Может быть, такая трость ей не совсем по возрасту, да и выглядит старомодно, однако до нее Пеплогривка испробовала, наверное, штук пять или шесть самых разных — и все они ощущались для нее в первую очередь не как инструмент для облегчения передвижений, а как яркая стигма неполноценности, которую она всем выразительно демонстрировала всякий раз, как выходила из дома. Большую часть последних двух лет Пеплогривке было привычно испытывать постоянное стеснение из-за своей инвалидности да и в принципе из-за себя: из-за того, какой она была и как выглядела — но с того самого дня полгода назад, как отец нашел для нее где-то эту самую трость, все неожиданно переменилось. Дело не только в том, что с ней Пеплогривка стала быстрее и тверже ходить — когда она сжимала в руке вычурный набалдашник в виде кошачьей головы, по непонятной причине ей хотелось поднять подбородок выше и выпрямить спину. Может, она не почувствовала себя прямо-таки совершенно «полноценной», но ей больше не было стыдно или некомфортно появляться в обществе на трех ногах. Время показало, что на ее драгоценную трость можно не только опираться под любым углом без риска сломать или идти с ней по любой поверхности без риска поскользнуться — еще, например, ею можно выразительно замахнуться, чтобы кого-нибудь припугнуть: агрессивного зверя или бесстыжего человека… Да, сегодня прекрасный день, чтобы вместо проклятий в адрес судьбы (которая, без сомнений, временами бывает жестока) от всего сердца поблагодарить ее за все то хорошее, что она посылает. Пеплогривка, конечно, все еще раздавлена неудачей с интернатом — но, говоря по правде, она действительно понимала заранее, что этим все кончится, поэтому, как ей кажется, продолжила проживать этот день дальше, словно ничего не было. Она крепко хватается правой рукой за трость, а левой — за то, что судьба послала ей сегодня, а именно, за ворох шуршащих разноцветных бумажек в кармане. Как только родители ушли, семя возмутительно дерзкой мысли тут же проклюнулось у нее голове, и его росток стал давать побеги со страшной скоростью, так что теперь уже ничто не может остановить появление на их ветках плода — такой же дерзкой идеи. Заперев дверь и медленно спустившись по небольшой каменной лестнице с крыльца дома на тротуар, Пеплогривка поворачивает голову в сторону узкой арки, ведущей в соседний двор — именно там, в переулке за этим двором, находится ближайшая стоянка такси — и решительно (хотя и прихрамывая) шагает в другом направлении. Она больше не может позволить себе всегда поступать только так, как ей говорят. Не может слепо жить под диктовку взрослых, даже если они и диктуют ей, как жить, потому что просто заботятся. В этом мире существует предел, за которым благие намерения взрослых по отношению к детям ведут к их дальнейшей беспомощности — и Пеплогривка, все-таки, к нему подошла. «Тебе ведь осталось учиться в школе всего полгода», — пять минут назад заметила Медуница. И тем самым напомнила ей, что через полгода она не только закончит школу, но и перестанет жить с ними, с такими заботливыми родителями. И пускай об этом разговоров между ними практически не было, само собой как-то подразумевалось, что когда это произойдет, они вряд ли смогут делать для нее так же много, как сейчас. Никакие новые льготы и иные послабления, допустимые в ее особом случае, не защитят Пеплогривку в полной мере от «взрослого мира» со всеми его испытаниями и бесстрастными, одинаковыми для всех законами. Это значит, что ей пора начинать учиться самой принимать решения и самой о себе заботиться. «Мне будут очень нужны эти деньги в будущем, — поэтому она идет в совсем другую арку, короткую и широкую, до третьего этажа пробивающую фасад большого здания напротив. — Если начну копить сейчас, то к моменту посвящения во взрослую жизнь у меня уже что-то будет». Из арки она выходит к Центральному проспекту, который в простонародье еще называют «Рыбьим хребтом». В любой другой день, оказавшись около него, не пришлось бы долго гадать о причине такого названия: эта широченная улица — главная транспортная магистраль Первого Города, построенного на пересечении рек, ключевой костный стержень в организме его транспортной системы. Прямое шоссе тянется почти через весь город, начинаясь у самых ворот штаба Верховного Воинства и распадаясь надвое только перед площадью Четырех Столбов. На всем протяжении от него ветвятся отростки — дороги поменьше, а прямо в середине проложен речной канал, отделенный от автомобильного шоссе с двух сторон полуметровым гранитным ограждением. Обычно, выходя на проспект по утрам, Пеплогривка не видит ограждения из-за того, что непрерывный поток машин загораживает ей обзор; но сегодня привычное исчезает: отец сказал правду — с самого утра движение по «хребту» было полностью обрублено со всех сторон, и позвоночная артерия дорожной системы, обычно пульсирующая жизнью, превратилась в иссушенный скелет, просматриваемый насквозь. Остановившись у кромки тротуара вместе с компанией других зевак, Пеплогривка сразу же замечает несколько черных джипов с белыми полосами на дверях и капоте: они стоят вереницей на другой стороне дороги, практически притершись боками к гранитной ограде канала. Кордон заканчивается метрах в тридцати от того места, которое ее сейчас интересует больше всего — от пешеходного моста, перекинутого через этот самый канал. Мост находится почти прямо напротив арки, из которой она вышла, однако пешеходный переход, позволяющий к нему попасть, по непонятной причине нарисовали аж на двадцать шагов дальше. Именно на переходе стоят воины-патрульные в полосатой форме с багровыми нашивками на предплечьях, как полагается подчиненным Комитета по охране внутреннего порядка — их позы явно намекают, что любого, кто пойдет им навстречу, они развернут назад. Странно, что несмотря на на то, что вдоль канала стоит столько служебных машин, воинов на виду дежурит только два. В обычные дни, когда дорога не перекрыта, Пеплогривку совсем не интересует этот мост. И двадцать лишних шагов до пешеходного перехода, которые для нее все равно что восемьдесят, ей не приходится преодолевать. В обычные дни она пошла бы вниз по улице, в сторону того самого перекрестка, где останавливаются такси и, не доходя до него метров сто, свернула бы к трамвайному кольцу, чтобы сесть на трамвай, который довез бы ее прямо к воротам школы. Но поскольку пути через Центральный проспект сегодня нет, трамвай не поедет на широкое кольцо — а развернется на узком, с другой стороны канала. Сегодня, чтобы сесть на него в этом районе, остается лишь идти туда. И при условии, что движение действительно остановлено не дальше главных улиц, Пеплогривка сможет доехать на нем до школы где-то как раз к началу второго урока. «Если с этим столько проблем, может, было бы лучше просто пойти пешком?..» — голову посещает такая мысль, но Пеплогривка прогоняет ее под воздействием сразу двух импульсов: во-первых, у нее предостерегающе сводит ногу, а во вторых — не менее предостерегающе сводит под ребрами, потому что если идти сейчас пешком, то она даже на второй урок не успеет, а второй урок ведет Кисточка, которая в лучшем случае отправит ее к заведующему по воспитательной работе за опоздание, а в худшем — испепелит взглядом прямо на месте. Она смотрит, как две женщины, вышедшие из арки следом за ней, бросают встревоженный взгляд в сторону кордона и быстро устремляются по улице вниз. Среди остальных зевак тоже не находится того, кто попробовал бы перейти на другую сторону дороги — хотя сегодня, благодаря отсутствию на ней машин, отпадает даже нужда следовать правилам дорожного движения и вообще идти до охраняемого патрульными перехода. Если уж идти на мост, то почему бы и не напрямик?.. «Может, там и не запрещено пройти, — думает Пеплогривка, нервно корябая пальцем наконечник трости. — Я ведь просто мимо пробегу, задерживаться не собираюсь». Она щурит глаза от понемногу начинающего слепить утреннего солнца, затем скользит взглядом вдоль блестящей (судя по всему, совсем недавно начищенной) мостовой. Вот уж чем судьба и природа Пеплогривку точно не обделили, так это зрением: издалека она может прекрасно разглядеть стальной трос с красными флажками, растянутый на земле в том месте, где начинается мост. Этого стоило ожидать и это однозначно должно было заставить ее остановиться — но почему-то она лишь думает, что в случае чего прикинуться не только хромой, но еще к тому же и слепой ей особого труда не составит. Патрульные могут быть грубы и могут даже применить силу, если кто-то пытается проникнуть на закрытый государственный объект или на территорию воинской части, но они ничего не сделают бедной больной девочке, переступившей через лежащую на земле веревку. Наверное?.. Не то что бы, готовясь совершить столь безрассудный поступок, она совсем не волнуется и не испытывает тревоги — по правде говоря, тревога уже вот-вот готова наброситься на нее со спины, поэтому она просто делает первый шаг прежде, чем это происходит. А затем и второй, и третий, и четвертый — подстегиваемая то ли страхом, то ли уже каким-то неадекватным азартом, она обнаруживает, что ноги несут ее вперед по влажному блестящему покрытию шоссе гораздо быстрее, чем им это обычно под силу — пока шаге на десятом внезапно не ловит себя на мысли, что, вообще-то, с трудом осознает, что вообще делает. Да, у нее было намерение, но не было четкого плана — она просто взяла да и пошла, причем сделала это так внезапно, что ее даже никто не окликнул и не остановил. Конечно, быть может, когда она сошла с бордюра, за ее спиной уже просто никого не было. В это время люди редко выходят на улицу ради праздной прогулки — все куда-то спешат, на учебу или на работу, так что ни у кого нет времени особо глазеть по сторонам да реагировать на чужие необдуманные поступки. Но дойдя уже примерно до середины дороги, Пеплогривка все же не может не удивляться тому, что ее до сих пор никто не зовет и не окликает. Ведь ее, идущую поспешным и дерганным, но все-таки не очень уж быстрым шагом — и как бы то ни было, движущуюся на фоне оцепенения всего остального на перекрытой улице, должно быть довольно-таки сложно не заметить не то что с тридцати, а наверное и с пятидесяти метров. Внимание двоих патрульных может быть чем-то занято в эту самую секунду, но вот-вот кто-нибудь из них наконец повернет голову — у нее просто нет шансов дойти до противоположной стороны незамеченной. Эта авантюра неизбежно провальная, разве нет? …эта авантюра настолько же провальная, как и ее попытка попасть в тот проклятый интернат. В обоих случаях она очень четко понимала, что ничего не выйдет, даже еще до того, как сделала первый шаг. Разница, пожалуй, только в том, что сейчас ей не придется долго ждать ответа, мучаясь смесью страха и надежды — от разрешения ситуации ее отделяют не километры и недели, а метры и секунды. Пеплогривка перешагивает через стальной трос с флажками, неудачно цепляя его тростью — удар металла о металл порождает громкий звон. Ни секунды не помедлив, не глядя ни в сторону, ни назад — а вперив взгляд прямо перед собой, в неподвижные фасады зданий на другой стороне канала, она продолжает идти. …да, разумеется, это было ничто иное, как бросок отчаяния. Она побежала только потому, что знала: если продолжит стоять на месте, почва развалится у нее под ногами. Яркое рассветное солнце отражается в окнах домов, что стеной нависают над пустой улицей, и это выглядит так, словно внутри них разгораются огни пожаров. Возникает ощущение, что эти дома сейчас точно такие же пустые и пустынные, как дорога — что в них сейчас совсем никого живого нет и просто быть не может. Как будто служащие Комитета по охране порядка, когда драили мостовую, могли заодно зайти в каждое здание, в каждую квартиру, торговое или производственное помещение, балкон которого выходит на Центральный проспект, и поджечь их изнутри, буквально выкурить оттуда всех людей, чтобы те не смогли так просто посмотреть на парад сегодня вечером. …нет, нет! Дело ведь вовсе не в том, что Пеплогривка из упрямства пыталась доказать кому-то, будто бы она не хуже своих сестер, или же будто она «достойна»! Если бы проблема заключалась только в ее гордыне или даже в уязвленной самооценке, то она ощущала бы теперь упадок сил, угнетение, ну в конце концов унижение — но никак уж не этот душащий ужас… Не эту ПАНИКУ, настолько объемную, что та даже вытеснила из частей ее мозга, ответственных за восприятие ощущений, вечно сопровождающую ее боль в колене и бедре, и погнала вперед совершенно слепо с того места, где земля из-под ног осыпается, мордой в глухую стену. Вообще, наверное, это не такая уж и дикая идея — не про поджог, конечно, но про насильственную эвакуацию из прилегающих к главной улице зданий. Из окон домов, если так подумать, очень легко устроить диверсию — вдруг кто-то возьмет и задумает стрелять по толпе… Глупо полагать, что в Штабе этого не предусмотрели и могут допустить даже малейший риск того, что такое может случится. В сущности, вполне вероятно, что на крышах тех самых домов уже сидят наготове снайперы, а Пеплогривка идет, как дура, под их прицелом, навстречу чему-то куда более страшному, чем взросление. …дурацкий интернат представлялся ей некой «магической капсулой», в стенках которой время, неумолимо идущее в будущее для всего остального мира, заставили замереть лишь для сотни избранных школьников. И это тоже как будто не самая дикая идея, способная прийти к ней в голову — ведь если Воинство способно за одну ночь привести в оцепенение их шумящий город, значит как будто им должно быть вполне по силам привести в оцепенение и ход самой жизни, искусственно отсрочив для Пеплогривки ее следующий этап. Но в конце концов, никаких чудес не бывает и любые манипуляции с такими высокими материями, как время и пространство, неподвластны никому, даже всемогущему Воинству. Иллюзия оцепенения на этой улице уже очень скоро рассеется, а земля все равно обвалится из-под ног, потому что стена слишком гладкая, чтобы через нее перелезть, а еще слишком твердая, чтобы влетать в нее с разбега. За мгновение до того, как услышать окрик, Пеплогривка останавливается. — Эй! — ее окликают издалека. Как она и ожидала, один из патрульных наконец повернулся в ее сторону, и теперь они оба таращатся на нее с перехода, но почему-то все еще остаются на местах. — Эй, ты куда пошла?! Сердце сжимается под ребрами — наверное, не столько от того факта, что ее в принципе затормозили, сколько от грубости, с которой это было сделано. Сразу же становится очевидно, что оправдываться перед этими людьми и что-либо им объяснять будет бесполезно, к тому же у нее все равно язык прирос к небу. А если бы даже не прирос, что она должна сейчас сделать — крикнуть им что-то в ответ? Или же просто молча развернуться и вернуться назад в разрешенную зону? Пеплогривке кажется, что от нее ожидали второго варианта, потому что воины медлят еще секунд пять, прежде чем один из них — коренастый мужчина с карабином на плече — широким шагом бросается прямо на нее. Его лоб пересекает глубокая складка. Пеплогривка уже и сама, наверное, рада бы развернуться — но обратная дорога через все шоссе внезапно кажется ей непреодолимо длинной и она просто не может заставить себя сдвинуться с места. Ее ноги ощутимо слабеют — вполне возможно, что ее инвалидность тут даже ни при чем и это просто инстинкт, который сработал при виде надвигающейся фигуры человека, вооруженного огнестрельным оружием. Инстинкт и весь жизненный опыт говорят, что в такой ситуации нельзя ни бежать, ни тем более как-то сопротивляться, даже словами — а можно только замереть на месте и не делать вообще ничего, что может хоть как-то этого человека спровоцировать. — Не видишь, что ли, там веревка лежит?! — продолжает надрываться патрульный на ходу. Он не выглядит так, как будто даже собирается тянуть руку к своему устрашающему карабину, но мало ли что. — Разворачивайся, давай! — Я… Пеплогривка начинает говорить, но потом замолкает: думает, что может все-таки ей стоит молча развернуться — после чего, правда, сглатывает комок ужаса и все еще не может заставить ноги слушаться; наконец, ее сознание уколом пронзает мысль: «А может, все-таки побежать по мосту, спотыкаясь — да и будь что будет?» Она никак не может определиться, какому импульсу податься, но прежде чем ей удается принять хоть какое-то решение, в воздухе неожиданно звучит другой окрик: — Эй! — не такой басовитый, как окрик патрульного, но вполне такой же громкий и даже немного более повелительный. Пеплогривка слегка теряется в непонимании, да и патрульный, кстати, тоже — они синхронно смотрят налево, в сторону спасительного для Пеплогривки тротуара, где несколько секунд назад, казалось, еще никого не было. — Она вместе со мной, а ну не трогай ее! Сейчас на тротуаре — вернее, уже за его пределами, поскольку каблуки тяжелых сапог с металлическими набойками решительно и быстро цокают по мостовой все дальше и дальше от бордюра — Пеплогривка видит девушку. Ей не удается сходу определить ее возраст из-за тона голоса, который вполне мог бы соответствовать какой-нибудь воинской капитанше средних лет, или скорее, из-за того, как плохо этот тон соотносится с фигурой незнакомки, которая не кажется особо внушительной и даже вообще взрослой. Черноволосая девушка неопределенного возраста с очень молодым, но суровым и жестким лицом идет прямо к Пеплогривке и на ходу продолжает уверенно восклицать: — Вас разве не предупреждали, не посылали списки?! — Ее агрессия звучит не просто хамовато, а практически истошно. — Не говорили не создавать препятствий людям при исполнении?! — Списки?.. — Пеплогривка может четко видеть, как на лице опешившего патрульного разгладились все морщины. — Списки! — черноволосая незнакомка даже не дает ему додумать мысль. Еще секунда — и она уже стоит прямо около Пеплогривки. — Вот только не говори мне, что вы впервые слышите о списках! Комитет по идеологии специально послал их вам заранее, еще на прошлой неделе! И вы должны были четко выучить приметы наших людей. — Тут она выразительно тыкает себя в грудь. — «Девушка школьного возраста c пепельно-русыми волосами и с палкой», — жестом показывает на Пеплогривку, — очень яркий портрет, ну вот если знаешь, то захочешь — не перепутаешь! Кажется, что после этой тирады у нее иссякает запал, так что улица погружается почти в полную тишину секунд на десять. Этих десяти секунд хватает Пеплогривке, чтобы еще раз чуть внимательнее пробежаться глазами по ее фигуре и заключить, что она никак не может быть из Воинства, потому что вместо черно-белой полосатой формы на ней простая черная куртка и черные же однотонные штаны. А еще — пластырь на шее. Очень большой, закрывающий почти всю шею с правой стороны и сильно бросающийся в глаза, поскольку не скрыт за волосами: волосы у девушки туго связаны на затылке в хвост. — А вы… — наконец, выдавливает из себя патрульный. — Вы?.. Пеплогривка видит, как морщины на его гладком лице постепенно собираются снова. Незнакомка, уже начавшая боком оттеснять Пеплогривку назад, в сторону моста, молча ныряет ладонью в карман и показывает ему на вытянутой руке карточку, наверное, какое-то удостоверение — ее движение порывисто и удается мельком заметить лишь, что на правом краю у документа розовая полоска. Гораздо яснее Пеплогривка видит то, как напарник коренастого патрульного, точно в такой же форме и с таким же карабином, заволновавшись, теперь тоже идет к ним, крича на ходу: «Что у тебя там такое?». У Пеплогривки нет никакой идеи касательно того, что может случится дальше, да и нет лишнего времени, чтобы вообще об этом подумать. — Это что это вы мне сейчас показали? — Коренастый патрульный продолжает говорить относительно вежливо, однако в его голосе внезапно сквозит настороженность. Даже со спины не составляет труда определить, что черноволосая девушка напрягается. — Спросите это у Комитета по идеологии! — Но как оказывается уже совсем скоро, ее напряжение — вовсе не признак испуга, а часть подготовки к внезапному рывку. Пеплогривка оказывается просто не в состоянии отследить, в какой момент чужая рука успела вцепиться в ее свободную руку. — Бежим! Она оказывается в состоянии понять лишь то, что затем незнакомка рывком — ужасно сильным для девушки ее комплекции рывком — потянула ее в сторону моста. Очевидно, что сразу же после этого (согласно всем ожиданиям, физике, ее знаниям о собственном организме) она должна была сделать от силы пару-тройку быстрых шагов по инерции, после чего сразу же свалиться наземь от страшной боли в больном бедре. Но этого не произошло — ничего даже близко «физически объяснимого» после этого не произошло. Она сделала пару шагов по инерции, а потом еще пять таких же. Несколько секунд — и Пеплогривка уже на мосту, влекомая вперед внушительной силой. — Э-эй! — третий окрик, прозвучавший сегодня на этой улице, оказывается уже ни хамоватым, ни повелительным, а абсолютно растерянным и ему, к тому же, вторит второй точно такой же. Двое патрульных, которые все так же и не думают тянуться к своим висящим на плечах устрашающим карабинам (что примечательно), с открытыми ртами смотрят двум убегающим девушкам вслед. Если бы у Пеплогривки было время растеряться, то она бы непременно растерялась. Ведь ни ее бедро, ни колено абсолютно не болят — она вдруг осознает, что бежит, переставляя свои собственные вполне здоровые ноги, так, как бегала в последний раз более двух лет назад. Чужая рука (только сейчас Пеплогривка замечает, что она обтянута тонкой, бархатной на ощупь перчаткой) крепко сжимает ее руку. Она бежит рефлекторно, полностью ведомая незнакомкой, и пересекает вместе с ней почти весь мост, пока та вдруг круто не сворачивает перед самым спуском с моста вправо, где оказывается лестница. — Куда мы?! — наконец, из глотки Пеплогривки вырывается хоть какое-то внятное слово, даже целых два. Но та не отвечает. Довольно крутая лестница ведет вниз, непосредственно к руслу канала, и находится там, должно быть, в целях упрощения передвижений обслуживающего канал персонала. Такой вывод напрашивается потому, что, под мостом нет никакой остановки речного транспорта, даже просто платформы или причала — а только приподнятая над водой на метр бетонная площадка вдоль стены, узкая настолько, что на ней два человека, идущие навстречу друг другу, наверное, не смогли бы разойтись. По этой площадке девушки бегут друг за другом, и это жутко неудобно, потому что черноволосая по-прежнему не выпускает руку Пеплогривки из своей. Площадка оказывается довольно протяженной, и, хотя Пеплогривка теряет адекватное восприятие времени, впоследствии ей кажется, что бежали они по ней как минимум минуты две. Этого времени хватает для того, чтобы она более или менее привыкла к своим ощущениям и стала их анализировать: первым до нее доходит, что она не столько ощущает свою правую ногу здоровой, сколько вообще не ощущает ее. — Сейчас, немного совсем осталось до поворота, где они нас уже не найдут, — бросает ее спасительница в какой-то момент. Хотя та не сбавляет скорость, Пеплогривке кажется, что эти слова сопровождаются отдышкой, а тяжелые сапоги с набойками поднимаются все ниже и ниже от земли. Вскоре действительно возникает поворот, а за ним и лестница наверх, по которой они поднимаются уже не бегом, но по-прежнему держась за руки. Пеплогривка примерно понимает, на какой улице они вышли — эта улица не перекрыта, так что к ним сразу же обращается несколько недоуменных взглядов прохожих. Черноволосая девушка, которая теперь уже очевидно еле переставляет ноги, собирает последние силы в кулак, чтобы быстро, не привлекая еще большего внимания, завести Пеплогривку в переулок между домами. Пока они идут туда, та отмечает второе наблюдение: рука незнакомки в перчатке все это время была… горячей? Или же ее собственная рука вдруг стала горячей, она просто не в состоянии разобраться. Собственные ощущения очевидно ее обманывали в течение всего этого ненормального забега и продолжают обманывать до сих пор. — Все. — Оказавшись в переулке, девушка наконец разжимает руку — и жар внезапно исчезает. Еще мгновение, и та вдруг валится коленями на асфальт, как подкошенная — ее молодое лицо, еще недавно такое жесткое и решительное, теперь искажается в гримасе, которую нельзя интерпретировать иначе, кроме как признак резкой боли. …но Пеплогривка даже не успевает спросить «Что с тобой?», потому что в эту же секунду удар сражает и ее саму — так, как будто все это время тяжелая боль в ее изувеченной ноге была в прямом смысле тяжелой и не поспевала за скоростью ее перемещения, а тут наконец догнала. И не сказать, что она прямо какая-то невыносимая: ведь можно было ожидать, что все болезненные ощущения, каким-то чудом не воспринимавшиеся Пеплогривкой последние несколько минут, должны теперь навалиться с накопительным эффектом и отправить ее если не в полный блэкаут, то утянуть к земле уж точно — но этого не происходит, и она морщится, разве что, от разницы ощущений. Должно быть, ее нога начинает болеть ничуть не сильнее, чем болит обычно — но на контрасте с недавним блаженным ощущением «ничего», вернувшаяся привычная боль ошеломляет… — Я так боялась, что ты тросточку свою выронишь… — произносит черноволосая девушка ни то сквозь отдышку, ни то свозь улыбку. Пеплогривка убеждается, что все это время сжимала трость во второй руке, и с облегчением на нее опирается. — Что... — конечно же, она пытается спросить «что это было?», но ее растерянность настолько сильна, что любые слова, приходящие сейчас в голову, кажутся недостаточно выразительными и не передающими даже толики ее шока. — А зачем вообще тебе палка, если ты так резво бегаешь? — после этих слов девушка вдруг очень резко поднимается с колен и смотрит ей прямо в лицо. На ее собственном лице постепенно разглаживаются складки, а к движениям тела возвращается прежний размах и гибкость. Она деловито отряхивает штаны от пыли. — Аа… — подходящие слова все еще не ищутся, — эм. Пеплогривка слегка переносит вес с трости на больную ногу, чтобы убедиться, что правильно помнит: она же физически не может поставить ее ровно, тем более с прыжка и уж тем более на бегу через несколько улиц. Да, нога у нее болела не постоянно и не всегда с одинаковой силой: бывало, что после курса физиотерапии, очередной из которых Пеплогривка как раз недавно закончила, боль успокаивалась на пару недель. Но это вовсе не значит, что в такие периоды она могла полностью опираться на нее без риска повредить неправильно сросшуюся кость или, как минимум, без риска упасть. Ее на долю секунды посещает ощущение размытия всяческих граней реальности вместе с мыслью: «А вдруг все это сон?» За этой мыслью прицепом следует другая: «А может… тогда и никакого отказа из интерната не было?» Ей вдруг отчетливо кажется, она вот-вот должна проснуться, и… — Эй, — но после короткой решающей паузы собеседница щелкает пальцами, и больше ничего не происходит. Ощущения реальности и материальности происходящего легко возвращаются к Пеплогривке. Конечно же, у снов есть такое свойство — ощущаться реальными в моменте, но разница между ними и бодрствованием кроется, на самом деле, именно в ощущении самого «момента». Реалистичный сон кажется «реальным» только поутру, когда про него вспоминаешь — это никак не назвать ощущением в настоящем. Проще говоря, сон нельзя отследить «по кадру», будучи в состоянии на каждом кадре отдавать себе полный отчет о том, что ты чувствуешь и где находишься — вернее, может быть, на такое способны только какие-нибудь индивидуумы-медиумы-супер-просвещенные, но Пеплогривка точно знает, что она не из таких. Ей требуется ровно пять секунд молчания, чтобы понаблюдать за своими ощущениями и окончательно убедиться, что она не спит. — Я не знаю, что это было, — наконец, честно признается она. — Я… я ведь толком даже ходить без трости не могу обычно. А тут меня что-то… Она вдруг хмурится и настороженно смотрит на незнакомку. Той все-таки можно задать определенные вопросы, в отличие от чудом отнявшейся ноги или упразднившего на пару минут законы физики мироздания. — А я… на меня тоже вдруг нашло что-то странное. — Та чуть нервно смеется, почесывая затылок. — Я вроде и видела, что ты с палкой, а все равно рванула в этот забег… как-то слишком перепугалась из-за ситуации. Наверное. Адреналин жуткие вещи с нами вытворяет, получается?.. — Ты… — «...сильно перепуганной не выглядела», хочется ей добавить, но она почему-то сдерживает себя. Поддерживать диалог с незнакомыми людьми в не до конца проясненных обстоятельствах ей всегда было тяжеловато. А когда обстоятельства знакомства настолько неадекватные, хочется поменьше говорить и побольше анализировать. — А как ты вдруг оказалась в огороженной зоне перед двумя разъяренными патрульными, тоже не знаешь? — Ту, в свою очередь, видимо ничто не сковывает, так что она уверенно продолжает: — Жуть. Я шла мимо, и вдруг вижу эту картину — стоишь там бледная, ни живая ни мертвая, а на тебя прет мужик с огнестрелом. Тело как-то само дернулось вмешаться. — Что это было? — все же спрашивает Пеплогривка. — Ладно, забудем про мою ногу. Но то, что ты сделала… — А что я сделала? Тут никакой загадки нет, ты своими глазами все видела. Я резко выскочила на этих парней, использовала эффект неожиданности, чтобы их обезоружить, — она изображает какой-то замысловатый жест руками, — и пока они собирали мысли в кучу, шустро сбежала вместе с тобой… — И тебе не страшно было? Что они не поддадутся «обезоруживанию» и что-нибудь да сделают. Оружием своим как раз. — О-ой, ты так говоришь, как будто тебе было страшно. — Та фыркает, словно вновь занимая нападающую позицию. Полностью распрямившись и уперев руки в бока, ростом она оказывается немного ниже Пеплогривки, но все равно довлеет над ней своей внушительной аурой. — Я все это сделала, можно сказать, на импульсе. Счет шел на секунды — у меня не было времени даже задуматься о возможных рисках или о том, чего же я там боюсь… А вот ты планомерно и целенаправленно шла навстречу опасности добрых две минуты, пока на тебя не обратили внимание. — Ты… — «… разве не сказала сейчас, будто бы увидела меня только тогда, когда я уже стояла прямо перед ними?», хочется ей договорить, но вслух она почему то произносит: — Ты ненормальная. Девушка ахает и таращится на нее расширенным взглядом, будто говоря: «Это я-то?!» — Пеплогривка и сама понимает, что не ей бы такое говорить. Но… — Но у меня хотя бы была оправданная цель. Как бы, ну правда очень важная цель, ради которой можно было взять и рискнуть. А вот ты… почему вдруг ринулась на помощь незнакомому человеку? — Это какая такая цель? — девушка открыто и не задумываясь переводит стрелки. — Мне прямо-таки очень интересно… Что это за цель, ради которой не страшно в день всеобщего праздника, когда все Воинство на ушах стоит и буквально на каждый подозрительный чих реагирует, так вопиюще нарушить общественный порядок? Уверена, что за такое не просто бы задержали, но и прямо бы арестовали, по всем протоколам. А если есть арест, значит появится и запись в личное дело… небось, даже твой Показатель снизили бы. Может, не намного, максимум единиц на пять, но это ведь тоже… Только теперь, наверное, до Пеплогривки в полной мере — в смысле, прям в полнейшей мере — доходит, что она едва не натворила. И судя по всему, ужас от осознания едва миновавших ее неприятных перспектив как-то очень ярко отражается у нее на лице, потому что ее собеседница не договаривает. Как-то уж очень устало вздохнув, она бросает: — Ну, что минуло то прошло. Убежали и ладно. Найти они нас вряд ли найдут. Я удивлюсь, если у них есть на это сегодня лишнее время. И, что важнее, отвага признать перед своим начальством, что они упустили двух школьниц, одна из которых еще и хромой инвалид. Им ведь точно придется сообщить начальству, если они захотят… — А-а, так ты тоже школьница? — Пеплогривка оживляется, удивленно вытаращив глаза. Ее ухо еще, конечно же, еще цепляется за такую, мягко сказать, нелестную характеристику, как «хромой инвалид», но она просто глотает это. Может, на самом деле, так даже лучше, чем слушать, как некоторые другие люди по минуте мнутся, наоборот всеми силами стараясь ее не употреблять. — Ну как… не то чтобы прямо в настоящий момент… я тут, скорее, о возрасте. — Она теряется так, будто чуть не сболтнула какую-то страшную тайну. — Вообще, фактически, прямо сейчас я не учусь ни в какой школе. Дело в том, что я только-только переехала в Первый Город из другого спецрайона, даже недели еще не прошло. Пеплогривка ждет, что та продолжит, но между ними повисает неловкая тишина. Весь напор собеседницы в разговоре вдруг куда-то пропадает, и она смотрит настороженно, словно боится, что сейчас Пеплогривка спросит что-то еще. Опыт и интуиция подсказывают, что у такого поведения может быть несколько причин: людей переводят из спецрайона в спецрайон по самым разным поводам и не все из них уместно афишировать. Но можно попытаться додумать: если собеседница уже упомянула, что они примерно одного возраста, и обозначила себя статусом «школьница», пусть даже чисто номинально, значит переводили ее родителей или опекунов, а она переехала сюда вместе с ними. Так было и с Пеплогривкой, правда, в гораздо более раннем возрасте, когда ее родителей отправили работать из Третьего спецрайона сюда, в столицу. То было повышение, но, опять же, ситуации бывают разные… — Да, кстати, про школу. — Пеплогривка решает, что лучше всего ей сменить тему. Избегать в общении с малознакомыми людьми темы семьи считается базовым этикетом. — Я так и не сказала, почему я рисковала быть арестованной на той проклятой дороге. Если тебе, конечно, интересно… — За мгновение до того, как продолжить, она отчетливо понимает, насколько же это глупо: — Я опаздывала в школу. Точнее… до сих пор опаздываю. Девушка удивляется куда меньше, чем Пеплогривка от нее ожидала — кивает понимающе и даже почти что серьезно. А затем вдруг уверенно шагает к выходу из переулка. — Ну, чего же мы ждем тогда? Если ты все-таки опоздаешь, это будет значить, что такой колоссальный риск был предпринят зря. Надо ловить трамвай. Пеплогривка удивляется как минимум двум вещам: во-первых, тому, что незнакомка вдруг посчитала чем-то само собой разумеющимся, что она должна и дальше ее сопровождать, а во-вторых, что та каким-то образом угадала, что ей нужен трамвай, чтобы добраться до школы. Но, как уже пару раз до этого, Пеплогривка не выражает свое недоумение вслух. Как она вскоре осознает, ей очень даже нужно, чтобы кто-то ее сопровождал, потому что после недавного потрясения почва под ногами ощущается какой-то нетвердой. И хотя ей, конечно, свойственна настороженность перед незнакомцами, она куда больше боится незнакомых взрослых — а человек одного с ней возраста такого уж напряжения не вызывает, как бы странно он себя ни вел. Надо бы только уточнить… — Как тебя зовут? — это не только способ перейти к более расслабленной манере общения, но и банальная вежливость. — А. — Уже стоя на краю тротуара и потерянно оглядываясь по сторонам, скорее всего, в попытках определить, в какой стороне находится остановка трамвая (логично, что она не знает, она ведь не местная), девушка оборачивается к ней. — А я не сказала? Моё имя Остролистая. — Пеплогривка, — представляется она в ответ, но такое чувство, что Остролистая и не собиралась спрашивать. К этому моменту она уже вновь отворачивается в сторону дороги. «Какое странное знакомство…» — думает Пеплогривка, выходя из переулка и уверенно направляясь в сторону остановки. Хотя, «уверенно» лишь в плане направления — но при этом довольно-таки шатко в плане походки. Она снова и снова пытается опереться на правую ногу, понять, в чем же был фокус. Но нога упрямо посылает в мозг острые разряды боли, и снова приходится ставить стопу набок, чтобы снять нагрузку с бедра. Остролистая явно замечает ее смятение и потуги, но никак их не комментирует. Что ж, наверное, это знакомство покажется Пеплогривке еще более странным, когда вечером она сядет в спокойной обстановке и тщательно его обдумает — но пока ее сознание вновь постепенно начинает заполнять возросшее желание не опоздать на второй урок. Если Кисточка все-таки накажет ее сегодня, то возможности обдумывать что-либо, кроме способов искупления, ей в ближайшее время явно не представится. Когда они добираются до трамвая, Пеплогривка замирает в ужасе от количества людей, набившихся на остановку: кажется, им не то что в трамвай, но даже на саму платформу не протиснуться — толпа вырастает на пути стеной. Ну, немудрено — как много людей в этом городе, подобно Пеплогривке (вернее, родителям Пеплогривки), могут позволить себе заплатить за такси в час пик?.. — чуть меньше, чем немного. Пеплогривка почти уже падает духом, однако Остролистая вновь демонстрирует перед ней свою смекалку (и заставляет поверить, что ее недавнее представление на Центральном проспекте было, как она и сказала, чистой воды экспромтом): — Э-э-й, а ну живее, дайте дорогу инвалиду! — Остролистая одной рукой тычет в Пеплогривку, а второй грубо расталкивает потные тела. Тела, почему-то, с готовностью расступаются и даже склоняют головы в извинении. — Больному ребенку нужно попасть на трамвай! Она сама не дойдет, куда ей надо, так что уступите место!.. «М-м, это же базовые правила приличия, — шепчет она Пеплогривке на ухо уже внутри трамвая. Сидячее место, увы, выбить не получается (не потому, что никто не хочет уступить, а скорее потому, что существует риск сломать вторую ногу в попытке до него добраться), но другие пассажиры так плотно сжимают Пеплогривку со всех сторон, что ей даже можно ни за что не держаться. — Они обязаны тебя пропускать». Обязаны или не обязаны, а у Пеплогривки все равно не хватило бы духу вот так отстаивать собственные права, будь она одна. Трамвай с надрывным кряхтением двигается с места и тащится вперед по маршруту, жалобно стуча колесами по рельсам — а она, игнорируя неудобства, и запах пота, и боль в неудачно изогнутой ноге, испытывает разочарование вперемешку с благодарностью. Разочарование, конечно же, от самой себя, ведь уметь отстаивать свои законные права — это чуть ли не главное качество «взрослого». Главное после умения экономить деньги и… выбивать у профильных Комитетов в Управлении благосостояния всевозможные отсрочки и справки, наверное?.. Пеплогривка задумывается о том, что выбить какой-нибудь знак отличия типа «заслуженный инвалид», при виде которого все будут расступаться перед ней без лишних вопросов, было бы неплохо. Впрочем, это ведь будет значить, что она признает, окончательно и бесповоротно, что больше никогда не станет здоровой, никогда-никогда в этой жизни больше не почувствует себя «полноценной»… — А нам уже не пора выходить? — Остролистая в какой-то момент задерживает ее от падения вниз по спирали в пучину гнетущих мыслей. Кое-как наклоняется, перегнувшись через чью-то руку, и тревожно поглядывает в узкое окно. — Да-да… — Пеплогривка просто-напросто давит всем своим весом в направлении выхода, и другие выходящие, коих, к счастью, на этой станции много, увлекают ее за собой в открывшийся просвет. — Эй, ты что делаешь?! Она успевает схватить Остролистую, которая почему-то навострилась к передней двери, к кабине водителя — как будто серьезно собиралась туда протиснуться каким-то чудом — за рукав и вытягивает наружу. Надрывающийся трамвай выплевывает их, после чего красноречиво отказывается поглощать в себя новую порцию несчастных (хотя, пара человек все же успевает заскочить) — резко захлопывает все двери и после этого, гораздо быстрее и резвее, чем ему полагается, отъезжает от платформы. Должно быть, водитель испугался, что кто-то задумает зацепиться за трамвай сзади или вообще полезет на крышу, если он промедлит. — А заплатить? — Остролистая смотрит на нее взглядом ни то осуждающим, ни то даже каким-то разочарованным. — Чего? — Пеплогривка хмурится, разминая ногу. Стук железных колос постепенно затихает вдали. — О чем ты? Городские трамваи ведь бесплатные. Та пару раз растерянно моргает, а затем вдруг кривится, будто ее что-то ужалило. — А… вон оно что. — Она стреляет глазами по сторонам, на восклицающих «вот ведь беспредел!» оставшихся на платформе людей. — Что ж, это все объясняет. Пеплогривка заключает, что, должно быть, в других спецрайонах или даже в других населенных пунктах не так. Да даже в Первом Городе трамваи были бесплатными не всегда — а только с тех пор, как несколько лет назад Управление промышленности и транспорта утвердило план по сокращению вредных выбросов в атмосферу. И люди-то может и пересели с личных машин (хотя кто мог позволить себе личные машины, те, наверное, не пересели) да с такси и автобусов на единственный доступный электротранспорт — но не надо даже школу заканчивать, чтобы понимать, что он на такую нагрузку попросту не был рассчитан. Особенно в праздники… — А зачем мне это тогда? — Остролистая достает из кармана что-то вроде портмоне и подковыривает пальцем небольшую прямоугольную карточку с зеленой полоской на правой стороне. На левую сторону нанесена ее фотография, номер, имя и статус. — Мне сказали, что это вроде как проездной. Пеплогривка, не думая, выдергивает карточку и быстро читает: «000-64-1148», «Остролистая», «студентка общеподготовительной школы» — нигде не наврала, получается. Она облегченно выдыхает и только потом смотрит на зеленую полоску. Зеленая… — Эм. — Остролистая хватает ее за предплечье, довольно крепко, но вместо того, чтобы попытаться отобрать проездной, почему-то вдруг пристально смотрит на тыльную сторону ее ладони. Пеплогривка догадывается, что ее смутило, и уже готовится к вопросу по этому поводу, но… вопрос в итоге звучит другой: — Так что, где я могу с этим проездным ездить? — Остролистая быстро отпускает ее руку и отводит взгляд. Может, она подумала, что спрашивать человека, что у него на коже за странные белые отметины — это как-то неприлично. — Он работает во всем остальном транспорте, — бормочет Пеплогривка, возвращая карту владелице с немного сконфуженным видом. — Разумеется, кроме межрайонного... ну, ты же ездила из спецрайона в спецрайон, об этом ты должна быть в курсе. Там другие порядки вообще. — Да… это конечно. Жесткие порядки. — Та несколько раз кивает. — Но зеленый… — Пеплогривка вдруг задумывается и смотрит на нее, прищурившись. — Какой категории населения дают зеленые? У меня проездной с красной полоской, у большинства других студентов, вроде, тоже. Я еще видела синие, но это для взрослых работников промышленных предприятий... — Скажи, а ты всегда так внимательна к деталям? — Остролистая резко прерывает ее и едва уловимым жестом прячет проездной в кармане. — Что?.. Та молчит, разглядывая ее в упор, и хотя ее взгляд кажется равнодушным, в позе — расставленные на ширину плеч ноги и рука, спрятанная в карман куртки — ощущается какой-то вызов. Должно быть, зеленый цвет проездного тоже как-то связан с ее семьей. Другое объяснение придумать сложно. Пеплогривка напряженно выдыхает сквозь зубы и думает, как бы ей сменить тему — взгляд снова падает на портмоне, которое Остролистая все еще держит во второй руке, содержимым наружу. — А. — Она указывает на розовый угол картонного прямоугольника, торчащий из верхнего отделения. — Это, случайно, не та карточка, которой ты ты до этого тыкнула в лицо патрульному? Губы Остролистой вновь растягиваются в задорной ухмылке. Она достает прямоугольник, который вблизи оказывается маленькой листовкой. На листовке нарисовано довольно аппетитное пирожное с вишней, а над ним написаны два слова: «Сахарный плен» — судя по оформлению, это название какого-то кондитерского заведения, хоть и весьма специфичное. Из других надписей там только адрес и такой же специфичный слоган «Плененные вкусом наших сладостей, вы не сможете уйти по своей воле». — Да, мне это всучили сегодня на улице и я засунула в кошель, не глядя. — Остролистая фыркает и даже почти что хихикает. — Я хотела продемонстрировать им как раз-таки проездной. Но так суетилась, что перепутала… — Меня поражает, что потребовалось секунд десять, прежде чем они заметили. — А чего тут поразительного? Иной раз можно вообще ничего не показывать, а просто пройти молча, куда тебе надо, с прямым лицом. Чем прямее лицо, тем меньше вероятность, что к тебе обратятся с вопросами. А даже если обратятся, то старое доброе «придурки, вы что, не знаете, кто я??» всегда решает. — И не страшно тебе выдавать себя за кого-то, кем ты не являешься? — Пеплогривка впервые сталкивается с кем-то, кто рассуждает с такой вопиющей наглостью. И не может не признавать, что насколько это возмущает, ровно настолько же ей и импонирует. — Такое тоже явно грозит арестом, снижением показателя преданности и всем, что следует… — Да, пожалуй, средние люди так себя не ведут, — соглашается Остролистая, не дав ей закончить. Соглашается так, словно это утверждение не имеет отношения к ней самой, и упомянутые «средние люди» тоже существуют с ней явно не в едином пространстве. Она наконец разворачивает рекламную листовку к себе и, пробежав по ней взглядом, скептически приподнимает одну бровь. — Занятно. Хочешь туда заглянуть? Пеплогривка растерянно хлопает глазами. Она чувствует, как солнце начинает припекать ей макушку — настолько долго они простояли у трамвайной платформы, продолжая этот непонятно к чему ведущий разговор. — Что?.. Ты забыла, что я в школу опаздываю?? — Наверное, она и сама забывает уже в который раз за этот день. — Нет, конечно. — Остролистая серьезно качает головой и прячет все, что держала в руках, по карманам. — Я говорю не про сейчас, а как-нибудь потом… После твоей школы или… нет… не сегодня, как-нибудь в другой день. В какой-нибудь еще день, когда мы снова встретимся. «Какой-нибудь еще день» — она произносит это так легко и так уверенно, словно это совсем ничего не стоит — двум людям изо дня в день встречаться в этом огромном Городе. Как будто у них есть все шансы пересекаться на освещенных солнцем речных набережных хоть каждое утро. Пеплогривка не знает, что ей думать и что чувствовать: холодок ползет по коже от того, что ей все же не по себе от внезапности знакомства — но под сердцем неожиданно зарождается еще и греющее чувство. Вот уже почти год никто не предлагал ей сходить куда-нибудь вместе, так что, даже будь она сто раз подозрительна и осторожна, она бы не отказалась. Не смогла бы, во всяком случае, не задуматься над тем, чтобы согласиться. Вот уже почти год она отчаянно ищет друзей, пытается вписаться хоть в какую-нибудь дружелюбную (или, как минимум, не пренебрежительную к ней) компанию для общения — но все ее попытки установить контакт с людьми обычно заканчиваются ничем. А тут самым удивительным образом, абсолютно случайно и будто из неоткуда является человек, который первым ей предлагает… — Если мы правда опаздываем, то почему стоим сейчас и изучаем мои личные вещи? — Остролистая вдруг срывается с места по направлению к школе — на удивление, в самом правильном направлении. — Если я буду идти отсюда со своей обычной скоростью, то смогу прийти даже минут на десять раньше… — Пеплогривка поднимает взгляд на часы, расположенные на здании неподалеку. — Хорошо, как скажешь, я не буду бежать. — Остролистая пожимает плечами и действительно снижает скорость, умудряясь идти с ней вровень почти что естественной походкой. Это искусство, которым на памяти Пеплогривки очень мало кто мог овладеть: даже ее родителям не вполне удавалось держать темп так, чтобы не обгонять ее и не тормозить специально через каждые четыре шага. — Школа… какая же школа есть в этом районе?.. Прославленная школа №0, я уже догадалась. — Хах. — Пеплогривка пропускает вдох, невольно напрягаясь всем телом. — Сейчас… пойдут какие-то комментарии в сторону моего высокого происхождения? — Нет, вовсе нет. Что тут комментировать? В вопросе нашего рождения… от нас ничего не зависит. — Остролистая замолкает ненадолго, улыбка вновь сходит с ее лица. Но после она продолжает более ровно: — Я искренне считаю, что учеба в таком месте — не столько роскошная привилегия, сколько возможность получить бесценный опыт. — А опыт разве не привилегия? — Пеплогривка неожиданно ловит себя на мысли, что впервые за долгое-долгое время ведет с кем-то содержательную дискуссию. — И в любом случае, я не понимаю, что ты имеешь в виду… — Уникальный опыт — не обязательно значит положительный, — с готовностью поясняет та. — Возможно, зря я не доверяю стереотипным представлениям, но сдается мне, что расхожее мнение: «Все дети членов Верховного Воинства и тех, кто к нему приближен, живут под неугасаемым сиянием Звезд» далеко не всегда соответствуют действительности. — Не зря, — выпаливает Пеплогривка прежде, чем успевает подумать. Возможно, она говорит это только за себя. Что еще более возможно, положение ее родителей просто недостаточно «приближено». — У всех свои проблемы и испытания в нашем возрасте… Испытания студентов школы «номер ноль» в Первом Городе совершенно не похожи на испытания учащихся школ «двести что-то там», устроенных в бараках где-то на пустошах Четвертого спецрайона. Но это не делает их менее значимыми. Вот что я думаю. — И в какой бы школе мы ни учились, по закону мы все обязаны в конце концов съезжать от родителей, как только ее кончаем. На это Остролистая ничего не отвечает. Пеплогривке становится дурно от того, что она снова про это вспомнила. В конце концов не важно, купался ли ты в звездном свете, пока был ребенком, или твой же путь на этой земле начался в каком-то мрачном месте. Конечно, стартовая точка «взрослой жизни» все еще будет различаться в зависимости от твоего происхождения — но система все равно устроена так, чтобы хотя бы условно уровнять всех молодых людей и в определенный момент (как правило, когда им исполняется шестнадцать) поставить перед ними некие общие, универсальные испытания. Такова стратегия Совета Воинства. Нет… такова убежденность Предводителя Звездоцапа в принципах, на которых, по его мнению, должен строиться мир. Он всегда в своих речах делал упор на то, что вовсе не «семья» — основная ячейка общества. А рабочая группа. Профессиональный союз. Братство, объединенное не кровным родством, а общей деятельностью, разумеется, на пользу Объединенных Земель. …именно такая группа, кстати, как раз сейчас маршем проходит мимо них. Судя по тому, что за спинами у шагающих в два ряда почти затылок в затылок мужчин и женщин висят массивные футляры округлых форм, напоминающих очертания музыкальных инструментов, это оркестровая труппа. В торжественном виде: униформе оранжевого цвета с черными полосами — они, очевидно, будут играть на сегодняшнем вечернем шествии. Кстати, что касается шествия: Пеплогривка все время была так увлечена разговором с Остролистой, что почти не смотрела по сторонам, в то время как город вокруг нее буквально жил подготовкой к моменту X. Огромные баннеры, изображающие силуэт рычащего тигра — главного символа Воинства — цитирующие самые громкие высказывания Звездоцапа последних лет, а также являющие народу само лицо Предводителя — они свисают со стен зданий, с карнизов, с балконов, со столбов… К фонарям привязаны разноцветные флажки, а из уличных громкоговорителей гремит вдохновляющая музыка. Не то что бы Пеплогривка всего этого не замечала — просто примерно одно и то же повторялось в этом городе каждый год, и ни в один из тех девяти годов, что она здесь живет, для нее не нашлось хоть какого-то способа вписаться в это яркое, бурное, объединяющее общество движение, поэтому она из зависти игнорировала его и почти не прикладывала усилий для убеждения себя в том, что весь этот праздник жизни не имеет к ней особенного отношения. Да, она, безусловно, — такой же житель Объединенных Земель, как и все вокруг, но она лично не сделала вообще ничего для того, чтобы они еще сильнее «объединялись», стабильно процветали и вот уже шестнадцать лет продолжали оставаться главным оплотом цивилизации всего мира. — А говоря о «возможностях», которые я имела в виду. — Остролистая тоже выглядит так, словно ее происходящее вокруг особо не впечатляет. — В твоей школе, должно быть, учится и преподает столько всяких выдающихся людей… — Ну, со мной в одном классе учится внучка Звездоцапа, — она выпаливает, не подумав, причем таким тоном, словно всегда мечтала похвастаться именно этим фактом. — Да я не про то! — удивительно, Остролистая даже не берет паузу на то, чтобы удивиться. Ее можно удивить вообще хоть чем-нибудь?.. Среди всех абсолютно не вписывающихся ни в какие рамки сегодняшних слов и событий наибольшее ее изумление, кажется, смог вызвать факт о бесплатности трамваев. — В смысле, внучка Звездоцапа… это хорошо… — Не очень, — опять выпаливает Пеплогривка. Да что это c ней?! Она чуть не хлопает себя ладонью по губам. Нехорошо это… не стоит допускать такие высказывания вслух, и неважно, насколько приятное впечатление создает Остролистая, Пеплогривка ее совсем не знает. Не знает, кому и с какой целью она потом захочет передать ее слова. — Хорошо, но… — Та, впрочем, как будто ее не слышит. На ее лице тоже мечутся какие-то сложные эмоции. — Но я в первую очередь подумала про людей с багажом личных достижений, про профессионалов своего дела. Например, у вас в школе вплоть до своей смерти несколько лет назад преподавал Мокроус. Тот самый Мокроус! — Кто-то?.. — Э-э, ты не знаешь?.. Вас в школе этому не учат? — Брови Остролистой чуть-чуть приподнимаются. Довольно толстые, но при этом очень выразительные брови, они ясно выражают ее изумление и растерянность. — Ученый-химик, врач, создатель азотных удобрений. Изобретение, перевернувшее мир!.. Между прочим. Только благодаря ему у нас достаточно урожая каждый год, чтобы прокормить растущее население. — Ну круто, наверное… — Пеплогривка не уверена, как на это реагировать. — Может, он вел в старших классах, пока я еще училась в средних. Если так подумать, у нас действительно всегда были и есть довольно выдающиеся учителя. — Ну, а еще… — Ладно, мы пришли. — Пеплогривка спешит оборвать ее прежде, чем та окончательно расчехлит энциклопедию, которая, видимо, хранится у нее в голове. Один вопрос, зачем, если Остролистая тут даже не учится. Перед ними вырастает высокий кованый забор, за забором — просторный двор и вымощенная камнем дорожка к парадному крыльцу. Пеплогривка напрягается и воровато оглядывается, опасаясь, как бы ее тут опаздывающей не увидели какие-нибудь учителя — но во время уроков перед школой обычно редко кого увидишь, а сегодня, на контрасте с суетой улиц, двор выглядит совсем уж пустынно. Из будки у входных ворот на них зыркает охранник, но его можно не опасаться, потому что охранников как-то не принято сдавать опаздывающих: скорее всего, им просто не до этого, потому что все время надо сидеть и смотреть, чтобы никто посторонний не вошел и никто из учеников не вышел, пытаясь прогулять уроки. Кроме того, школьные охранники постоянно меняются и учащихся в лицо не знают — а если всех опаздывающих задерживать на входе и спрашивать имена, это, наверное, ужас как утомительно, так что они просто закрывают глаза на это. — Ну, мне пора, — Пеплогривка опасается, что звонок с первого урока может раздаться в любой момент. — Спасибо… за все? Звучит так, словно она прощается с новой знакомой навсегда — но ей просто не удается быстро придумать, за что стоит поблагодарить конкретно. За спасение? За компанию? Или за то, что заставила ее ненадолго усомниться в собственной адекватности? — Да чего уж там… ничего я не сделала, не за что меня благодарить. — Остролистая отводит глаза, наверное, от смущения, хотя через секунду вновь вскидывает голову и внезапно продолжает: — Хотя. Ты почти пообещала мне, что мы сходим вместе в ту кондитерскую… с садо-мазо названием. — Пеплогривка прыскает. — Если правда хочешь меня отблагодарить, то угости чем-нибудь… и нет, это не комментарий в сторону твоего «высокого происхождения» и не предположение, что у тебя куча денег! — Хорошо. Заметано. — Пеплогривка кивает. Денег у нее совсем не куча, но сегодня, именно благодаря участию Остролистой, она достаточно подкопила. — У тебя есть личный пейджер? Или дашь мне домашний телефон? — Есть пейджер. Телефон не могу дать. — Эм, хорошо… Я тогда отправлю тебе сообщение на пейджер, как… а впрочем, у меня почти каждый день после школы время свободно. Хоть даже сегодня. Можем просто тут встретиться. — Сегодня… Нет, только не сегодня. — Остролистая хмурится, что-то прикидывая про себя. — Завтра, может быть. И не надо мне слать сообщение, не трать лимит лишний раз. Я тебя сама найду и сама с тобой встречусь. — Ну, не знаю… ладно. Ты знаешь, что я учусь в этой школе, так что приходи к воротам после уроков в любой день. Правда, откуда тебе знать, сколько именно у меня будет уроков… — Я узнаю. Это не проблема. — Остролистая ненадолго замолкает, а затем, как-то странно подмигнув ей, вдруг добавляет: — Если все получится, как я планирую, то ждать тебя под воротами не будет нужды. Когда спустя минуту Пеплогривка идет по мощеной дорожке по направлению к школьному крыльцу, она прокручивает этот ответ в голове. Она не может не думать о том, что Остролистая ей солгала и на самом деле больше никогда с ней не свяжется. Пеплогривка видела ее личный номер на проездном, но разумеется, с одного взгляда его не запомнила — и не стала переспрашивать. Впрочем, даже если бы она запомнила номер и если бы решилась отправить сообщение, та была бы вовсе не обязана на него отвечать. Удаляясь прочь по улице, она могла думать что-то вроде: «Бедная девочка. Это было забавно, но встречаться с ней еще раз у меня нет ни малейших причин». …впрочем, даже если так, это ничего особенного не значит. То, что произошло, то уже произошло — а о том, что произойдет или не произойдет, нет смысла задумываться. Пеплогривка привыкла к одиночеству, и у нее вполне хватит идей, чем занимать себя в свободные вечера после школы следующие полгода. Поднявшись на крыльцо, Пеплогривка оборачивается и зачем-то пытается рассмотреть фигуру Остролистой, фокусируя в той стороне, куда та уходила, свой зоркий взгляд. На удивление, она действительно опять видит черноволосую девушку — та уже не идет, а стоит на углу улицы и склоняется над каким-то предметом, который держит в руках. Издалека белым пятном сияет большой пластырь у нее на шее. Спрашивать про него в ходе разговора было как-то неприлично, тем более что Остролистая тоже не стала спрашивать Пеплогривку, что у нее с рукой, когда заметила на ней бледные белые полосы. Но все же тяжело хотя бы не задуматься, а что там может быть, под этим пластырем. Экзема? Разросшаяся бородавка? Каких только людей не носит мир! Семнадцать лет жизнь Пеплогривки представляла собой абсолютно рутинную и весьма предсказуемую историю — а сегодня солнце еще не успело доползти до середины небосвода, а уже столько всего приключилось!.. Но на то, чтобы обдумывать утренние события, пока по-прежнему нет времени. Пеплогривка должна подготовиться к уроку Кисточки. Часы над входной дверью показывают, что до звонка с первого урока осталось тринадцать минут.