2-1: Былое

Сумеречница прижимает край кружки к синему рычагу кулера и смотрит, как набирается вода. В ее левой руке зажаты две таблетки: одна белая, а другая — желтая. Она знает, что их следует пить раздельно: утром и в обед — но граница между временами суток для нее уже слишком размыта, а чайник в кабинете в любом случае пуст ещё со вчерашнего дня. Сегодня Сумеречнице только во втором часу после полудня удалось добраться до кухни, чтобы добыть глоток воды; при этом ровно в два у нее намечено совещание, а сразу за ним — еще одно, плавно переходящее в череду личных встреч. Чтобы разобраться со всем этим, ей явно необходим эффект обеих таблеток. Одновременно. Как только она ухватывает таблетки с ладони и, протолкнув их через сухие губы в сухое горло, позволяет долгожданной холодной влаге унести их куда-то вниз, туда, где ей больше не нужно о них думать — она тут же чувствует затылком, что кто-то стоит у нее за спиной. Прежде чем обернуться, Сумеречница делает еще один долгий глоток: таблетки растворяются в крови, а навязчивые мысли растворяются в сознании — теперь ничто не выведет ее из равновесия, пока не прекратится действие дозы. — Почему вместо того, чтобы постучаться ко мне в кабинет, как вежливый человек, вы караулите меня здесь, словно сталкер? — спрашивает она размеренно, и все же с нажимом. Темноволосый мужчина смотрит ей в глаза с учтивой улыбкой: его, конечно же, не выйдет так просто продавить. — Прошу прощения. Я знаю, вы очень заняты. Он заметно давит и сам: ростом немногим выше Сумеречницы (а в ней, на минуточку, 182 сантиметра без каблуков), разве что плечи и бицепсы шире — а своим присутствием будто разом занял половину пространства кухни, рассчитанной на одновременное присутствие десяти человек. Им двоим, таким огромным как снаружи так и внутри, тут слишком тесно: если бы кто-то сейчас зашел, то почти наверняка тут же бы вышел, испугавшись их напряженных фигур. — Вопрос, который я хочу задать, недостоин того, чтобы отрывать вас от работы. — Мужчина рывком отодвигает ближайший к нему стул на полпрохода и садится, неотрывно глядя на Сумеречницу снизу вверх. — Я закончу еще до того, как вы допьете. Сумеречница ценит субординацию — однако предпочла бы пореже слышать обращение на «Вы» от этого человека, и особенно в те моменты, когда они остаются наедине. Она не может прямо здесь и сейчас нащупать надлом в его безупречно-вежливой интонации — но знает, что под ней что-то есть, всегда. Со всеми нынешними капитанами Бастет она знакома с юности, вот уже лет по двадцать, и оттого трое других (то есть, «три других») в разговоре тет-а-тет позволяют себе вольности — беспечно зовут Сумеречницу по имени, будто какую подругу, пересекают черту близости и в конце концов неизбежно попадаются на эмоции. Причем, каждая на свои: Ржавница злится и ворчит на весь свет, местами болтая лишнего; Невидимка задирает нос и ехидничает, невольно обнажая свои тщательно маскируемые страхи; Хмуролика так вообще без задней мысли делится с ней своими внутренними переживаниями... А Ежевика?.. Ежевика всегда держит лицо, что бы ни творилось у него внутри. — К вам сейчас так непросто пробиться... — Он доброжелательно улыбается, покачивая головой. — Сомневаюсь, конечно, что вы избегали меня намеренно. Но вы должны были понимать, что у меня возникнет к вам срочный разговор в связи с вашими недавними... решениями. В том ли дело, что он мужчина? Едва ли: Сумеречница повидала за свою карьеру множество мужчин, эмоциональных и беспардонных, иногда открытых, как книга, из-за самоуверенной дерзости, а иногда просто идиотов с языками без костей — таких, кого так или иначе не составляло труда прочесть. В течение многих лет, чтобы оставаться на плаву и лоббировать свои интересы в Воинстве, ей приходилось иметь дело с различными персонажами обоих полов и всех возрастов — но ни с кем, кроме Ежевики, она не ощущала такого эффекта зловещей долины при попытке вглядеться в его лицо. Наивные щеночки с опилками вместо мозгов и ловкие хищники-манипуляторы (зачастую слишком занятые поиском и охмурением своей очередной жертвы, чтобы оглядываться и подмечать, кто и с какой целью стоит у них за спиной) — все куда лучше, чем эта непробиваемая железная маска, за которую можно заглянуть разве что только во сне. Да уж, Сумеречнице временами хочется, чтобы Ежевика был в душе таким же заносчивым придурком, как… — от этой мысли резкая вспышка мигрени ударяет ей в лоб с правой стороны. Вздохнув, она опускает кружку. Как бы то ни было, она не купится на заявление, что он пришел только ради того, чтобы что-то у нее спросить. Их разговор происходит на «старшевоинской» кухне: доступ сюда формально имеет весь верхний эшелон Бастет вне зависимости от подразделения или отряда — но по факту за этим местом давно уже закрепилась слава личного кулуара Невидимки, где та назначает неформальные встречи вообще всем, кто ей нравится, и трещит с ними за обедом обо всякой ерунде. Ежевика явно не входит в список тех, кто ей нравится — почти наверняка являясь открывающим список тех, кто ей не нравится, он обходит это место стороной и все из той же незыблемой вежливости старается не маячить перед гордой (и нервной) Невидимкой лишний раз. Да и зачем, правда, ему сдалась эта «элитная» кухня, если от элитного здесь только кофеварка (а самого кофе у них никто в глаза не видел еще с начала 10-х годов) да аквариум, в котором рыбы дохнут быстрее, чем истекает срок годности у кефира, который хранит в холодильнике (коробками) Хмуролика? Да за этим местом никто толком не следит. Вычищают грязь, брызжут дезинфицирующим раствором на потрескавшиеся столешницы — и все тут. Сумеречница даже не уверена, что кулер промывают с положенной регулярностью. Она рефлекторно заглядывает в свою кружку на предмет подозрительных разводов или плавающих в воде частиц. Да и в конце концов, в Штормовом отряде есть своя кухня, гораздо уютнее этой. С вазочкой, куда постоянно кто-нибудь докладывает конфеты, и с занавесочками, которые каждый месяц забирает домой постирать кто-то из их младшеньких. У Ежевики там с Дымом и Терновником свой обеденный кулуар: насколько Сумеречница в курсе, жена Дыма, Тростинка — ох уж эта сердобольная душа — не только мужу собирает на работу полноценные питательные обеды, но и двум его коллегам-холостякам. А что до Сумеречницы, то она на эту кухню только и приходит, что воду набирать — раз в день, не чаще. С трудом верится, что Ежевика, зная об этом, караулил ее тут прямо с утра — он все-таки из тех, кто старается тратить свое рабочее время... в основном, на работу (что, на самом деле, весьма редкое качество среди старших чинов). То есть, он то ли откуда-то узнал в деталях ее расписание и заранее рассчитал, когда сможет ее перехватить — то ли засек издалека шестым чувством и тут же явился... Бред. Сумеречница продолжает молча разглядывать его: напряженные плечи, сжатый правый кулак и неподвижное лицо с пустым выражением, мимикрирующим под улыбку — таким он бывает только на поле боя. Впрочем, кому как не Сумеречнице знать, что поле боя Ежевика носит с собой за пазухой и уверенно разворачивает там, где захочет. Их у него даже несколько. И для нее, наверное, даже есть свое собственное. Сумеречница не боится Ежевику. А ведь его боятся многие: очевидно, что даже Невидимка, оттого так сильно и ненавидит — будет не преувеличением сказать, что его боятся почти все в их сравнительно сплоченной подпольной организации, и львиная доля этого страха порождена даже не его близким родством с Верховным предводителем (тем более, надо заметить, Ежевика на удивление не сильно-то на Звездоцапа и похож). Дело в первую очередь в другом: в умении мужчины казаться крайне порядочным человеком вкупе с этой его дурацкой вежливостью — и при наличии резко контрастирующей с этим способности за полсекунды переломить кому угодно хребет. — Глава, скажите мне, что сподвигло вас нарушить все мыслимые и немыслимые регламенты, чтобы принять ту девушку в Бастет одним днем? — говорит он подчеркнуто деликатно. Его левая ладонь, сплошь покрытая шрамами, накрывает сжатый кулак. Отставив кружку, Сумеречница берет чайник, который тоже принесла, чтобы наполнить, и подносит к диспенсеру. Она ничуть не боится Ежевику, а он ничуть не боится ее — если однажды этот баланс нарушится, то скорее всего это будет значить, что кто-то из них очень скоро умрет. — Разве не вы недавно жаловались мне на нехватку людей в своем отряде? — спрашивает она наконец, снова сосредоточив взгляд на тонкой струе воды. — И снова вам что-то не нравится. Ржавые разводы на днище намекают, что чайник тоже не мешало бы чистить хоть иногда. — Не в этом дело. Просто что-то мне подсказывает, что в моем отряде она не задержится надолго. Сумеречница раздраженно цокает. «Что-то» ему подсказывает. Что-то! — Хотите сменить специализацию? — интересуется она едко, все-таки взглянув на него. — С вами внезапно заговорили Звездные предки или, может, у вас новая способность из ментального спектра? С каких пор вы такой проницательный, капитан Ежевика?.. Она не имеет в виду, что раньше он был недалеким и глупым — просто Ежевика для нее был последним человеком из всех, кто стал бы использовать слова с частницей «-то»: что-то, какое-то, зачем-то — это все оправдания для нерешительных и слова-паразиты для пустоголовых. Капитан Штормового отряда всегда говорит только четкими и внятными фактами, а если фактов нет, то держит свои «предчувствия» при себе. Вот почему Сумеречнице он всегда нравился, как подчиненный, и, она его, одного из немногих, даже искренне за такой подход уважала. Но сейчас… — После стольких лет я знаю, что вы, Глава, ничего не делаете просто так. …но ей уже понятно, в чем тут дело. Она фыркает — Ежевика развернул перед ней то поле боя, единственный труп на котором уже давно остыл. А они двое зависли над ним в странной позе, уперев друг другу в глотки заточенные ножи. В таких обстоятельствах нельзя решительно двигаться, а можно лишь опасливо шевелить кончиком лезвия, прощупывая намерения противника. — После стольких лет… — повторяет она, выигрывая себе время на раздумья. — Вы на что-то намекаете? Вода набралась. Она захлопывает крышку. Ежевика не отвечает. — Бросьте, капитан, — Сумеречница все же решается на резкое движение. В метафизической реальности образов, где обитает частица ее сознания, она перехватывает его руку с ножом и пытается опустить. — Хватит уже этих иносказаний. Мы оба знаем, что произошло несколько лет назад, и я знаю, что вы знаете. Отпустите уже эту ситуацию. Загадочность вам не к лицу. Она хочет бросить на пол свой нож и навсегда уйти из того коридора, в котором они смотрели друг на друга сквозь мелкие брызги воды и пелену алого света несколько лет назад… Но не может, потому что стоит ей повернуться спиной, и Ежевика наверняка не удержится — полсекунды ей просто не хватит на то, чтобы убежать. Ведь, в конце концов, она умеет только ломать сознания и абсолютно не умеет ломать кости. И даже сознания у нее выходит ломать очень медленно — вот поэтому она продолжает смотреть на него из того коридора, год за годом, осуждающе и понимающе одновременно, надеясь, что этот взгляд из глубин сознания однажды — не слишком рано, а точно в момент, когда будет нужно — все-таки продавит его. — Есть довольно много вещей, которые я никак не могу отпустить. Ежевика произносит это таким тоном, что дает понять: он чувствует — может даже и не осознает умом до конца, но чувствует — ее жестокое намерение. Впрочем, Сумеречница и так знает. Ей абсолютно не нужно, чтобы он что-нибудь говорил вслух, ведь она и без того все знает. Дерьмо, почему всем так нужно с ней разговаривать?! — у него нет нужды вот так обличать ее — ни у кого нет! — потому что ей уже и так известно все, что они думают, и все, о чем хотят ей сказать. Их уважение, их зависть их ненависть к ней — даже те чувства, что они сами не успели осознать и облечь слова, она уже прочитала. Ее незначительное происхождение и детство, проведенное в местах, вычеркнутых из истории; ее неожиданная карьера и мутные обстоятельства прихода к власти, а также сила медиума, которую никто не понимает и никогда не будет в состоянии понять — все эти вещи отрезают ее от других людей, делают предметом поклонения и презрения. Ежевика тут не хуже и не лучше прочих. Он просто еще один навязчивый голос в голове. — Плохо, — Сумеречница смотрит на мужчину в упор, изо всех сил стараясь, чтобы усталость и раздражение не пробились сквозь камень холодной маски у нее на лице. — Я очень надеюсь, что все эти... вещи не будут мешать исполнению ваших обязанностей. Не в такой момент, как сейчас. Если он переломится слишком рано, то они потеряют буквально единственную опору, на которой держится представление о Бастет, как о «боевой силе». Этого нельзя допустить. Сумеречница не может этого допустить. Она выходит из кухни, даже не став слушать, что он собрался ей отвечать. В коридоре женщину схватывает озноб, и становится ясно, что таблетки пока не успели подействовать в полную силу, либо таким образом проявились их побочки — это страшно злит. Она бы зашла к Листвичке, но та взбесит еще сильнее: не факт, что сможет помочь, зато точно возьмется бранить ее на чем свет стоит за несоблюдение схемы приема. Сумеречница знает, что просто должна поставить еще один диспенсер к себе в кабинет и пить лекарства вовремя. Она не замечает, как доходит до двери кабинета — и почему-то замирает перед ней так, как будто собирается постучать. Как будто для того, чтобы войти, ей нужно получить чужое разрешение. Ее рука на автомате тянется к сканеру отпечатков пальцев справа от дверной ручки — но волна необъяснимой тревоги сковывает мышцы, заставив остановиться на полпути. На уровне глаз к стальной поверхности двери прибита металлическая табличка в золотой окантовке: «Глава Бастет» — а внизу черными буквами выведено имя... Чужое имя. Женщина жмурит глаза. Любой, кому действительно нужно стучать, прежде чем зайти за эту дверь, задержит дыхание от ужаса и, прежде чем собраться с силами, быстро прочтет: «СУМЕРЕЧНИЦА» — именно ужас помешает другому разглядеть, что «СУМЕРЕЧНИЦА» написано вовсе не на самой табличке, а на тонкой наклейке, очень аккуратно налепленной на ее нижнюю часть поверх другого имени. Край этой наклейки почти незаметен, но сама Сумеречница знает правду и подсознательно помнит о ней всегда. Прошло уже целых пять лет, а она так и не заказала собственную табличку. Как будто боялась, что истинный владелец кабинета однажды вернется — и наклейку придется сорвать. Впрочем нет, конечно же, это невозможно… Сканер отпечатков мигает зеленым, и замок открывается с характерным щелчком. Заносчивый придурок. Просто все эти пять лет у нее было слишком много дел.

***

«Напоминаем, что Вы обязаны явиться сегодня в 16:00 по адресу: штаб Верховного Воинства, контрольно-пропускной пункт №3. у шлагбаума будет ждать Остролистая».

Перечитав сообщение, Пеплогривка в очередной раз тревожно смотрит на время — «16:12». Впереди будка дежурного по посту и, видимо, тот самый шлагбаум. С КПП она никак не могла ошибиться, потому что цифра «3» выведена красной краской прямо на стенке будки — место правильное, очевидно, но это все равно не помешало ей перепроверить несколько раз. Пеплогривка возвращается взглядом к яркой алой цифре каждые две минуты, как будто не доверяет себе — вдруг в действительности там была не тройка, а двойка все это время? — потоптавшись на месте двадцать пять минут, она уже потихоньку начинает сходить с ума от тревоги. Еще пять минут, и она возможно поверит, что разучилась различать цифры. На КПП Пеплогривка не одна: проезд не самый оживленный, но и не секретный определенно — полосатый шлагбаум поднимается и опускается, мимо то и дело проезжают машины и проходят люди, однако Остролистой среди них по-прежнему нет. Пеплогривка упирается ладонями в поверхность бетонной колонны — за нее, стоящую в десяти шагах от шлагбаума, девушке пришлось спрятаться на двадцатой минуте ожидания, потому что пока она со все возрастающим сомнением косилась на стену будки, сидящий там дежурный охранник с таким же возрастающим сомнением косился на нее. Пеплогривке очень хотелось убежать — но она крепко вцепилась в свою опору и решила, что будет стоять так, пока Остролистая не появится. Перчатки с «полупальцами», которые дала ей Листвичка вчера, сидят просто идеально: стоило поносить их всего полдня, и Пеплогривка уже привыкла к ним, как ко второй коже — теперь, когда она кладет руку на холодный шероховатый бетон, то не ощущает ладонями ни шероховатости, ни холода. Плотная гладкая ткань блокирует все импульсы извне и — Пеплогривка надеется — также наглухо запечатывает загадочную неуправляемую силу, что, как выяснилось, живет у нее внутри. Ей становится так спокойно от этого чувства защищенности, что накатывает волна паники при одной только мысли о том, что рано или поздно все же придется эти перчатки снять. Ведь и родителей смутило ее внезапное заявление, что она записалась на бокс (не проверив даже, есть ли вообще в ее школе секция бокса), из-за чего теперь старательно бережет костяшки, и учителя смотрели как-то странно на новый элемент имиджа, хотя объяснений не потребовали. Впрочем, наверное, это пока — у нее уроков с Кисточкой просто сегодня не было. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, девушка принимается выводить на пыльной поверхности колонны цифры — ей кажется, что оголенные кончики ее пальцев теперь ощущают мир в три раза четче, и это ощущение по-прежнему ново. «0» – «1» – «2» – «3» ... различать цифры она, похоже, все-таки не разучилась. Остролистая просто опаздывает. Или, что вероятней, эти таинственные люди из «Бастет» все-таки обманули ее. — Эг-е-ей! — в какой-то момент, стоит Пеплогривке вывести на бетоне очередную тройку, до ее ушей доносится громкий окрик. Она машинально поворачивается: к шлагбауму с внутренней территории бежит светловолосая девочка в форме — это явно не Остролистая, так что Пеплогривка уже собирается отвернуться, но тут девочка внезапно машет ей рукой. Точно ей машет: Пеплогривка даже оглядывается — рядом просто больше никого нет. Прищурившись, она узнает девочку, а может быть даже не ее саму, а волосы: не просто светлые, а ее высветленные белые волосы, собранные сзади. О-о, она оттуда. Оттуда, куда ей надо. Как же там ее звали?.. — Орешница упоминала имя вчера, но Пеплогривка не запомнила. Что-то там со льдом. — Привет! — девочка громко приветствует ее, жестом подзывая к себе. …со льдом, который возник из воздуха и чуть не снес ей башку пару дней назад? Пеплогривке становится дурно, ноги слабеют, но делать нечего: она отталкивается от колонны, едва не помахав той на прощание, словно сестре по духу, и идет навстречу своей судьбе. «Было бы лучше, если бы никто так и не пришел за мной?..» — дрожащими руками Пеплогривка протягивает человеку в будке удостоверение, и тот, сверившись с каким-то журналом, без вопросов пропускает ее. Беловолосая девчонка преодолевает разделяющее их расстояние прыжками. — Здравствуй! — Ее макушка едва достает Пеплогривке до носа. — Я Ледосветик. Пришла, чтобы тебя проводить. — А-а… — Конечно, ты ждала Остролистую, — Ледосветик не дает ей даже сформулировать свое смятение в мысль. — Но Остролистая, к сожалению, внезапно приболела... Не смогла выйти тебя встретить, так что меня послали вместо нее. «Приболела…» — это объясняет, почему Остролистой сегодня не было в школе, хотя Пеплогривка не уверена, что та вообще собирается теперь в нее ходить. Орешница вчера заметила, что Остролистая, скорее всего, «не горит желанием показываться ей на глаза» — но правда ли та бросит самую элитную школу столицы только из-за этого? Или… может ли быть так, что она изначально поступала в самую элитную школу столицы исключительно с целью добраться до Пеплогривки? И, выходит, теперь, когда миссия выполнена, смысла возвращаться туда для нее теперь просто нет? — Но ты не переживай, ничего серьезного! — Ледосветик неверно интерпретирует напряженное выражение ее лица. — Съела что-то не то, кажется. Обычное несварение, быстро пройдет. Пеплогривка растерянно кивает, смущенная этими внезапными подробностями. Орешница сегодня тоже не пришла. Но Орешница ходит в ее класс с начала года, а еще она клялась, что хоть и состоит в Бастет, но не имеет никакого отношения к ее вербовке. Так что она должна вернуться. И Пеплогривка никуда из школы не уйдет… Какая-то часть ее жизни, что бы ни случилось дальше, все равно останется прежней. — Ты чего? — Ледосветик трогает ее рукой за локоть. А затем улыбается и гладит пару раз по предплечью, так что Пеплогривке становится неловко. — Волнуешься? Идем. Приходится усилием сдвинуть себя с места и последовать за ней вдоль аллеи, ведущей вглубь территории Штаба. Как Пеплогривка и предполагала, вблизи вымощенные камнем дорожки, ухоженные клумбы, а также бордюры, выкрашенные в слепяще-белый цвет, выглядят так же идеально, как и издалека. — Я когда впервые сюда пришла, тоже очень волновалась, — Ледосветик продолжает, неожиданно повысив голос. Двое бледных часовых, вытянувшихся по струнке у края аллеи, синхронно смотрят в их сторону. — Но… все будет хорошо! Тебя уже ждут. Бояться нечего. В Пеплогривке мешаются тревога, растерянность и стыд. Она смотрит на свою провожатую, уверенно вышагивающую по брусчатке — и все-таки одергивает себя с «девочкой». Она явно дала Ледосветик маловато лет из-за роста, из-за этих ее прыжков странных, а также из-за высокого голоса — но вряд ли в Верховном Воинстве детей младше шестнадцати заворачивают в форму, еще и с отличительными знаками. На погонах у нее одна серебряная «галочка» с засечками по краям: такая форма указывает на звание «младшая воительница» — да, младшая, но воительница! Побольше надо бы уважения. — Сегодня… без повязок на глаза? — уточняет Пеплогривка. На всякий случай она старается не глазеть по сторонам слишком уж явно и лишь краем глаза улавливает желтый кирпич ближайшего здания Управления, а также мелькнувший из-за него на долю секунды мираж главной башни Предводителя. — М? — Ледосветик сначала не понимает, но в конце концов мотает головой. — А-а… нет, конечно нет! Сегодня все официально. Сейчас я отведу тебя мм… отведу на… как бы… ну… — Она пытается подобрать слово, беспорядочно жестикулируя. — В «верхние» помещения. Там с тобой поговорят, и после этого ты спустишься к нам «вниз». Что-то вроде того. Я точно не знаю… Я просто дорогу показываю и все. «Вниз» — это, значит, опять в тот подземный бункер. Пеплогривка уже поняла, что там база таинственного Девятого Отделения, которое ну уж точно не секта. — Гхм, — Ледосветик ни с того ни с сего притормаживает. А затем, со свистом набрав воздуха в грудь, на одном дыхании выдает: — Пеплогривка, ты это… прости меня. За то, что случилось позавчера. Я тебя чуть не ранила. Я неправильно оценила ситуацию. Показала свою некомпетентность… И мне очень жаль. Конечно же, я ничего плохого не хотела. Просто… Я испугалась, что ты могла себя не контролировать в тот момент, и мне нужно было что-то сделать… если бы ты вдруг напала на Остролистую… я должна была… — А? — Пеплогривка ничего не может вставить в этот сбивчивый поток извинений, но от последней фразы ее аж передернуло. — Вовсе не хотела я нападать на Остролистую. «Хотела» — стучит в ушах. И Пеплогривка знает, что хотела. В тот самый миг, чтобы не дать той увидеть, как светятся ее руки, чтобы убрать ее с дороги и убежать. Но не сделала бы… ведь правда? «Кто знает». Ледосветик точно незачем об этом знать. — Да, я понимаю… извини еще раз. — Девушка совсем останавливается, чтобы виновато склонить голову. — Честно говоря… это было мое первое задание с момента посвящения в воительницы, и получается, что я чуть его не провалила… так стыдно… Пеплогривка без понятия, как ей реагировать: случившееся ее жутко напугало, да и не хочется вот так просто прощать то, что выглядело как покушение на здоровье и жизнь — но она правда не понимает до конца всех обстоятельств, а Ледосветик от стыда даже закрывает лицо руками, так что у нее само собой вырывается: — Ничего страшного. Все обошлось, и ладно… — Теперь она протягивает руку, чтобы погладить девушку по плечу. Но смутившись, в последний момент убирает ее за спину. — Мм… — Ей очень хочется сменить тему сейчас же. — Скажи, а ты… А ты ведь тоже из «Бастет»? Ледосветик вскидывает голову и бегло косится по сторонам, после чего прикладывает палец ко рту в недвусмысленном жесте. — Из Девятого Отделения Комитета по освоению Небес, — важно поправляет она. А. Точно. Секретность. Видимо, действует даже внутри периметра Верховного штаба. Надо принять к сведению. — Прости, — Пеплогривка смущенно откашливается. — Я поняла. И все-таки… если я могу спросить… чем вы вообще… занимаетесь там у себя в вашем Комитете? Они направляются к пятиэтажному кирпичному зданию довольно далеко в глубине территории — Пеплогривка отмечает, что здесь охраны гораздо меньше, как и ограждений: возможно, потому что они отошли сильно вправо от главной башни-резиденции Предводителя и от КПП. — Мм… — то ли Ледосветик продолжает намекать на секретность, то ли в самом деле не знает, что сказать. — Да… всяким разным. Ну и ответ. Как будто все-таки надо было расспросить поподробнее Сумеречницу. Пеплогривка нервно закусывает губу: у нее от одного воспоминания о том разговоре холодок пробегает по позвоночнику — но все-таки, это ведь был такой шанс! Чем яснее она осознает, что в действительности произошло вчера, тем сильнее ее это донимает: около получаса она беседовала с Главой Бастет — с тем самым человеком, который мог дать ответы на все ее вопросы — но вместо того, чтобы попытаться их получить, думала лишь о том, как бы поскорее сбежать из-под ее холодного взора. Да, Сумеречница не то чтобы горела желанием рассыпаться в объяснениях — но она была к Пеплогривке довольно благосклонна и в любом случае дала ей больше понимания о ситуации, чем кто-либо до нее. Пеплогривка могла хотя бы потрудиться запомнить все до мельчайших деталей, а не позволять внутреннему визгу ужаса заглушить две трети поступающей информации. С другой стороны, бежать ей хотелось не просто так: Пеплогривка помнит, как вышла из кабинета Главы с ощущением, словно те полчаса с ней вовсе не «беседовали», а топили ее с головой в ледяной воде. И дело тут не в излишней впечатлительности: очевидно, у Сумеречницы столько власти, что та могла и правда ее утопить где-нибудь и никто бы ничего ей за это не сделал. В таких обстоятельствах… может, разумнее всего и правда держать рот на замке и не любопытствовать раньше времени? — Организация у нас довольно… многопрофильная. — Однако тут Ледосветик внезапно продолжает. И чуть улыбается, видимо радуясь удачно подобранному слову. — Много подразделений… и каждый занимается тем, что у него хорошо выходит. Каждому сотруднику находится свое место по способностям. Конечно, и тебе тоже найдется. Не беспокойся! Снова она пытается подбодрить ее. Но Пеплогривка уже глубоко погружена в свои тревоги: и надо заметить, беспокоится она обо всяком, но уж точно не об этом. Если она что и вынесла из разговора с Сумеречницей, так это то, что место за ней зарезервировано и отказаться от него не выйдет, даже если очень захочется. — Постой, ты сказала… «организация»? — тем не менее, слух вылавливает одно любопытное слово, и все внимание тут же обращается к нему. Еще минуту назад речь шла о «Комитете»: очевидно, что Комитет есть Комитет — это воинская ячейка, составная часть Управления, а «организация» сказали бы скорее про какое-то независимое объединение за рамками воинской структуры… — О-ой, — Ледосветик вновь оголтело машет руками. — У меня вырвалось. Вот не могу держать язык за зубами, просто находка для шпиона! Совсем никудышная воительница… — Э-э… ладно. Прости, — очередной приступ самобичевания смущает Пеплогривку еще больше. Но она берет эту оговорку на заметку. В конце концов, они доходят до нужного здания. Внутри показывать удостоверение больше никому не приходится — внутри особо никого и нет. Однако пол истоптан отпечатками ботинок, а кругом — двери, двери, двери: большинство закрыто, парочка приоткрыта, другие хлопают вдалеке. Пеплогривка идет по коридору, читая номера на табличках: «5123», «5243», «5252» — ей в голову резко бьет мысль о том, что во всем Штабе этих дверей тысячи, и за каждой что-то есть, какой-то кабинет, зал или казарма; за тысячей дверей тысячи людей день за днем несут свою службу, и именно в этих зданиях, на этих этажах принимаются решения и отдаются приказы, определяющие облик Земель Воинства — иначе говоря, здесь чьими-то словами и действиями ежедневно формируется мир, каким Пеплогривка знает его. Каждый человек, допущенный в эти стены, приводит в движение некую часть грандиозного механизма, который исправно двигает их общество из настоящего в будущее вот уже полтора десятка лет. …осознав эту простую истину так внезапно, Пеплогривка столбенеет. Что ж в ней такого, что ее допустили буквально в самое сердце этого сакрального процесса?   — Младшая воительница Ледосветик, разрешите доложить: согласно приказу, я встретила у КПП №3 Пеплогривку, кандидатку на получение звания, и привела ее на собеседование. …в кабинете, дверь в который вдруг резко распахнула Ледосветик, сидят всего два человека: женщина и мужчина. Едва завидев Пеплогривку, женщина тут же встает — мужчина лишь поворачивает голову. Они карикатурно разные: женщина тонкая, как травинка, с бледной кожей и жиденькими волосами — улыбается; а мужчина мускулистый, темноволосый и смуглый — бросает на нее холодный взгляд с серьезным и неподвижным лицом. — Пеп...ло...гривка, — женщина повторяет ее имя почти по слогам, растягивая каждую гласную. — Прошу, проходите и садитесь на стул, мы вас ожидаем. — Ты пока свободна, — бросает мужчина, обращаясь к Ледосветик, и прежде чем Пеплогривка успевает опомниться, та уже исчезает, осторожно прикрыв за собой дверь. Итак. Повторяется вчерашняя сцена: она в каком-то кабинете, и ее очень вежливо приветствуют — но в воздухе висит атмосфера допроса («собеседование», да-да, какое интересное слово). Сегодня допрос уже не один на один, а двое на одного — это, конечно, минус, но Пеплогривка дошла до места допроса сама, а не кто-то притащил сюда ее бессознательное тело — это явно плюс. Место, кстати, тесное: вряд ли чей-то полноценный кабинет, скорее переговорная комната — судя по расположению стульев, рассчитанная именно на то, чтобы в ней двое допрашивали одного за узким столом. Пеплогривка пятью зыбкими шагами доходит до свободного стула и пытается на него сесть: внезапно это оказывается непросто, потому что когда она отодвигает стул, тот едва ли не бьется спинкой о стену сзади — вот до такой степени за столом с ее стороны тесно. Кое-как втиснувшись между сидением и ребром столешницы, она чувствует себя в западне: стена за ней так близко, что можно треснуться затылком, если откинуться назад, — а впереди, на расстоянии вытянутой руки, женские руки кладут на стол стопку бумаг, и стеклянные глаза сканируют ее от макушки до ребер. — Еще раз здравствуй. Меня зовут Маргаритка, и я воинский рекрутер, — сев прямо напротив, женщина с картинной улыбкой продолжает явно заготовленную фразу: — Перед тем, как рассмотреть твою кандидатуру на вступление в Девятое Отделение Комитета по освоению Небес, мы обязаны провести небольшое интервью. Не напрягайся слишком сильно, это просто формальность. Отвечай на вопросы честно. Что звание у нее невысокое, можно понять по форме: на женщине ни то куртка, ни то пиджак с именной нашивкой и металлическими пуговицами — никаких цветных вставок, никаких видимых знаков отличия, все просто и неброско. Что за отметки у нее на погонах, Пеплогривке неудобно разглядывать — да и все внимание быстро перетягивает на себя куда более представительно одетый мужчина по правую руку. — Рядом со мной сидит Ежевика, старший воитель самого высокого ранга в Девятом Отделении и, потенциально, твой будущий капитан. Скорее всего, он тут настоящий уполномоченный дознаватель — а женщина не более чем улыбчивый ассистент с функцией «зачитывать по бумажке». Ну разумеется, еще бы мужик под сорок лет в мундире с золотыми пуговицами сам какой-то девчонке с улицы вопросы задавал!.. Хотя ладно пуговицы, чего на них циклиться: у него на груди филигранная вышивка с тигриной головой, а на погонах — ромбы; широкие манжеты и края воротника обшиты серебряной тесьмой — Пеплогривка людей в подобных нарядах видела разве что на картинках. Но не один наряд, мужчина сам весь будто бы сошел с картинки в учебнике или даже скорее с телевизионного кадра в момент трансляции из зала Совета: на Советах всегда присутствует какой-то подобный персонаж и даже не один. Все участники Советов обычно в основном мужчины, в основном темноволосые и все с суровыми неподвижными лицами — часами они отчитываются перед Предводителем в большом роскошном зале, вытягивая спины под тяжестью обвешанных эмблемами и медалями мундиров. По мнению Пеплогривки, этому Ежевике место именно там ну или, на крайней случай, в просторном личном кабинете — но точно не здесь, в этой тесной каморке, пахнущей свежей краской и ее страхом. Святые Звезды… Несмотря на то, что Пеплогривка четко понимает, что Глава Комитета (то есть Сумеречница) — выше по статусу, чем просто старший воитель и «капитан», Сумеречница была для нее примерно как директриса школы на вид. Очень высокая и очень грозная, но все-таки. А этот Ежевика — ну прямо мини-версия Звездоцапа, его чуть менее жуткий клон, типа, как актер, играющий его молодого в фильме. Даже внешне чем-то похож. Ежевика сидит довольно вальяжно, чуть откинувшись на спинку стула (с той стороны за столом явно посвободнее) и сложив руки на подлокотники — мысли его где-то далеко, не здесь. Лишь когда Маргаритка выразительно откашливается, он отвлекается от своих раздумий, а затем перехватывает нервно бегающий взгляд Пеплогривки и приковывает его к одной точке — ловит так, будто хватает в кулак мельтешащую муху. Его губы уже начинают приоткрываться, чтобы что-то небрежно бросить — как вдруг… ни с того ни с сего он весь подбирается и резко подается вперед. Светло-карие глаза, которые секунду назад бесцветно глядели куда-то в угол, расширяются, а нижняя губа вздрагивает. У Пеплогривки под его вспыхнувшим взглядом из головы выжигаются последние зачатки осознанности. Они молча смотрят друг на друга — вернее, Ежевика смотрит на нее, а Пеплогривка бездумно таращится перед собой пустыми глазами — и лишь секунд через десять звенящего молчания мужчина, будто опомнившись, спешно кивает и произносит одними губами: — Прошу вас.   — Что ж… начнем, — бормочет Маргаритка, явно сбитая с толку. Сначала она задает Пеплогривке совсем уж базовые вопросы: имя, дата рождения, номер школы — как будто этого всего нет в бумагах, лежащих перед ней на столе. Но даже с такими вопросами девушка испытывает трудности, потому что продолжает чувствовать на себе взгляд справа, препарирующий ее под резким светом настольной лампы. Во взгляде Ежевики нет ничего угрожающего — но это Пеплогривку и дезориентирует больше всего. На его лице, которое она могла бы назвать буквально «собирательным лицом авторитета и власти» читается ошеломленное замешательство. В ее понимании «власть» просто не может позволить себе делать такое лицо. Это становится причиной диссонанса. Диссонанс при этом начинает происходить и с ней самой: ей быстро начинает казаться, что на вопросы Маргаритки отвечает кто-то другой, заставляя ее двигать губами машинально — она же умом полностью сконцентрирована на молчаливом диалоге с Ежевикой. К счастью, после четвертого или пятого вопроса мужчина внезапно отпускает ее и прикрывает глаза. Непонятно, слушает ли он вообще ответы или пропускает их мимо ушей. Рекрутерша, тем временем, не задает Пеплогривке тех странных вопросов, которыми ее вчера ставила в тупик Сумеречница. Никаких упоминаний про творящиеся с ней в последнее время магические аномалии и ни слова про ее «способности» — нет, Маргаритке куда интереснее, что Пеплогривка из себя представляет по жизни в принципе, а не что конкретно привело ее сюда — в место, в котором она неделю назад даже и не думала оказаться. Из конкретного лишь вопрос про то, как она сломала ногу, и Пеплогривке приходится ломать себя, чтобы не отмахиваться совсем уж односложными объяснениями — ну, упала. Ну, с дерева. Ну, по тупости. Да просто несчастный случай, дурацкий и стыдный. ...и вдруг… — Кем вы мечтали стать до того, как получили предложение поступить на службу в Воинство? От такого вопроса она ожидаемо теряется — та часть ее, что все это время давала ответы на автомате, недоуменно разводит руками. И даже не потому, что Маргаритка вдруг назвала приказ явиться в Верховный штаб под угрозой преследования «предложением» — она просто искренне не знает верного ответа. Кем Пеплогривка мечтала стать?.. Она предвидела свое будущее на заводе, на лесопилке, в бухгалтерском кабинете, долгое время жила мыслями о неизбежности такой унылой судьбы — и размышлять над тем, как могло бы быть иначе, для нее не было смысла даже в качестве праздной фантазии. Она давно потеряла надежду на хорошее будущее и даже сейчас, если честно, не вполне ее обрела, несмотря на все последние обещания. Но ответить как есть Пеплогривке что-то мешает. Отчего-то ей кажется, что отсутствие «мечты» в глазах рекрутерши нарисует ей минус. И поэтому Пеплогривка соображает быстро, как никогда: что ей вообще нравится по жизни, где она могла бы теоретически себя проявить?.. До того, как она сломала ногу, у нее было много увлечений, на самом-то деле — но в мыслях почему-то стоит лишь одно. И это снова все та же нелепая ностальгия по детству: Третий спецрайон, лес и походы с отцом на охоту. Да, если подумать, то сама она толком ничего не делала в этих походах, а скорее просто старалась не мешать — но если ее младших сестер пугали звуки выстрелов из винтовки, вид окровавленных туш животных и сама необходимость кого-то убивать, то Пеплогривка воспринимала все, что делал отец в лесу, на удивление спокойно и скорее даже с каким-то любопытством. Ей не нравился факт убийства, но нравился как бы сам процесс: соревнование хищника и жертвы, в котором кому-то в конце концов предначертано победить. Впрочем, охота — это все-таки больше хобби, чем работа в современном мире, поэтому в качестве ответа не подойдет… — весь этот мыслительный процесс пронесся в голове Пеплогривки максимум секунд за десять, и еще столько же она думала, какая же все-таки «работа» может соответствовать ее охотничьей страсти. Может… Следопыт? Кто-то еще, кто выслеживает животных? А может… людей? — Разведчик, — вырывается у нее вслух, когда продолжать молчать уже становится неприлично. Она, вообще-то, слабо понимает, что представляет собой эта профессия, но ничего больше не ассоциируется у нее с хождением по лесам и ловлей… дичи. Маргаритка воспринимает ответ безэмоционально, как все ответы, и лишь записывает что-то в своих бумагах. После чего задает еще два простых вопроса: — По какому адресу вы живете вместе с родителями? — Сколько у вас в доме комнат? И снова один внезапный: — Вы когда-нибудь нарушали Закон? ...Пеплогривка вновь теряется. Почему-то она переглядывается с Ежевикой, который продолжает делать вид, словно его тут нет. Несмотря на отстраненность старшего воителя и его странное поведение, мысль о том, чтобы признаться в чем-то в его присутствии, встает поперек горла. Наверное, будь здесь одна Маргаритка, она бы ответила спокойно. А так… Ей с трудом удается проговорить: — Честно говоря… у меня однажды сняли шесть единиц... гхм, сняли шесть единиц преданности. — Она решает взять с Ежевики пример и смотрит в стол. — Но это было… вообще… — (Недоразумение) — …нет, это было давно, пять лет назад, я тогда была маленькой и довольно глупой, я… с тех пор раскаялась. И это был единственный раз. — Скажите, а за что в жизни вам больше всего стыдно? — продолжает женщина, не только не тронутая ее видимыми терзаниями, но даже не давая ей паузы, чтобы перевести дух. Пеплогривка понимает, что, наверное, она снова должна сказать про тот случай с оскорбительным рисунком — но слова не идут. Тишина опять затягивается, и это нехорошо. Бросив быстрый взгляд на Ежевику, она спешно проговаривает: — Мне стыдно, что из-за своей больной ноги я не могу в полной мере помогать в классе и дома своей семье. Маргаритка торопливо записывает. — Вы во всем согласны с политикой Звездоцапа в отношении семьи? — следующий вопрос она задает, даже не оторвав взгляд от листа. Вопросы, кажется, идут по нарастающей — и чем дальше, тем значительней. В голове образуется абсолютный вакуум. Ежевика внезапно цокает. Пеплогривка слышит, как он стучит ногтями по столу, и оттого не может сосредоточиться на ответе. В конце концов, она отвечает что-то невнятное. Она же вообще ничего не понимает в политике: как она может давать какие-то комментарии на этот счет? Может быть, конечно, стоило просто сказать «Да, со всем согласна» — и без разницы с чем со всем, ведь именно такого ответа от нее ожидают. Однако этот еле слышный фоновый стук заставляет ее вести себя неадекватно. — Позвольте теперь мне задать вопрос. Стук внезапно прекращается. Ежевика, который до этого сидел, откинувшись, снова подается вперед. Голос у него характерно начальственный, басовитый и грубый — именно такой, какой ожидаешь от него услышать, так что диссонанс как-то сразу пропадает, хотя некоторое замешательство все же остается — потому что он делает паузу, как будто и правда ждет «разрешения». Пеплогривка робко поворачивается в его сторону. — Вы знаете каких-либо старших членов вашей семьи, кроме отца с матерью?.. — Наконец спрашивает он, неожиданно тихо и как-то даже… деликатно. Не получается сказать «мягко», при его-то тембре, но он как будто действительно постарался спросить это мягко. — Я имею в виду, родственников ваших родителей. ...изумленная Пеплогривка ловит на себе взгляд уже менее пристальный, чем до этого — лишь уместно заинтересованный. Так и не откинувшись обратно на спинку стула, мужчина складывает руки на столе, ожидая ее ответа. — Нет, я никого никогда не встречала лично… — бормочет она, наконец. Ее собственный голос тоже как-то смягчается сам собой. — Мои родители никогда... не говорили о своих семьях. — Но вы же, вероятно, пытались их расспрашивать? Пеплогривка медленно, старательно маскируя на лице растерянность за оцепенением, кивает. Что это за внезапный специфичный интерес? Но слова почему-то приходят на язык очень легко: — Они оба обычно повторяли, что их родители давно умерли и это уже не имеет значения. Моя мать... — она чувствует, что в этих обстоятельствах не нужно быть такой откровенной, но сдержаться и замолчать почему-то не может. — Я не знаю, но у меня всегда было чувство, что ей больно рассказывать о своем детстве. Как-то раз я спросила, были ли у нее сестры и братья, и она всем видом дала показать, что не хочет говорить об этом. Мол, только мы ее семья. Поэтому... я не знаю. — А что насчет отца? — невозмутимо уточняет Ежевика. Но это уже не дежурная невозмутимость Маргаритки, с которой та переходила от одного заготовленного вопроса с следующему, а скорее, выдерживание дистанции. Похоже, что Ежевика подбирает вопросы на ходу. И кстати, ничего не записывает. — Отец... — Пеплогривка пытаться вспомнить, но в голове клубится туман. Паническое остолбенение уже почти ее отпустило, но все еще трудно собрать мозги в кучу.  — Он как-то упоминал, что у него была сестра, но она давно умерла. Я даже ее имени не знаю. Ежевика медленно кивает. — У меня больше нет вопросов. — На этом интервью окончено, — Маргаритка быстро встревает, как будто только этого и ждала. — А теперь нам с нужно удалиться на некоторое время для совещания. Они уходят, и Пеплогривка остается один на один с собой: с собой, которая пыталась отвечать на вопросы, с собой, которая стремилась прочесть эмоции в странно мерцающих глазах Ежевики, и с собой, которая тупо визжала все это время на фоне (опять, надо уже куда-то деть эту мешающую неадекватную личность). Пытаясь собрать в одно все те части, на которые она развалилась в ходе этого короткого допроса, Пеплогривка старается сразу заткнуть те из них, что берутся анализировать произошедшее и указывают, где и что она сказала неправильно. Проходит некоторое количество времени, прежде чем возвращается Ежевика. В одиночестве. — Иди за мной. — Нейтральное выражение лица, сухой голос, спокойно направленный ей в лицо взгляд и ни следа прежнего замешательства. Может, Пеплогривке будет проще считать в дальнейшем, что все то, что она видела у него на лице в самом начале, ей просто привиделось. Пеплогривка спешно встает и все-таки — чтоб его — с размаху ударяет спинкой стула о стену. И, сама же скукожившись от прогремевшего стука, косится на Ежевику пристыженно. Тот никак не реагирует, хотя… нет, у него как будто правая щека дергается в неком подобии смешка — но возможно, это Пеплогривке тоже привиделось. — Я прошла? — все-таки бормочет она, наконец задвинув стул и подойдя к двери. — Это просто формальность, — Ежевика усмехается, теперь уж вполне открыто. А затем вдруг добавляет: — Но, справедливости ради, ты неплохо реагировала на эти противные вопросы. Пеплогривка снова таращит на него растерянный взгляд. Мужчина пару раз серьезно кивает, будто обнадеживая ее. И до Пеплогривки только в этот момент доходит, что он снял мундир и остался в одной белой рубашке, без всяких украшений и эмблем. — Представлюсь еще раз. — Возможно мундир и правда был для него грузом с плеч, так что теперь он держит идеальную воинскую осанку. — Мое имя Ежевика, и с этого момента ты поступаешь на службу в Девятое Отделение или… — он договаривает одними губами: «Б-а-с-т-е-т» — …под моим командованием. Твой испытательный срок продлится три месяца: это время будешь числиться у нас условно в качестве оруженосца. Если по истечении срока пройдешь специальное испытание, получишь воинское звание. Вместе с последними словами он протягивает ей что-то на вытянутой руке. Пеплогривка неуверенно берет из его ладони: грубой, покрытой мозолями и ранками — крошечный серебряный значок в форме кошачьей головы. Точно такой же ей вчера демонстрировала Орешница. — Поздравляю. — коротко бросает Ежевика и вдруг… улыбается ей. Глядя на эту улыбку, Пеплогривка неожиданно расслабляется и отпускает страх — в голове у нее, наконец, становится тихо.

***

1. Сотрудник Бастет отвергает свою прошлую жизнь. Ему разрешено поддерживать контакт с семьей и друзьями — однако же он всегда ставит интересы организации на первый план и без колебаний делает выбор в их пользу, когда те пересекаются с личными.

2. Оперативные отряды Бастет автономны: сотруднику, вне зависимости от его звания, запрещено вмешиваться в дела отряда, к которому он не принадлежит. Каждый отряд имеет самостоятельную иерархию — и только слово Главы Бастет обладает абсолютной силой.

3. Служба в Бастет строится на сотрудничестве и взаимопомощи. Старшие сотрудники обязаны помогать младшим сотрудникам, передавая им знания о деятельности организации и ее принципах, а также обучая их всем необходимым навыкам. Все сотрудники оперативных отрядов (оперативное подразделение) обязаны обеспечивать защиту специалистов НИП (научно-исследовательское подразделение).

— …на этом пока все. Ежевика кладет ладонь на огромную, наверное в целый метр шириной, раскрытую книгу, и не позволяет Пеплогривке перелистнуть дальше. Книга лежит на соответственных размеров деревянном постаменте — по правде говоря, это даже книгой тяжело назвать, здесь куда лучше подойдет слово «фолиант». Пеплогривка смотрит на золотые буквы: каждая буква высотой с ее большой палец приблизительно, и каждое правило занимает отдельный разворот; страницы у книги плотные и на ощупь слегка бархатные, их края украшены орнаментами, а каждая цифра «1» – «2» – «3», маркирующая начало очередного пункта, выделена своим цветом и уникальным витиеватым узором. Цифра «3», кстати, снова красная. Пеплогривка смотрит на завитки, украшающие ее изгибы, и не может заставить себя признаться, что из трех показанных ей разворотов — трех только что пролистанных пунктов Закона Бастет, который она, по наставлению Ежевики, должна будет вызубрить наизусть — вообще ничего не уловила. Огромный размер букв тут не помогает, а даже скорее мешает: чем огромней буква, тем тяжелей Пеплогривке охватить ее смысл. Каждый раз при попытке прочесть очередное предложение ее мозг начинал буксовать еще на первом слове (и чем больше в нем было букв, тем сильнее) — на третьем или четвертом он глох совсем. Но подавать виду перед Ежевикой было нельзя: пускай мужчина позволял ей вглядываться в сакральный текст Закона сколько угодно, думая видно, что она старательно проникается смыслом, ей было неловко пялиться в одну точку по минуте. С ней такое постоянно происходило в школе: она не могла, просто ненавидела читать на уроках — но в школе обычно так или иначе можно было подготовиться заранее, изучить учебные параграфы в спокойной обстановке дома; да и в любом случае, от того, как она с первого раза поймет содержание очередной заумной школьной темы, не зависела ее жизнь. Не то что сейчас... После того как Пеплогривка получила значок в форме кошачьей головы, Ежевика велел пока что спрятать его в карман и затем, прямо как говорила Ледосветик, отвел на уже знакомую подземную базу. По дороге он объяснил, что местонахождение базы держится в тайне даже от других членов Воинства, не говоря уже о людях со стороны. И даже само существование Бастет — это секрет, который разделяют лишь высшие чины, так что по бумагам Пеплогривка всегда будет числиться сотрудницей «Девятого Отделения», которое для остальных занимается непонятно чем и лес знает где. «Была придумана специальная легенда», — объяснял Ежевика. — «На каждый неудобный вопрос о месте твоей службы и обязанностях уже существует заготовленный ответ, который ты должна будешь выучить, чтобы не попасть впросак и не наводить подозрений». Хм. Если все так, то непохоже, что Ледосветик выполняла свои домашние задания. И значок (Ежевика назвал его «эмблемой»), кстати, тоже нельзя никому показывать, кроме «своих». Ведь это буквально символ тайного сообщества, который не значит для окружающих ничего ровно до тех пор, пока не начинает попадаться им на глаза слишком часто. То есть, получается, везде секретность по первому разряду, но все еще неясно: неужели о том, куда Пеплогривка на самом деле «собеседовалась», не знает даже собеседовавшая ее Маргаритка?.. По дороге Ежевика продолжал вести себя сдержанно и даже деликатно — Пеплогривка начинала к этому привыкать и успокаиваться. Он чем-то походил на ее отца, особенно когда остался без своего роскошного мундира: такой же уравновешенный и тактичный — несмотря на то, что при виде него любые случайные встречные мигом освобождали дорогу, мужчина не ускорял шаг и не уходил далеко вперед, а терпеливо ждал Пеплогривку по добрых полминуты у основания каждой лестницы, пока она спускалась. На первой лестнице он даже молча предложил руку, но Пеплогривка так смутилась, что резко замотала головой, и он больше ее не трогал. Местами, пока они шли, было действительно оживленно: служащие бегали туда-сюда между кабинетами, переговаривались на ходу, вокруг стоял непрекращающийся гул и топот — Пеплогривку как будто перенесло в школьный коридор на перемене, вот только школьники сменили форму и резко повзрослели на много лет. Конечно, она не ждала всерьез, что в Штабе все будут передвигаться маршем, как по плацу, и общаться складными фразами из агитационных фильмов — но настолько явный балаган ее изумил. На счастье, при появлении Ежевики всякая толпа тут же рассасывалась — это было даже немного комично и заставляло Пеплогривку смущаться еще сильнее. Она поймала себя на мысли, что идет за ним в точности, как ходила за Остролистой по школе в первый день знакомства; но если та прорывалась сквозь толпы с таким видом, словно у всех окружающих был перед ней какой-то моральный долг, то Ежевика вообще не старался прорваться, да и лицо у него было ровное — но коридор впереди все равно расчищался сам собой. Интересно, на самом деле: никаких отличительных знаков у него на рубашке не было — это значит, что все встречные хорошо знали его в лицо. Вот только что они могли знать, если Ежевика, согласно его же собственному объяснению, — капитан некоего «Девятого Отделения», о местоположении и целях которого никто по идее не в курсе?.. А еще интересно, на Остролистую здесь реагировали бы так же? Та дала понять, что у нее есть какой-никакой авторитет в Воинстве — но даже так, очень слабо верится. Пожалуй, для подобного эффекта ей нужно быть старше лет на двадцать и, наверное, все-таки мужчиной. Может, именно поэтому, чтобы не испортить о себе впечатление, она и повела Пеплогривку через какие-то безлюдные подвалы вчера? Когда они с Ежевикой спустились на подземный уровень, Пеплогривке пришлось пройти через уже знакомый ей с первого посещения пропускной пункт в «оранжевом коридоре»: мужчина-вахтер за мутным окном вспомнил ее и радостно поприветствовал — сканер отпечатков пальцев, который вчера не работал из-за какой-то поломки, сегодня ярко мигал. Ежевика приложил свой палец к сканеру и, пройдя через турникет, велел девушке сделать то же самое — Пеплогривка послушалась, сканер пикнул, и вахтер торжественно объявил, что ее данные «внесены в базу». Это значило, что теперь она может приходить сюда одна, и врата в секретную обитель будут раскрываться перед ней беспрепятственно. Пройдя контроль, они ступили в освещенные люминесцентным светом коридоры: пустые и тихие — Пеплогривка думала, что вчера на базе Бастет царило такое безмолвие, потому что был выходной, но сегодня рабочий день, и на пути в комнату с фолиантом они с Ежевикой вообще никого не встретили. Разительный контраст с шумными коридорами наверху: как много человек вообще здесь работает? И почему тишина такая гнетущая? Дверь в комнату была будто нарочно спрятана в узком ответвлении коридора за большим трансформаторным шкафом. Проход к ней оказался не только тесным, но еще и очень низким — Ежевике пришлось слегка пригнуться, чтобы пройти под арочным сводом. Протискиваясь за ним, Пеплогривка не могла не обратить внимания, что стенки этого свода были сделаны из какого-то гладкого материала: скользкий, идеально ровный, но не пластик и не мрамор — на ощупь больше всего похож на стекло, вот только кто бы стал отделывать стены в бункерном коридоре стеклянной панелью такой сложной формы?.. Материал был серо-зеленого цвета и слегка поблескивал на свету. Он смутно напомнил ей что-то, но она так и не смогла понять, что. В конце коридора Ежевика закрыл за ними железную дверь, после чего приглушенным и внезапно даже каким-то благоговейным тоном пояснил, что прежде чем Пеплогривка получит право ступить хоть в одно из внутренних помещений Бастет даже как оруженосец на испытательном сроке, ей нужно прочесть и усвоить «Закон». — Закон Бастет — это всего лишь частный случай верховного Воинского закона, которому следуем мы все, идущие за Предводителем жители Земель Воинства. Однако он диктует нормы и правила, специфические для нашей организации, без соблюдения которых невозможно само ее существование. Обрати внимание, что это не просто руководства к действию или не-действию сотрудникам — это духовный кодекс, по которому мы существуем с момента, как проходим посвящение. И вот опять он употребил слово «организация». А впрочем, теперь, точно понимая уровень обособленности и закрытости Бастет от всего остального Воинства, Пеплогривка начинает соглашаться с оправданностью такой характеристики. Если воитель статуса Ежевики прямо говорит «организация», значит это и правда структура в структуре — по-прежнему часть целого, однако достаточно автономная, чтобы даже иметь свой собственный «Воинский закон». Кстати, Пеплогривка вспомнила, что Сумеречница называла ее «внезаконным медиумом» за то, что она якобы пользуется своими паранормальными способностями, не зная закона — получается, теперь, прочитав и выучив его, она автоматически станет «законным»? Только бы еще выучить!.. Тяжело вздохнув, она оглядывается: комната совсем небольшая, но в ней разбегаются глаза: вокруг стеллажи, стопки бумаг и кассет, плакаты и портреты на стенах — так много вещей одновременно привлекает взгляд, однако Ежевика, не дав ей даже оглядеться толком, заставляет концентрировать внимание на одной лишь этой исполинской книге, уложенной на постамент прямо по центру. — В Законе Бастет в настоящий момент всего четырнадцать пунктов, — Пеплогривка возвращается взглядом к нему, держащему руку на странице так, словно он собрался давать какую-то клятву. — Но конечно, очень непросто их все понять и воспринять за один раз, так что сегодня мы начнем только с трех. Уже лучше... Но четырнадцать пунктов! Да, школа научила ее целые параграфы учить наизусть, но опять же: объяснения понятий в химии она заучивала как стишок и почти никогда не могла проникнуть в содержательную суть того, что декларировала по памяти. А здесь ей нужно будет даже не просто понять все написанное — но еще и как-то сделать это своим «духовным кодексом»! Пеплогривка полна решимости, она правда хочет понять — но золотые буквы на огромных страницах перед ее глазами становятся все больше и больше с каждой секундой, сохраняя в себе при этом все меньше и меньше смысла. — Что ж, а теперь сначала, с моими комментариями, — Ежевика внезапно отлистывает с третьего пункта Закона обратно на первый, и Пеплогривка таращится на него, готовая едва ли всхлипнуть от прилива благодарности. Он заметил, что она смотрит на книгу как баран на новые ворота, или с самого начала собирался так сделать? — Первый пункт. Зачитай мне его. После этой фразы благодарность резко пропадает, но с нерушимым чувством обязательства Пеплогривка все же начинает сканировать буквы, выстроившиеся в шеренгу за цифрой «1» и пытается в моменте связывать их друг с другом: — Сотрудник Ба…стет отвергив… отвергает свою прошлую жизн… — от отчаяния, которое быстро захлестывает ее, хочется влететь в постамент с разбега и разбить об него голову. — Волнуешься? — Ежевика по-прежнему очень тактично находит удобное объяснение. — Да… простите, — Пеплогривка не станет объяснять ему, что у нее проблемы с буквами. Чего дурака валять, всегда были. Ей даже врач на ежегодном скрининге в седьмом классе так и написал в медицинской карточке: «Проблемы с восприятием буквенно-слоговых сочетаний и пониманием прочитанного. Рекомендуется дальнейшее наблюдение с целью исключения патологий в умственном развитии». В дальнейшем лучше не стало — но в список отстающих в умственном развитии ее не записали, и на том спасибо. Быть может, она просто научилась хорошо скрывать свои «проблемы». — Хорошо, давай я прочту. — Ежевика терпеливо идет ей навстречу. Выдержав паузу, он вдруг переходит на куда более высокопарную интонацию: — «Сотрудник Бастет отвергает свою прошлую жизнь. Ему разрешено поддерживать контакт с семьей и друзьями — однако же он всегда ставит интересы организации на первый план и без колебаний делает выбор в их пользу, когда те пересекаются с личными». Вот на слух сразу все прекрасно понятно — вообще никаких проблем с восприятием. И никаких проблем с пониманием прочитанного, лишь бы читала не она сама. Пеплогривка задумывается. Эти слова… они звучат как настоящая воинская клятва. — Как ты понимаешь этот пункт? — Ежевика снова смотрит на нее. Его голос продолжает звучать как бы немного «сверху». — Обрати внимание, что он самый первый, а значит, и самый важный. Перефразируй его своими словами. — Мм... речь о том, что цели «Бастет» для меня должны стоять выше моих собственных целей. Я так понимаю, что я могу продолжать отчасти жить свою обычную жизнь после того, как вступлю... Но эта жизнь для меня уходит на второй план, верно?.. — Все так, — мужчина серьезно кивает. — Твоя верность Закону и своим товарищам должна быть выше, чем твоя верность семье или друзьям за пределами организации. Друзьям за пределами организации… которых, считай, нет, за исключением Иглогривки. А что касается семьи, то ей бы и так пришлось покинуть родителей после школы. Сестер она еще неизвестно когда увидит, и это никак не зависит от нее. Цели?.. Какие у нее могут быть цели, в самом-то деле?.. — Фактически это то же самое, что говорит Верховный Закон Предводителя... — бормочет Пеплогривка, размышляя вслух. — После посвящения мы оставляем семьи и становимся членами своих служебных структур и рабочих ячеек. — Ты принимаешь это условие? — Принимаю. Поклясться выходит на удивление легко. Пеплогривка вообще ничего здесь не теряет. И даже — до нее внезапно доходит — приобретает. Ведь, судя по всему, для службы в Бастет ей не нужно никуда переезжать из столицы (по крайней мере, пока ничто на это не намекает) — это значит, что даже если ее заставят съехать из дома, она все еще сможет видеться с родителями, когда захочет. Даже Воинский закон Звездоцапа не настолько жесток, чтобы ограничивать общение родственников в пределах одного города. — Хорошо. Идем дальше, второй пункт, — Ежевика аккуратно перелистывает страницу и тут же продолжает: — Оперативные отряды Бастет автономны: сотруднику, вне зависимости от его звания, запрещено вмешиваться в дела отряда, к которому он не принадлежит. Каждый отряд имеет свою собственную иерархию, — пауза, — …и только слово Главы Бастет обладает абсолютной силой. Пеплогривка и в этот раз прекрасно понимает каждое слово — но полный смысл предписания немного ускользает из-за незнакомых терминов. — Отряды, — и Ежевике не нужно объяснять причину озадаченности у нее на лице. Кто знает, возможно, он читает эту маленькую лекцию-посвящение далеко не в первый раз. — На самом деле, что касается структуры Бастет, то тут все довольно просто. Над всеми нами стоит Глава — в настоящий момент это Сумеречница, ты с ней вчера… общалась. Глава обеспечивает общий порядок и необходимую коммуникацию подразделений между собой, а также именно она отвечает за связь Бастет со всем остальным Воинством. Главу приглашают на Советы, а также на личные аудиенции с Предводителем по мере надобности. Ежевика указывает на стену справа, но быстро уводит оттуда взгляд, продолжив: — «Тело» нашей организации делится на два подразделения, выполняющие принципиально разные задачи. Первое подразделение — научно-исследовательское, в него входят ученые и медперсонал... Но у Пеплогривки не получается отвести взгляд от стены так же просто. Вообще, она посмотрела в тот угол сразу же, как вошла — а все потому, что там висит лакированная доска, прямо на которой выбито золотыми буквами: «Прежние Главы». Под надписью всего лишь два портрета — на обоих мужчины: один средних лет, а другой помоложе, едва ли старше тридцати. Они чем-то похожи между собой: в одинаковой парадной форме, темноволосы, с бледными суровыми лицами, а впрочем, первый мужчина немного улыбается — второй, в свою очередь, скорее ухмыляется. Под первым портретом указано: «Частокол (0 год Н.В — 5 год Н.В)», а под вторым… — Частокол... — еще до того, как Пеплогривка успевает прочесть второе имя, у нее невольно вырывается вслух. Она тут же зажимает рот ладонью. — ...занимаются сугубо вопросами изучения Звездных Земель, общением с Предками... — Ежевика замолкает, поняв, что объясняет в пустоту. Он делает такое лицо, будто собирается ее отругать, но в конце концов снова смягчается. — Да, все верно, это тот самый Частокол, который сейчас глашатай Третьего специального района. Он был нашим Главой какое-то время после... — мужчина замолкает, как будто не уверен, стоит ли продолжать, но все-таки заканчивает: — …после нового основания. После того как Бастет стала Девятым Отделением Комитета по освоению Небес. Стоп, он сказал «нового основания»?.. Значило ли это, что «Бастет» существовала еще до Нового Времени, до образования самого́ Воинства? Когда Пеплогривка смотрела в системе через терминал Бурого, то годом основания Девятого Отделения Был указан нулевой — но судя по всему, в нулевом появилось именно «прикрытие», а организация как таковая существует с более ранних времен… Впрочем, да лес с ним, Частокол! Сам представитель Предводителя в ее родном районе! Конечно же, Пеплогривка хорошо знала, кто такой Частокол, потому что он стал глашатаем как раз когда ей стукнуло шесть и она пошла в школу — считай, с начала ее сознательного возраста — и пребывает в этой должности до сих пор. Ей даже стыдно стало, что она его по фото не признала: но здесь такой молодой, и лицо у него такое… худое. Она уже точно не помнит, как он выглядел, когда она была в первом классе, но сейчас Частокол довольно тучный мужчина и волос на голове у него явно поменьше. — Неужели его прямо с поста Главы Бастет переназначили на пост глашатая? — Пеплогривка не может удержаться от вопроса, а спрашивает потому, что тогда в ее понимании эти две должности чуть ли не равны по значимости. — Мм… — Ежевика сначала не выглядит так, будто собирается ей отвечать: Пеплогривка уже готова себя одернуть в ответ на то, как раздраженно он повел бровью — но подумав, мужчина все-таки выдает: — Полагаю, что да? Мы тут все очень ценим его несравненный вклад в становление нашей организации на заре ее существования. — Он произносит это с таким серьезным лицом, что Пеплогривка не сразу понимает, что это ирония. — Увы, он ушел с должности после пяти лет упорного труда, на пике своих сил, чтобы служить Воинству в куда более высоком качестве... Что ж, могу судить, что у него сейчас все просто прекрасно. Долгих лет здоровья. Возможно, если бы не это «долгих лет здоровья», сказанное безошибочно саркастичным тоном, то Пеплогривка так и не поняла бы, что он иронизирует. Неясно, что Частокол такого сделал Ежевике, пока был Главой, что аж спустя десять лет тот позволят себе так о нем говорить в присутствии новобранца — но вообще, зная его репутацию… Пеплогривка никогда особо не интересовалась взрослыми новостями, но даже до нее доходила молва о весьма некрасивых скандалах, в которые Частокол то и дело попадал. Судя по всему, даже пресса, обычно подтирающая любые спорные слухи о высших чинах, не сильно жалует Частокола и время от времени позволяет каким-то деталям его персональной жизни просочиться в народ. Но несмотря на все, Частокол по-прежнему один из трех глашатаев Звездоцапа — его главных ставленников, следящих за делами в нецентральных районах — так что Пеплогривку упоминание его имени машинально заставляет трепетать. Чего, кстати, не скажешь об имени под вторым портретом. Подпись под ним гласит: «Коршун (5 год Н.В — 11 год Н.В)» — Пеплогривка не помнит, чтобы она когда-либо слышала о таком человеке. — Давай ты все же не будешь отвлекаться и послушаешь меня, — Ежевика так резко повышает голос, что Пеплогривка едва не подскакивает на месте. Ее взгляд машинально возвращается к его лицу. — Продолжаем объяснение… Но продолжает он не сразу, а вместо этого прикрывает глаза и стоит так несколько секунд, глубоко вдохнув и выдохнув. Похоже, чтобы снова встать на рельсы своей прежней мысли, ему нужно время — но Пеплогривка теперь даже моргнуть боится, поэтому смотрит очень пристально. И ей резко приходит в голову, что два темноволосых мужчины на портретах похожи не только между собой, но и с Ежевикой тоже. А еще… теперь, когда эти три лица стоят у нее перед глазами, то общая совокупность этих лиц: какие-то их отдельные черты, наложенные друг на друга — навевают ей мысли о смутном сходстве… со Звездоцапом. — Кроме научно-исследовательского и заодно медицинского подразделения, которым, как я уже сказал, заведует Листвичка, — Ежевика наконец возобновляет объяснение, указав в этот раз на другую стену, прямо за постаментом. — В Бастет также есть оперативное подразделение, состоящее из четырех отрядов. Чтобы отогнать от мысленного взора эту химеру, требуется некоторое усилие. На счастье, дальше смотреть приходится уже не на хитроумные буквы — Ежевика показывает ей рисунки, нанесенные на стену краской. Они довольно простые и представляют собой скорее четыре варианта одного и того же рисунка — схематичной фигуры, имитирующей очертания кошачьей головы (снова тот же символ, как значок у Пеплогривке в кармане). Фон у всех черный, однако на каждой белым цветом изображен уникальный символ: волна, два глаза, молния и спираль. Выходит, что как будто у каждого отряда есть свой условный атрибут. — Отряд, в который тебя приняли по результатам предварительного анализа, мой отряд, называется Штормовым. — Ежевика указывает четко на эмблему с молнией. — У нас, как и у остальных, есть свое особое назначение. Члены нашего отряда проходят усиленную боевую подготовку и участвуют в миссиях по обеспечению общественного порядка, охране границ, а также ликвидации всевозможных угроз безопасности. В него, соответственно, в основном входят люди со способностями, которые могут оказаться полезны при вооруженных и невооруженных столкновениях с различными опасными противниками. Столкновения… Кажется, ей сейчас между строк ответили на вопрос, а чем таким вообще занимается Бастет. Пеплогривка пытается припомнить полный список функций, что был указан на странице организации в виртуальном архиве, и да, среди прочего там были слова «оперативная деятельность» — она сразу поняла, что это что-то про насилие. Но чтоб ее взяли в такой отряд? Типа, драться с кем-то? Да как она сможет, у нее же нога сломана! — Вопросы? — смятение, должно быть, ясно отражается у Пеплогривки на лице, так что Ежевика уточняет насупив брови. — А-а почему… почему «штормовой» отряд? — однако она спрашивает совсем другое. Наверное, потому что ответа на тот вопрос пока что не хочет знать. — По бумагам, вообще-то, он «Штурмовой», но произношение через «о» прижилось, — и Ежевика рассказывает кое-что любопытное. — А прижилось, потому что… — Он вдруг пристально смотрит ей в глаза, как будто надеется, что она сама догадается. Пеплогривка в ответ лишь недоуменно моргает. — Эмблемы старше, чем нынешние названия. Раньше, до переименования пятнадцать лет назад, наш отряд назывался «Грозовой». Так что это просто ассоциация, сентимент по старым добрым именам. Штормовой… Грозовой… ну да. И все равно непонятно, почему тогда изначально Грозовой? И почему именно молния в качестве символа? Этого Ежевика уже не потрудился ей объяснить. — Следующий отряд — Теневой. — Он указывает на эмблему, на которой две контрастные точки напоминают два кошачьих глаза. — Если мы действуем грубо и сравнительно открыто, то они специализируются на тихой, скрытной, собственно, «теневой» деятельности, такой как разведка, шпионаж, работа под прикрытием. — Мужчина замолкает, после чего уголки его губ внезапно приподнимаются. — Ты, кстати, сказала, что хотела бы стать разведчицей. И все-таки он ее слушал. — Да… — Ей неловко оттого, что то заявление могло прозвучать чересчур самоуверенно и наивно. — И… если речь о способностях… то мое острое зрение может быть весьма полезно для «шпионажа». — Она вспоминает тот случай, когда случайно нарушила приватность нескольких людей в центре обслуживания населения, подглядев их личные данные на терминале с другого конца зала ожидания. — Что, хочешь в Теневой? — Ежевика усмехается, однако совсем беззлобно. — Ну посмотрим, как ты запоешь после личного знакомства с кем-нибудь из них... Вообще, — он в очередной раз сканирует ее с головы до макушки, — взять тебя в наш отряд внезапно распорядилась Сумеречница. И может быть так, что, понаблюдав за тобой подольше, она передумает. Мне это тоже кажется странным, немного, но… — Он осекается, решив не договаривать. Возможно, он просто имеет в виду, что Пеплогривка может еще проявить себя по-разному — но, честно говоря, вместе с последней ремаркой прозвучало так, словно распоряжение ему не слишком-то по нраву. Логично, казалось бы — Пеплогривка сама только что подумала, что брать в боевой отряд инвалида — это бред, но ей все равно становится не по себе от явного скепсиса в чужом взгляде. Осознание шаткости своего положения неприятно ошарашило. — Третий — отряд технического обслуживания. — Ежевика невозмутимо продолжает и переходит к эмблеме с волной. — Техотряд, если коротко. Кто-то их еще называет «отрядом сопровождения», но они очень на такое обижаются, так что лучше не надо. По большей части работают с оружием: сборка, наладка, тестирование — и оборудованием. А в некоторых случаях, как бы это выразится… заменяют нам оборудование. Но это не буду объяснять, потом сама увидишь. Теснее всех взаимодействуют с НИП. — НИП?.. — Пеплогривка не сразу понимает, что это значит. — Сокращение для «научно-исследовательского подразделения». Про это было написано в пункте Закона номер три. Пеплогривка стыдливо тупит глаза и, чтобы неловкое молчание не продолжалось слишком долго, спрашивает: — А как с Техническим отрядом связан… символ волны? — Чисто исторически. Это все не отмершие до конца артефакты былых времен. Не забивай себе голову. Кажется, Ежевика устал вдаваться в детали. Но хоть он так и сказал, Пеплогривке почудилась в его голосе некоторая досада. — И последний оперативный отряд — Экспедиционный, в речи Экспедотряд. — Он указывает на четвертую эмблему. — Работают в поле, буквально. Им чаще прочих дают миссии в других спецрайонах и даже в совершенно диких местах. Это тоже вариант разведки, кстати, только не в плане шпионажа — а в плане исследования местности. Однако туда тебя точно не определят ввиду твоей… травмы. Взгляд Ежевики невольно скользит к ее трости, но тут же возвращается обратно. Все-таки он пытается быть учтивым, но при этом не игнорирует очевидное. Пеплогривке все еще тяжело прочесть по его глазам, о чем он думает и как на самом деле воспринимает тот факт, что она оказалась под его ответственностью. — Несмотря на все сказанное, имей в виду, что разделение на специализации по способностям весьма условно. На попадание в тот или иной отряд влияют не только они, но также личные качества, особенности физического развития, склад ума даже личный интерес или просто тот факт, что в том или ином отряде в момент твоего появления не хватает людей. Честно говоря, я не понимаю, о чем думает Сумеречница… Он опять прикрывает глаза, и уголок его губ дергается, но не в раздраженном или насмешливом выражении — улыбка, которую Пеплогривка секундно улавливает на его лице, кажется обреченной. И вскоре он договаривает самым мягким тоном: — …однако теперь я склонен считать, что знает она гораздо больше меня. Пеплогривка не уверена, как ей реагировать на это внезапное откровение, но момент кажется таким значительным, что она выдает почти машинально: — Я буду стараться. Ежевика хмыкает. — Конечно. Постараться тебе придется, — эти его слова уже не жалят. В них чувствуется наставление и стремление поддержать. — В любом случае, перед Бастет стоит очень много задач разного плана, и здесь никто не остается без места и без работы. Если будешь относиться ко всему серьезно, Звезды укажут тебе путь. Ледосветик говорила ей что-то подобное, правда без упоминания звезд. И все-таки слова Ежевики успокаивают гораздо больше: в конце концов, он капитан и старший воитель — у него, как и у Сумеречницы, есть власть решить ее судьбу: как безнаказанно утопить (что в переносном смысле, что прямом), так и направить, помочь. Может быть, он просто делает вид... и все-таки хочется верить, что он желает придерживаться второго варианта. — Ну и вот мы подошли к третьему пункту, довольно длинному, — мужчина открывает разворот, текст на котором начинается с яркой красной тройки. — Может, все-таки сама прочитаешь? В этих словах одновременно вопрос и приказ. А может, проверка: готова ли она постараться на самом деле? Или ее обещание до этого — лишь пустые слова? — Можно про себя. …и все-таки он странный человек. То мягкий, то строгий, то жуткий, то почти отцовская фигура. Вроде бы капитан, а нянчится с Пеплогривкой уже почти час и почти не раздражается по этому поводу. То отвечает на вопросы, то нет. То пялится на Пеплогривку так, словно узнал в ней свою давно потерянную родственницу, то закрывает глаза и отворачивается. Смутно похож на Звездоцапа, однако цокал, когда на собеседовании речь заходила про его политику. Стараясь не думать обо всем этом, как и о том, что с Ежевикой ей предстоит взаимодействовать еще множество раз, Пеплогривка читает про себя третий пункт Закона: «Служба в Бастет строится на сотрудничестве и взаимопомощи. Старшие сотрудники обязаны помогать младшим сотрудникам, передавая им знания о деятельности организации и ее принципах, а также обучая их всем необходимым навыкам. Все сотрудники оперативных отрядов (оперативное подразделение) обязаны обеспечивать защиту специалистов НИП (научно-исследовательское подразделение)». — Сомневаюсь, что здесь тебе что-то может быть неясно, — произносит Ежевика после того, как Пеплогривка неловко шепчет «Я все». — Я надеюсь, не нужно тебя учить уважению и взаимопомощи. После этого он кладет ладонь на угол книги, как будто собирается перевернуть страницу дальше. — Знаю, я сказал в самом начале, что сегодня будет только три пункта, но я передумал. — И в самом деле переворачивает. — Четвертый пункт похож на третий по смыслу, но все-таки говорит немного о другом. Попробуй понять сама, в чем тут нюанс. Пеплогривка делает шаг назад от постамента, поняв, что воспринимать текст издалека ей проще. Четвертый пункт действительно короткий, так что девушка делает над собой усилие и даже зачитывает вслух: — «Сотруднику Бастет следует относи- относиться с уважением к другим сотрудникам, товарищам в резерве, а также к бывшим коллегам, взявшим на себя… роль Предков». Почти получилось прочесть без запинки: она растерянно таращится на страницу, ошеломленная собственным успехом — но едва ли Ежевика посчитает это за достижение. Для него это что-то само собой разумеющееся, как и для всех. — Этот пункт я оставлю без прямых комментариев, — с этими словами он разворачивается и идет к выходу. Пеплогривка еще много чего не посмотрела в этой комнате: обычные книги, наваленные стопками, кассеты, плакаты, другие портреты с именами под ними: знакомыми, незнакомыми? Здесь повсюду — хроники таинственных «былых времен», следы чужих решений и свершений. Наверное, это что-то вроде «зала истории» или скорее «зала памяти» Бастет. Пеплогривке любопытно, сможет ли она потом вернуться сюда одна и изучить его подробнее. Ее это все так приятно возбуждает, что она не замечает даже, как под рукой Ежевики щелкнул какой-то выключатель и из темного проема коридора стал пробиваться голубоватый свет. В итоге девушка внезапно выходит в уже совершенно другой коридор — не в тесный проход со стенами невнятного цвета, а в пространство внеземного сияния. Она замирает и таращится на звезды: мириады звезд слева, справа и прямо над головой — большие и маленькие белые точки горят на лазурном небе, в которое магическим образом превратился блеклый свод тесной арки по всей своей ширине. Пеплогривка оказывается внутри звездной россыпи, она вдруг будто принимает участие в ежегодном «звездном» шествии Дня Объединения — однако здесь звезды никуда не шествуют, а статично мерцают за стеклом, бросая на ее кожу нежные светлые блики. Да, серо-зеленый материал свода все-таки оказывается стеклом, но не простым стеклом — а громадным изогнутым экраном, похожим на экран телевизора. И теперь этот экран показывает подробную карту ночного неба. Пеплогривка не видела ничего подобного никогда в своей жизни. — Кому-то показалось странным, что наш Комитет, который по легенде занимается изучением неба, работает в таком месте, откуда на небо даже не взглянуть, — поясняет Ежевика, стоя посредине прохода. — Так что придумали воссоздать здесь хотя бы искусственное. — Только по легенде? — шепчет Пеплогривка, прекратив вертеть головой. — Нет. Ты увидишь настоящее «Небо» в отражении Лунного озера, когда придет время. А сегодня я и так достаточно тебе рассказал. Она вдруг оказывается к нему очень близко, и из-за того, что мужчина стоит, пригнувшись, может разглядеть его повернутое в профиль лицо в деталях. Надо сказать, что на большое количество шрамов на нем было трудно не обратить внимание и раньше — но вблизи и при этом освещении все отметины на носу и на щеках стали казаться более отчетливыми, как будто голубоватый свет прорывается прямо из розовых и белых рубцов. «Не хотела бы я так же». Но Пеплогривка все смотрит и смотрит, не в силах оторвать взгляд. Шрамы выглядят по-разному: некоторые длинные и похожи на следы от порезов, а другие — короткие, как след от занозы; некоторые грубо зарубцевались, а от других остались лишь белые тонкие линии, заметные разве что при ярком свете. Темное пятно над левой бровью рядом и ухом Ежевики скорее напоминает застаревший ожог. Его кожа — карта множества битв, и Пеплогривка понимает это, хоть и не представляет, через что именно ему пришлось пройти. Все эти отметины — явные свидетельства его опыта, испытаний, боли и, судя по всему, побед, раз уж он встречал Пеплогривку сегодня в мундире с золотыми пуговицами. Раз он, похоже, знал обоих мужчин на портретах и был при них: при ныне старом Частоколе, при этом неизвестном Коршуне, а теперь еще при Сумеречнице — возможно, он даже был и до них, то есть, застал те самые «былые времена», от которых ныне остались лишь странные символы и атрибуты. И при всем при этом кажется еще удивительнее, что он с таким искренним вниманием отнесся к какой-то нервной девчонке, не умеющей читать вслух. Ежевика не замечает ее пристального интереса, потому что вновь стоит с прикрытыми глазами: то ли ему некомфортно от слепящего сияния, то ли он вновь погрузился куда-то глубоко внутрь себя. — Сейчас ты можешь попросить Звездных предков о знаке, о благословении, даже о целом пророчестве, — шепчет он внезапно. — Пусть это и не настоящее Небо, они все равно тебя слышат. Пеплогривка открывает рот, но ничего не может вымолвить. Кто такие, в конце концов, эти Предки? — он так и не сказал. Понятно, что мертвые люди, живущие на звездах, но чьи именно предки? И почему они вдруг должны слушать ее просьбы? Все эти духовные разговоры не сказать чтобы сильно ее напрягают, но по меньшей мере сбивают с толку. — Завтра жду тебя в четыре часа на построение. Где-то снаружи уже должна ожидать Ледосветик — она тебе покажет, куда нужно будет идти. Кажется, он ее отпускает, однако сам уходить отсюда пока не собирается. Пеплогривка, кое-как обогнув мужчину в узком пространстве, неловко пятится к выходу. Она не знает, что нужно говорить в таком случае: «До свидания» «Спасибо, что рассказали мне все», «Значит, увидимся завтра» — один вариант неуместнее другого. В итоге она выходит совершенно молча, но не похоже, что Ежевику это как-то беспокоит. Девушка идет по коридору обратно в сторону пропускного пункта и ловит себя на том, что у нее трясутся руки. Но при этом, надо заметить, Печать под перчатками ни разу не жгло за весь день — это значит, что бы с ней вчера ни сделала Листвичка, это сработало. Пеплогривка напоминает себе обязательно поблагодарить женщину, если встретит ее. Ледосветик действительно дожидается на ближайшем пересечении коридоров и опять, прямо как у шлагбаума, машет ей рукой. Ежевика открывает глаза и смотрит, не моргая, в искусственное небо. Он пытается в свете неживых звезд найти силу, чтобы успокоить бесчисленные переживания, захлестнувшие его по бесчисленным поводам. Если бы он только знал столько же, сколько знает Сумеречница! Если бы он только понимал, что все это значит. Но эта безумная женщина постоянно что-то проворачивает за его спиной и ничего никогда не сообщает. Ему ничего не остается, кроме как быть в ее руках марионеткой на ниточках — брыкающейся, но четко исполняющей свою роль. Он знает это. И он знает, что она знает. Он не знает только, на пользу это все в конце концов или во вред. — Великие Звездные предки, — шепчет он, убедившись, что шаги Пеплогривки стихли, — ...если я все понял правильно… то неужели это шанс для нас… искупить наши грехи? Экран тихо гудит. Где-то у пола по виртуальному изображению бегут помехи. Ежевика протягивает руку к выключателю — и все же медлит, безнадежно вслушиваясь в статический шум. Это правда, предки всегда его слышат. Но никогда не отвечают.