Часть вторая: [ВРАТА]. Глава 2-0: Судьба

Когда Пеплогривка открывает глаза, вокруг нее по-прежнему темно. Впрочем, ей быстро становится ясно, что темнота эта куда-то движется — и она движется вместе с ней, полулежа, полусидя на чем-то сравнительно мягком. Она помнит, как глаза ее ослепила вспышка, помнит, как на нее налетела какая-то жуткая светящаяся штука и помнит, как падала. Но куда? Куда она приземлилась? То пространство, в котором она находится — это реальность? Или же ее опять затянуло в осознанный сон? Как бы то ни было, здесь ей уже, похоже, ничто не угрожает. Окружающее пространство перемещается — Пеплогривка же лежит в нем совершенно спокойно. Собравшись с силами, она медленно открывает глаза. На самом деле она готова теперь к чему угодно: к любым невероятным зрелищам и ломающим логику восприятия образам — но перед глазами формируется довольно-таки блеклая картина. Спадающие откуда-то сбоку блики желтого света вычерчивают в сумраке контуры спинки кресла — автомобильного кресла. Под этим креслом — резиновый коврик, а над его спинкой — чей-то затылок. Без всякого сомнения, она находится на заднем сидении движущейся машины. Пеплогривка дергается, чтобы встать и оглядеться по сторонам, но ее тут же удерживает на месте чья-то рука. — Успокойся, — в ушах шумит после выныривания из пучины небытия, поэтому сразу понять, кому принадлежит голос, невозможно. Нечеткая картинка перед глазами, движение в неопределенном направлении и это слово — слишком много для едва-едва включившегося мозга, чтобы охватить за раз. Пеплогривка снова закрывает глаза, лишь бы не утонуть в волне подступающих стимулов, но в то же мгновение все стимулы резко тонут в пронзительном лязге тормозов. Машина почему-то останавливается — и когда исчезает движение, то темноту захватывает один-единственный звук: неритмичный размеренный стук по ее внешней обшивке. Вскоре к нему примешивается то ли шум ветра, то ли гул других проезжающих мимо машин, и еще один четкий раскат грома где-то очень далеко. Тот, кто сидит рядом, глубоко дышит, и с характерным скрипом работают дворники. Пеплогривка будто всплывает со дна холодного черного озера, над поверхностью которого идет такой же холодный дождь. Теперь, когда фон сложился, ей куда легче различить лицо склонившейся над ней Остролистой. Картины пережитых потрясений, связанных с этим лицом, тут же фонтаном врываются в память — и она инстинктивно отстраняется, вжимаясь в закрытую дверь машины. Успокаиваться ей не хочется потому, что она, судя по всему, и так уже пробыла в «покое» какое-то неопределенное время и только вот теперь от этого «покоя» очнулась. Но как себя вести, она не знает. Что это за машина, куда ее везет? Кто же такая в самом деле эта черноволосая девушка с серьезным лицом и что ей нужно от нее? Это все еще… Впрочем, не так важно. В любом случае Пеплогривка чувствует, что должна защищаться. Однако Остролистая не спешит нападать. Заметив ее реакцию, она плавно отстраняется. — Это реальность?.. — все-таки спрашивает Пеплогривка, еле ворочая языком. Остролистая растерянно хмурится. Затем переглядывается с тем, кто сидит на водительском сидении — Пеплогривка тоже машинально смотрит туда, но не успевает ничего разглядеть. — Что последнее ты помнишь? — спрашивает Остролистая, не отвечая на вопрос. Разрываясь между тем, чтобы ударить ее промеж ребер с размаха, и тем, чтобы подумать над ответом, она все-таки выбирает второе. Места на сидении мало, тело ощущается ватным, и кажется, что лучше не шевелиться лишний раз. Невозможность ясно оценить обстановку дополнительно связывает ее по рукам и ногам. — Какую-то… конструкцию. То ли изо льда, то ли… из прозрачной пластмассы, — говоря это, Пеплогривка все-таки пытается принять более или менее вертикальное положение. — Она летела в мою сторону, а потом… а до этого… Словно желая остановить поток ее смешавшихся воспоминаний, Остролистая преувеличенно громко вздыхает. А затем качает головой. — Прости за это, — слова ее звучат вполне искренне. Вполне… участливо. — Такого не должно было произойти. Пеплогривка восстанавливает порядок событий и вспоминает, что тем или иным образом создала и послала в ее сторону ту «конструкцию» все же не Остролистая — а незнакомая беловолосая девочка, явившаяся так внезапно и следом явившая из ниоткуда ту штуку — то, что она сотворила, выглядело как фокус даже как… магия. Другие ведь тоже это видели? Судя по реакции Остролистой, «это» действительно произошло. А еще… много чего произошло другого. Орешница тоже была там. И Светлоспинка… Впрочем, нет, Светлоспинка к тому моменту уже была без сознания. Перед Пеплогривкой ясно встает картина: ее сияющие серебром руки, биение чужого пульса в крепкой хватке и багровые следы на побледневшей коже… Она судорожно задирает рукава — Печать не светится. Но она по-прежнему на месте. Пеплогривка снова переводит взгляд на Остролистую — шею девушки, где до этого три дня подряд мозолил взгляд большой пластырь, ныне покрывают черные узоры. Из-за цвета их можно было бы принять просто за вычурную татуировку, однако в отличие от тату, они не выглядят плоскими на коже: будучи абсолютно матовыми на первый взгляд, узоры все же чуть заметно переливаются даже в окружающей темноте, точно в густую смолу добавили немного хрустальной крошки. Манера этих переливов Пеплогривке болезненно знакома. Она не знает, сколько времени прошло, но понимает, что это время ничего не исправило. Не замазало обратно правду, которая открылась на свет в том стрелковом зале. — В какой момент закончилась реальность и начался сон? — спрашивает она, почти уверенная, что все-таки спит, а Остролистая — вместе с ней. Что это их «общий сон», как уже было до этого с женщиной в белом халате. А водитель, почти наверняка, — это всего лишь безликий образ. Просто плод ее воображения, фоновый элемент сна. — Мм… Пеплогривка, ты не спишь, — Остролистая делает несмелую попытку прикоснуться к ней. — Я понимаю, все это может быть сложно так сразу понять и принять… — Не сплю? — Она ищет какой-то маркер, хоть какой-нибудь способ различить реальность и сон. Но ничего о «маркерах» та женщина ей не объясняла. — Я… не могу быть уверена, разве что… Она дергается вперед к лобовому стеклу, ухватившись ладонью за спинку сидения — Остролистая запоздало ловит ее за руку, но Пеплогривка уже увидела то, что хотела. Ясное лицо водителя. Незнакомое ей лицо, но вполне отчетливое — оно в легком испуге отстранилось от нее так же, как она сама минуту назад отпрянула от Остролистой. — Э-эй... — Парень с карими глазами и легким пушком над верхней губой предупреждающе выставляет перед собой руку. — Тихо. С-спокойно. — И косится на Остролистую, бормоча с заиканием: — А она… ее… я говорил, что это… опасно… Пеплогривка тяжело оседает обратно на заднее сидение. Нет, все же никакой это не сон. Она потирает глаза. У нее нет объяснения этому чувству, и все же какой-то едва заметный налет на реальности позволяет в конце концов отличить ее от сна. — Все в порядке, — говорит Остролистая в сторону водителя. — Поехали дальше. — Куда мы едем?.. — спрашивает Пеплогривка все еще плохо слушающимся голосом. Она понимает, что разбираться в природе собственных глюков пока не время, но вот в том, куда ее везут люди с непонятными намерениями, разобраться стоит. — Тебя попросили отвезти домой, — отвечает Остролистая. И добавляет, совсем уже неубедительно и даже как-то неуклюже: — Все хорошо... Не волнуйся. «Кто попросил?» — Пеплогривка не спрашивает вслух, а вместо этого поворачивается к окну. На счастье, они проезжают по хорошо освещенной трассе, и сквозь мутную пелену дождя ей удается узнать проносящиеся за стеклом места. Похоже, что Остролистая не врет: как минимум, они хотя бы едут в сторону ее дома. Пеплогривка еще раз смотрит на черноволосую девушку — та к этому времени уже отворачивается, как будто специально прячет от нее лицо. Как будто не может смотреть ей в глаза. Просто не знает, как смотреть ей в глаза? Что ж, это объяснимо… Впрочем, Пеплогривка постепенно вспоминает, что перед ее отключкой та толкала какие-то ну очень уж уверенные речи, заявляла, будто «знает, что она такое» — а теперь, сидя менее чем в полуметре от нее, очевидно хочет оказаться где-то подальше, не говорить с ней, ничего ей не объяснять. — Остролистая… — но Пеплогривке не хочется проявлять учтивость. Ей нужна хоть какая-то информация о том, что все это было и что будет дальше. Без загадочных восклицаний и неразборчивых извинений. — Сейчас у нас не будет возможности поговорить как следует. — А Остролистая не дает ей даже придумать конкретный вопрос. Однако говорит, будто отвечая наугад: — Хочу, чтобы ты знала: я просто выполняла приказ. …Пеплогривка чуть теряется, сбившись с мысли. Намерение Остролистой понятно: понятен ее приглушенный тон и отведенный в сторону взгляд — но это, по правде, вообще ничего не дает. Выполняла ли она «приказ», действовала ли по своей воле, была ли чем-то одержима — какая разница? Что, святые Звезды, она в принципе творила? — Остролистая, почему ты просила в себя стрелять? — самый животрепещущий вопрос все-таки срывается с ее губ. Под этим вопросом на самом деле лежит другой, как бы контрвопрос: «исходя из какого приказа можно было вести себя так?» Остролистая явно не ожидала захода с такой стороны. Она даже вновь поднимает глаза, как бы переспрашивая — а затем, все еще неохотно, но отвечает: — Я же… говорила. У Светлоспинки в руке был легкий пневмат. Он даже не патронами стреляет, а круглыми пульками. Маленькими такими… Оружие нелетальное, то есть. Чтобы таким убить, надо стрелять в упор. И прямо в глаз, чтоб наверняка. — Но тебя же все равно могло ранить... — Пеплогривка не может выкинуть из головы картину-воспоминание: металлический шарик врезается в мишень и сбивает ее на пол с громким стуком. Светлоспинка целится, а Остролистая расставляет руки. — По крайней мере, это точно было бы очень больно! Разве нет?.. Губы Остролистой дергаются. Секунда паузы — и на них отражается нечто вроде усмешки. С этим выражением девушка вновь смотрит в сторону и говорит: — Боль… боль меня не сильно волнует. Уловив краем взгляда уже совсем знакомые места, Пеплогривка не может не повернуться к окну. Она узнает огни Центрального проспекта — ее дом уже совсем близко. Ее что, и правда довезут, правда просто отпустят? — По поводу всего, что было… сказано… — По поводу всего, что было сказано, — Остролистая говорит неожиданно резко. И ее лицо снова принимает абсолютно нейтральное выражение. — я приду обсудить это с тобой завтра. Точнее… я приду, чтобы отвести тебя в Бастет, где с тобой уже поговорят как следует. Проходит, наверное, целая минута зловещего молчания. Пеплогривка не знает, что ответить, а Остролистая видимо считает, что все сказала. Когда машина поворачивает в нужный переулок и тормозит, не заехав за арку во двор, внезапно подает голос водитель: — Прозвучало устрашающе, — он явно имеет в виду последнюю фразу. Уж было расслабившаяся Остролистая опять напрягается и слегка подается на сидении вперед. — Я так понимаю, что ее просто хотят завербовать в организацию, — не слишком уверенно продолжает мужчина. — А в формулировке, которую… которая была использована, ощущается прям какая-то угроза. Уж простите, при всем уважении. Как-то… некорректно. Похоже, он перестал бояться Пеплогривку и внезапно встал на ее сторону. Или вроде того. И из его уст вырвались слова «просто хотят завербовать в организацию». Просто… — Нет… Нет никакой угрозы, — Остролистая бормочет на границе раздражения, возмущения и усталости. — Пеплогривка, у тебя есть… способности. Анализ показал, что ты вполне можешь стать сотрудником Бастет. Поэтому тебя и вызывают — чтобы все объяснить. Наставить. Помочь. Это такой уникальный шанс… — Э-эм… — Тебя отпускают домой в качестве особой меры. Обычно мы не должны так делать. — Загадочные высказывания не прекращаются. Да кто такие эти «мы» вообще? — Нужно, чтобы ты успокоилась. Уложила в голове произошедшее. — Она неожиданно, будто что-то вспомнив, тянет к ней руку. Как будто Пеплогривка уже собралась уходить, а Остролистая пытается ее удержать. — Ты только имей в виду, что покидать дом до завтра тебе нельзя. Попробуешь убежать — и тебя быстро найдут. Водитель вздыхает. — …рассказывать никому о том, что произошло, тоже нельзя. Даже если ты попытаешься, они все равно забудут, — Остролистая делает выразительную паузу, видно надеясь вызвать в ней соответствующие воспоминания. — А ты в таком случае дашь понять, что на тебя нельзя положиться. И грядущий разговор начнется на очень неприятной ноте. Соответствующие воспоминания успешно вызываются: Пеплогривка помнит высказывание про память Светлоспинки, «которая ей больше не принадлежит». Остролистая говорила, что та провалила какие-то там испытания в Бастет и поэтому, видимо в наказание, была вынуждена много чего забыть. — Ты… Пеплогривка сама не знает, что собирается сказать. Она в шоке с того, как Остролистая вдруг переменилась. Наконец-то в ее голове ясно встает вопрос: «Неужели та лгала ей все это время?», ответ на который уже очевиден. Да, должно быть, она… на самом деле совсем не такая, какой пыталась казаться. Хотя, с другой стороны, у Пеплогривки было не так много времени, чтобы как-то ее узнать — меньше недели. Да кто угодно может притворяться всего лишь три или четыре дня. А ведь она уже возомнила… Остролистая просто выполняла приказ. — Я… я все сделаю, как скажешь, — неожиданно для самой себя произносит Пеплогривка. — Если взамен мне объяснят, что со мной происходит. — Конечно. — Та кивает, не очень умело стараясь скрыть в голосе облегчение. — Не только объяснят, но и научат с этим справляться. Пеплогривке, на самом деле, уже не так страшно. И, честно говоря, ее не слишком-то беспокоит, что ее надежды на новую дружбу не оправдались. Ей сейчас важно только, что ее правда привезли домой. Что двери машины с щелчком разблокировались. И что ее правда отпустили, пусть даже на одну ночь. — Скажи хотя бы, что такое «Бастет»? — все-таки спрашивает она, прежде чем выйти. — Название организации. То же, что и «Девятое Отделение». Только неофициально, — бурчит Остролистая, не задумываясь. Впрочем… Только теперь Пеплогривке приходит в голову, что возможно это ее ненастоящее имя. Вдруг у нее тоже два имени, как у этой организации? — Нет, я… я не об этом. Но она не знает, как объяснить, о чем она. Остролистая смотрит выжидающе. Не в силах больше вынести этого взгляда, Пеплогривка распахивает дверь машины и, нащупав трость, которую до этого уже заприметила рядом на сидении, выходит в ночь. Как только она заходит за арку, дверца позади нее скрипит и слышатся шаги — оказывается, что это водитель выскочил, чтобы молча протянуть ей забытую сумку с ее пейджером и еще какими-то вещами, которые она забрала вчера со школы. Вежливо поблагодарив его, Пеплогривка отворачивается и доходит до крыльца. Она слышит, как машина уезжает — и только тогда стучит в дверь. Ей быстро открывает Медуница со словами: «что, опять со своими друзьями была?». Прошмыгнув мимо нее в прихожую, Пеплогривка отвечает через плечо: — Да. — Так, глядишь, скоро допоздна загуливать начнешь… Пеплогривка молча поднимается в свою комнату. Этой ночью сон снова не идет.

***

Утром родители Пеплогривки уходят куда-то, несмотря на выходной. Она долго лежит в постели и слушает, как они собираются внизу — и лишь дождавшись, когда входная дверь хлопнет и дом погрузится в тишину, наконец встает. А затем торопливо, не заправив кровать и даже не сменив пижамную одежду, спускается на первый этаж. Поспать у Пеплогривки получилось, но поверхностно: если сон — это озеро, в которое нужно погрузиться с головой, то этой ночью она лишь потрогала воду ступнями. Голова у нее тяжелая и веки слипаются — состояние как утром перед важной школьной контрольной. Пеплогривка никогда не высыпается в дни важных событий, но если обычно это происходит из-за зубрежки до глубокой ночи, то сегодня… Разумеется, она ничего не зубрила и вообще никак не готовилась. Потому что понятия не имела, как именно должна была готовиться к тому, что ей предстоит. Если продолжать сравнивать со школой, то тут она не просто ни одного урока не посетила — само название предмета ей ни о чем не говорит. «Бастет». Поэтому, пока еще остается какое-то время, надо заняться именно этим. Прояснением. Непонятно, правда, сколько именно времени — Пеплогривка не знает ни когда вернутся родители, ни когда за ней придет Остролистая, так что решает не терять ни минуты. Она мчится прямиком в отцовский кабинет. И в этот раз не тормозит на пороге, не оглядывается, не ждет внезапного появления отца за спиной и не топчется в благоговейном испуге перед громадой электронного терминала, дремлющего в коконе из проводов, прежде чем нажать кнопку питания. Даже прикосновения к тугим клавишам клавиатуры даются ей увереннее: пальцы куда быстрее, чем в прошлый раз, вбивают символы пароля с листка, вынутого из-под обложки справочника минералов. Может быть, Пеплогривка и правда начала жить, как во сне, а может, страх завалить сегодняшнюю «контрольную» в ней настолько велик, что он подавил своим весом все прежние страхи. Уже знакомая с тем, как выглядит главный экран системы, она пробегается глазами по всем элементам и ищет хоть что-то похожее на строку поиска. Сегодняшняя бессонная ночь не прошла для нее даром: в потоке ночных мыслей, преимущественно мусорном, лучиком света все же озарилась пара воспоминаний, которые заставили ее мозг щелкнуть. И оба этих воспоминания были связаны с мистической всезнающей машиной. Не так давно, придя вместе с матерью в районный центр обслуживания населения, Пеплогривка очень долго ждала, пока Медуница оформит какие-то нужные ей документы. И чтобы не помереть от скуки в зале ожидания, она стала наблюдать, как работают сотрудники за приемной стойкой, благо сидела так, что ей были видны экраны их терминалов. Расстояние между диванами и стойками было весьма значительным: даже если кто-то заметил девочку, глазеющую в их сторону, то скорее всего, никому и в голову не пришло, что она может что-нибудь так разглядеть. Однако Пеплогривка разглядела: всякий раз, когда к стойке подходил посетитель и протягивал сотруднику карту-удостоверение, тот вбивал в строку в верхней части экрана его личный девятизначный номер. После этого терминал думал пять секунд и выдавал на экран целое мини-досье на этого человека — прищурившись, Пеплогривка могла прочесть возраст незнакомца, его домашний адрес, статус и место работы… Конечно, она скользила по строкам чужих биографий без всякого злого умысла. До нее дошло только минут через десять, что то, что она делает, вполне себе тянет на преступление. Несанкционированный доступ к чужим личным данным — то, за что она позже осудила пресловутую Светлоспинку. Пусть Пеплогривка все равно ничего из увиденного не запомнила: все же взгляд у нее цепкий, а вот память не очень — охрану ее оправдания вряд ли бы убедили, так что возвращаясь в тот день домой, она воровато оглядывалась всю дорогу. И другой случай: в начале этого года молодой учитель биологии, устав вести у их класса урок, внезапно произнес: «Да для чего вообще вам учить все эти термины, если они уже записаны в безупречную память машины?» — и когда кто-то спросил, что это значит, то он с энтузиазмом пояснил, что через последние модели установленных в Институте терминалов можно получить доступ к неиссякаемой виртуальной энциклопедии всех известных наук. Якобы если человеку нужно узнать значение того или иного термина, то ему достаточно просто ввести этот термин в «строку поиска». Научным работникам больше не нужно держать все знания в голове, не нужно даже тратить время на то, чтобы перелистывать страницы десятков книг — любое определение, любая формула будут найдены в виртуальной библиотеке в считанные секунды и выведены на экран. Иначе говоря, вся библиотека нынче умещается в маленькой металлической коробке: если это правда, то зачем людям вообще память?.. Услышанное тогда очень впечатлило всех в классе, и хотя было ясно, что мало кто из них станет работать в Институте после выпуска, к концу урока все как-то сошлись на том, что учить термины и формулы они больше не будут. В общем, концепт «строки поиска» был Пеплогривке знаком. Магическое устройство работает так: ты спрашиваешь — оно дает ответ, и, кстати говоря, его полное название: «терминал виртуального доступа» отражает именно этот простой принцип. Но при схожем принципе, должна же все-таки быть разница между терминалами в центре обслуживания и терминалами в Институте: даже если все знания человечества «записаны в память машины», Пеплогривка сомневается, что в память одной-единственной — такое даже вообразить себе сложно. Как не существует книги, в которой содержались бы ответы на все вопросы, так и не может существовать машины, которая выдаст информацию по любому запросу. По аналогии с физическим миром: у школьника есть доступ в школьную библиотеку, у работника Института — в институтский архив, а у врача госпиталя — в картотеку с историями болезней пациентов. Без соответствующего статуса ни в одно из этих специализированных помещений человека не пустят, и Пеплогривке представляется, что терминалы — это своего рода двери в такие же помещения, но только виртуальные. Уж конечно, на виртуальных дверях, ведущих к знаниям, тоже должны быть замки. А ключевая разница в том, что, чтобы их снять, не нужно никому показывать удостоверение со своей фотографией — достаточно просто знать пароль от системы… Короче говоря, в два часа ночи Пеплогривке показалась ну просто гениальной мысль, что раз уж Бурый работает на Воинство, то при входе с его терминала должен открываться доступ в библиотеку связанных с Воинством знаний. Там уж наверняка должно найтись хоть что-то про эту таинственную организацию, в которую Остролистая собирается ее отвести. Гениальное или нет, но предположение подтверждается. Строка поиска обнаруживается в том же месте, где Пеплогривка видела ее на терминалах в центре учета населения — вверху экрана. Собравшись с силами, сначала она вбивает туда «Бастет» — но уже почти нажав кнопку ввода, передумывает, стирает это слово и печатает другое: «Девятое_Отделение». После нажатия на кнопку терминал любезно сообщает: «идет поиск…», а секунд через десять строкой ниже выдает:

<Не найдено документов со значением «Девятое Отделение». Выполнить глобальный поиск?>

Пеплогривка рада, что система дает ей понятные подсказки. С помощью клавиш «↑» и «↓» она выбирает опцию «Да» — и вскоре перед ней на экране разворачивается список, похожий на раздел указателя в книге. Судя по тому, что она видит, в структуре Воинства существуют разные «девятые отделения»: «девятое отделение Комитета по железнодорожному транспорту», «девятое отделение Комитета по идеологии»… ах, вот оно: «Девятое Отделение Комитета по освоению Небес» — практически все слова с большой буквы, что уже разительно отличает его от двух прочих. И у Пеплогривки в голове кликает: да, именно так вчера сказала Остролистая. Небеса… Таинственные «небеса». Опытным путем доказано, что для того, чтобы понять, что лежит за границей визуального познания «неба», нужны абсолютно новые и пока что не доступные современному уму технологии — ничего, однако, удивительного в том, что Воинство работает в этом направлении. Удивительно тут скорее употребление слова «освоение» — как будто звездные чертоги уже открыты, врата распахнуты и осталось только снарядить экспедиции на тот свет. Растерянная Пеплогривка выбирает искомый результат — экран мигает, после чего на нем появляется короткий текст:

Девятое Отделение Комитета по освоению Небес

Принадлежность: Управление прогресса¹. Дата основания: 34-й день Сез.ЮЛ, 0 год Н.В. Текущий руководитель: Сумеречница (230-81-1673)². Сфера деятельности: узкопрофильные научные исследования; оперативная работа; обеспечение специальным оборудованием. Статус: активно. …и все. Внизу страницы еще есть раздел «Ссылки» с двумя строками, пронумерованными (1) и (2) — относятся они, соответственно, к «Управлению прогресса» и к «Сумеречнице». Пеплогривка выбирает первую и жмет на кнопку ввода, однако ничего не происходит. Она растерянно хмурится, вглядываясь в неподвижный экран, и только тогда до нее резко доходит, что она, вообще-то, видит такое наименование впервые. Согласно ее знаниям, в структуру Воинства входит всего шесть Управлений: «Управление общественной безопасности», «Управление сельского хозяйства и природных ресурсов», «Управление благосостояния», «Управление промышленности и транспорта», «Управление торговли и финансов», «Управление науки и технологий» — в этом списке нет слова «прогресс». Странно. Она пробует нажать еще несколько раз, но всезнающая машина, судя по всему, не собирается проливать для нее свет на эту тайну. Сбитая с толку, Пеплогривка решает перейти к «Сумеречнице» — на этот раз экран мгновенно оживает, содержимое страницы меняется, и текста на ней становится намного больше. Открывается досье или даже целая биографическая сводка: достаточно длинный текст венчает фотография черноволосой женщины с сероватым, будто обветренным, лицом и холодным безэмоциональным взглядом. Под ней расписаны основные данные: Показатель преданности — 99 (макс.). Возраст — 40 (полных) лет. Место рождения — Четвертый специальный район, Город. Это данные о Сумеречнице, какой-то явно высокопоставленной особе и начальнице Девятого Отделения. Пеплогривка не вчитывается в детали ее обширной биографии, только выхватывает несколько фраз: «…показала выдающиеся результаты», «…участвовала при торжественном открытии мемориала…», «…получила единогласную поддержку на Совете» — и предполагает, что карьеру этой женщины можно назвать состоявшейся. Она возвращается к фотографии, но лишь на пару секунд — чужой взгляд морозит через экран, вызывая смутное чувство дискомфорта. Пеплогривка жмет кнопку «Назад», возвращается на страницу «Девятого Отделения» и на всякий случай пробует снова выбрать первую ссылку — но терминал так ничего и не выдает. Тогда Пеплогривка вчитывается в описание «Девятого Отделения» повнимательнее. С первыми тремя и самой последней строчкой все более или менее ясно, но вот пункт «сфера деятельности» вызывает некоторые вопросы. Тут тебе и «научные исследования» и «обеспечение оборудованием»… Ради интереса Пеплогривка проверяет, что там на страницах других отделений: у того, что относится к Комитету по идеологии, в качестве сферы деятельности указана «просветительская работа», а у того, что занимается жд-транспортом — «товарные грузоперевозки». Максимально общо, но при этом и самоочевидно. А эта непонятная организация еще и довольно многопрофильная, получается. Пеплогривка возвращается на главный экран и все-таки пробует вбить «Бастет» в строку поиска — на этот раз терминал думает дольше. Где-то после минуты раздумий он выдает:

<Нет результатов. Проверьте, что запрос введен без ошибок>

Что ж, не особо удивительно. Остролистая, кажется, упомянула, что данное название является «неофициальным». В любом случае Пеплогривка выяснила главное: подтвердила, что эта организация, под тем или иным названием, на самом деле существует. Испытывая одновременно и облегчение, и нарастающий прилив ужаса, Пеплогривка выключает терминал, выходит из кабинета и идет на кухню. В последнее время она ела мало из-за непрекращающегося стресса, и сейчас у нее не сказать, что есть аппетит — но она просто не знает, когда в следующий раз ей представится возможность поесть, так что решает хоть что-нибудь закинуть в желудок. В привычно полупустом холодильнике она обнаруживает подсохшие макароны — заключает, что они несъедобны; порцию супа в контейнере с логотипом Института — понимает, что лучше заработает язву, чем станет это есть; и неожиданно… большую белую кастрюлю. Не веря такому сюрпризу и до последнего готовясь разочароваться, она все же с радостным изумлением обнаруживает под крышкой блюдо домашнего приготовления. В последнее время Медуница готовила мало — а если и вставала за плиту, то стряпала что-то максимально простое, при этом зачастую то пересаливала, то пережаривала, то слишком небрежно нарезала ингредиенты. Еще лет пять назад Пеплогривка всем говорила, что ее мама вкусно готовит, но сейчас… Она не уверена, что готовить можно разучиться, но определенно можно… придавать этому меньше значения. Пеплогривка не может произнести «меньше стараться» даже про себя, потому что понимает, что у нее нет права так говорить при том, что она сама избегает любых домашних обязанностей за пределами стирки своих вещей и (весьма редкой) уборки своей же комнаты. И она, разумеется, ведет себя так не специально, из эгоизма или из вредности — просто с самого детства она как-то привыкла, что мать успевала готовить завтраки и ужины, заворачивать ей с собой обеды в школу, а еще следила за домом и никогда не просила ей помогать, уж особенно после того, как Пеплогривка сломала ногу. Но времена изменились. Медуница, как и Бурый, стала проводить на работе все больше, и больше, и больше времени. Дом не зарастал грязью только потому, что раз в неделю они специально вызывали домработницу, а холодильник в какой-то момент оказался забит блюдами из институтской столовой в пластиковых контейнерах. Однако Пеплогривка знала, что не имеет права жаловаться. Чем ближе было ее посвящение во взрослую жизнь, тем меньше она чувствовала наличие у себя хоть каких-то прав в этом доме. И все же странно, что Медуница не предупредила ее о том, что в холодильнике есть что-то съедобное. Пускай пшеничная крупа очевидно переварена и лежит на дне кастрюли комками, пускай куски мяса крошечны, пускай из овощей, судя по всему, нашлась только морковка… Блюдо источает густой масляный аромат с примесью зелени и специй. Пеплогривка забывает о той безумной ситуации, в которой находится, и всем своим существом погружается в мягкие, но болезненно горькие волны ностальгии. В самом деле, было бы так хорошо вернуться в прошлое хотя бы лет на пять! — она видит себя, как наяву, на здоровых ногах бегущую обедать после уроков: рядом с ней садятся ее сестры, а Медуница водружает на стол вот эту вот самую кастрюлю с супом, кашей или тушеной капустой… Уроки в школе пока несложные, о переводе Медобоки и Маковки в интернат пока не идет и речи, а мать ничего не говорит про «испытания новейших образцов» и «горящие сроки»… Пеплогривка настолько погружается в воспоминания и фантазии о прошлом, что толком не улавливает, каким было блюдо на вкус. Но вкус в этом случае и не важен. Важны ощущения, рождаемые представлениями о том, как мамины руки, красные от холодной воды, бережно перебирали крупу, как орудовали ножом, и как та, наверное, думала о ней, обжаривая мясо, потому что знала, что Пеплогривка любит мясо больше, чем дурацкую рыбу, на которой в этом городе все помешались — и каждый раз радуется, когда удается урвать где-то кусок свежей говядины или свинины… БАМ. Пеплогривка роняет ложку в тарелку. Где-то на втором этаже что-то ударилось о внешнюю стену дома с громким треском, и все ее сладкие грезы тут же разлетелись, как перепуганная стая птиц. Она вскакивает со стула, но не спешит двигаться с места, прислушиваясь — сердце ускоряет ритм: хочется и убежать, и замереть, и проверить, что там случилось. Выждав секунд двадцать, Пеплогривка все же идет на лестницу, неосознанно обхватив правое запястье левой ладонью. Некоторое время висит зловещая тишина, но стоит ей только ступить на верхнюю ступеньку, как шум возобновляется: уже тише, как будто кто-то скребется в окно — и происходит это определенно в ее комнате. Пеплогривка толчком распахивает дверь, машинально выставив перед собой сцепленные руки. Из-за закрытого окна на нее таращится Остролистая. — Открой!.. — слышит она приглушенное, но не торопится реагировать и смотрит на фигуру, стоящую на коленях по ту сторону стекла, во все глаза. Подоконник угрожающе трещит. Окно и правда закрыто. Как и полагается окну, когда на улице так сыро. Пеплогривка еще несколько секунд раздумывает: ей хочется оставить Остролистую там. Но прежде чем та летит вниз со второго этажа вместе с подоконником, она все-таки подбегает и распахивает створку. — Ты вообще как… — бормочет она, пока Остролистая спрыгивает мимо нее на пол. Впрочем, «как», гадать особо не приходится, здесь одно из двух: либо Остролистая умеет летать, либо она влезла по ветке растущего во дворе дерева. Учитывая все обстоятельства, эти варианты кажутся примерно равнозначными по степени вероятности. — Прости за шум, — отзывается Остролистая невозмутимо. Кстати, не поздоровавшись. — Ветка далековато от подоконника, пришлось прыгать. Пеплогривка смотрит на нее так, словно у той вдруг выросла кошачья голова. Честно говоря, первым вопросом, пришедшим ей на ум, было: «Подруга, ты что, совсем чокнутая?» — и желание задать его пока не отпускает. Но Остролистая, похоже, все же улавливает возникшую неловкость, так что пробует объясниться: — Я не была уверена, есть ли в доме кто-то еще. — Да если бы и был, мы бы уже всем скопом прибежали поглазеть на тебя! Казалось бы, это не шутка — но Пеплогривку после собственных слов почему-то все равно прорывает на смех. Может быть, виноваты нервы. Она давится внезапным приступом хохота, прижимая ладонь к груди, и поглядывает на крайне растерянную Остролистую. О Звезды! В самом деле… Эти безумные дни, ее безумная жизнь: в какой-то момент все в ней становится до ужаса серьезным, но потом — всего за одну секунду превращается в фарс. Незаметное проникновение в чужой дом, обернувшееся страшным грохотом? Такое Пеплогривка видела только в телевизионных комедиях. — Даже если бы мои родители были здесь, в чем вообще проблема постучать в дверь? — кое-как успокоившись, спрашивает она. — Ты ж моя одноклассница, так чего странного в том, что ты вдруг зашла ко мне домой? …Остролистая не находится с ответом. Она открывает рот, но тут же закрывает его. Будто опомнившись, пытается сделать выражение лица суровым и сказать, наверное, что-то серьезное, поэтому Пеплогривке приходится отвести взгляд, чтобы опять не сорваться на смех. — Никого нет дома, — вставляет она быстро. — Поэтому спускаться будем традиционным способом. Остролистая решает все же не позорить себя еще больше и лишь небрежно кивает. Пеплогривка отмечает, что та одета весьма парадно: белая рубашка, черные брюки (с пыльными разводами на бедрах и голенях), черная куртка без нашивок. На руках снова перчатки, на шее — такой же, как и прежде, огромный пластырь. Очевидно, что она не только от нее скрывает свою жуткую черную Печать. Тишина, преодолевшая отметку пяти секунд, вновь становится неловкой. Но вместо того, чтобы попытаться как-то ее нарушить, Остролистая украдкой разглядывает комнату Пеплогривки: ее незаправленную кровать, стол, заваленный учебниками, торчащий из стены под потолком турник и большую игрушку в виде желтого кота, сидящую на полке. — Ну. Ты не должна сейчас объяснить, что мне взять в эту вашу штаб-квартиру?.. — бормочет Пеплогривка растерянно. — Дать какие-нибудь инструкции? — Брать ничего не надо, кроме удостоверения, — отвечает та, оторвав взгляд от кота. — Только… переоденься. Ах да. На ней же до сих пор пижама. Но не подумала же Остролистая, что она собирается выйти на улицу в таком виде?.. Чувствуя себя почему-то дурой, хотя это вовсе не она ворвалась в чужую комнату через окно, собрав штанами всю возможную грязь, Пеплогривка быстро ищет в шкафу какие-то более или менее приличные вещи. Остролистая отходит к окну и показательно отворачивается, но Пеплогривка, уже сняв пижаму, голой спиной чувствует, что та подглядывает. И вряд ли из желания увидеть ее в лифчике — конечно же, ей интересно посмотреть на Печать. Ну… и пусть смотрит. Скрывать Пеплогривке уже нечего. Натянув штаны, она подходит к зеркалу и впервые за долгое время видит в нем свои голые плечи. Да, вот уже несколько дней с тех пор, как с ее кожей стали твориться странные вещи, она намеренно избегала зеркал. Но теперь, когда Остролистая косым взглядом признает существование мистического узора — ее берет какая-то странная злоба и даже чуть ли не жадность оттого, что она сама не знает, как выглядит теперь ее собственное тело. Прежде чем вверять это тело другим, их глазам (хотя и хочется верить, что в этом «Бастет» ее не заставят раздеваться прям вот так сразу), Пеплогривка хочет запечатлеть его для самой себя. Наклонившись ближе к зеркалу, она пальцем проводит вдоль мраморно-серой линии, идущей от предплечья к плечу, а от плеча — к груди. Пожалуй, ей следовало пересчитать эти линии. Отметить прикосновением каждую из них от начала до конца, запомнив каждый изгиб, поворот и ложбинку. Пожалуй, изучение собственного тела было для нее гораздо важнее сегодня, чем изучение «Бастет». Но теперь уже поздно. Остролистая ждет. Надев футболку и накинув сверху легкий джемпер, Пеплогривка подходит к Остролистой и хлопает ее по плечу. Та наигранно вздрагивает, будто и в самом деле была увлечена наблюдением птиц за окном. — По поводу инструкций, — выдает она, когда они уже спускаются к выходу. — Просто иди за мной и делай, что я говорю. Их подбирает машина, похожая на ту, что была вчера — но с другим водителем. Он молчалив, и Остролистая тоже молчит: у них обоих до крайности серьезные лица. Пеплогривка не знает, стоит ли ей тоже проникнуться серьезностью происходящего или уж лучше оставаться при установке «все вокруг — хреновый цирк», чтобы не чокнуться от тревоги. Ей кажется, что она должна еще что-нибудь спросить хотя бы из приличия, но в голове пусто. Воздух что в салоне, что снаружи, тяжелый от опустившейся на город духоты. К счастью, едут они недолго. Их путь лежит по Центральному шоссе прямо к Верховному штабу — величественной резиденции Предводителя Звездоцапа, колыбели всего Воинства, месту, где сходятся все дороги и откуда текут все реки в Объединенных Землях. Пеплогривка на минуту решает, что им прямо вот туда — машина проезжает последний поворот в сторону, и вот, вокруг больше ничего нет, во всем мире больше ничего нет — только монументальная башня со шпилем, стремящаяся соединить землю и небеса, и обступившие ее прямоугольные здания Управлений. Как Предводитель повелевает над Землями, так и Башня повелевает над рядами окружающих ее строений: они поддерживают ее по бокам, служат ей опорой и ограждают. Пускай каждое из них шире и грандиознее, чем средний дом в Первом Городе, рядом с Башней они все сливаются в единый каменный пьедестал. Целиком этот архитектурный комплекс поражает воображение: Пеплогривка видит его издалека по дороге в школу каждый день и всякий раз не может отделаться от мысли, что это какой-то мираж. Подходить близко было всегда очень страшно. Даже перейти на ту сторону дороги, с которой он стоял, было страшно. И это несмотря на то, что от шоссе ближайший ряд зданий отделяет еще метров сто высаженной деревьями аллеи. И, вот, теперь они едут прямо на него. Прямо к этой башне. Пеплогривка задерживает дыхание. Да… вообще-то, строго говоря, она уже много раз была прямо под стенами Штаба, ведь госпиталь Иглогривки стоял прямо под одной из стен, с боковой стороны — но пузатый кирпичный фасад Управления по благосостоянию загораживал весь обзор и как-то позволял ей об этом забыть. Да и любом случае это вообще не то же самое, что заезжать прямо спереди. …вот только подъехав вплотную, никуда они не заезжают. Поравнявшись с первыми зданиями комплекса, машина сворачивает на узкую дорогу и едет дальше — за Верховный штаб прямо вдоль забора. Пеплогривка не представляет, что там находится. У нее всегда было стойкое ощущение, что за Башней только край света. Это даже сбивает ее с толку. Она понимает, что Воинство большое: несколько Управлений, в каждом по десятку Комитетов. Разумеется, не всем дано иметь свой маленький штаб прямо под боком у Предводителя. Но машина все едет и едет, вообще не заезжая на территорию… И территория вскоре как будто кончается, незаметно перейдя в совсем другую локацию. Пеплогривка ахает. — Это же… Впереди — снова башни, только теперь уже не такие величественные. Черные, опутанные проводами железобетонные конструкции. И сигнальная вышка. — ТЭЦ. Заброшенная тепловая электростанция, — отвечает Остролистая на невысказанный вопрос, и ее слова звучат эхом совершенно другого голоса. Пеплогривка сглатывает. Остролистая вдруг достает что-то из кармана и берет ее за плечо. — Думаю, ты уже уловила, какой строгий уровень секретности поддерживается в нашей организации. — Она расправляет в ладонях кусок плотной черной ткани. — Поскольку ты пока не являешься сотрудником Бастет, мы не можем так просто открыть тебе точное местоположение нашей базы. Пеплогривка понимает, что ей завяжут глаза. Но она все таращится на старую станцию в лобовое стекло, четко осознавая, что именно это место видела позавчера во сне. Остролистая, не дождавшись и даже будто не особо дожидаясь ответа, прикладывает шершавую ткань повязки к ее лицу и завязывает концы в тугой узел на затылке. Пеплогривка не успевает понять, что происходит, как ее уже выводят на улицу. — Не беспокойся, — говорит Остролистая свое любимое. — Я буду вести тебя за руку. Идти тут минут пятнадцать. Неужели их «база» находится прямо на заброшенной электростанции? Пеплогривка пробует определить направление, в котором они двигаются, но быстро начинает подозревать, что Остролистая ведет ее по кругу, чтобы запутать, потому что иначе никак нельзя объяснить такое количество поворотов. Кроме этого, от попытки понять, что находится по сторонам, отвлекает необходимость понимать, что под ногами: Остролистая хоть и говорит ей, когда впереди возникает бордюр или еще какое-то высокое препятствие, она не предупреждает о камнях, которыми, похоже, сплошь усеяна земля. В общем, так себе место для прогулок с тросточкой. Пятнадцать минут они идут только до двери в здание. Остролистая что-то делает с дверью: то ли поворачивает ключ в замке, то ли просто долго не может повернуть заевшую дверную ручку. За дверью, по ощущениям, темно: повязка у Пеплогривки настолько плотная, что она вообще не видит сквозь нее никакого света — но как-то кожей чувствует, что вокруг потемнело. В последнее время она все больше склонна доверять своим ощущениям. Остролистая осторожно тянет ее вперед, и они начинают спускаться. Святые Звезды, куда ее ведут? Остролистая стоически молчит, а Пеплогривка слишком старается не навернуться на крутых ступенях, чтобы озвучить свое смятение. По мере движения вниз воздух холодеет, а любые звуки в нем становятся громче — ее оглушает собственное дыхание, все более учащенное и поверхностное. Где-то на середине лестницы Пеплогривке приходится обхватить Остролистую за предплечье, чтобы не потерять опору. В какой-то момент она наваливается на нее практически всем весом, но та даже не замедляет шаг. Слыша ее шаги, Пеплогривка не может расслышать, как та дышит. К счастью, испытание быстро кончается — чтобы смениться другим — преодолев второй пролет, вскоре они заходят в некое помещение с железным полом. Пеплогривка понимает, что это кабина лифта, только когда за ними с характерным скрежетом съезжаются двери. Лифт сразу приходит в движение, и это сопровождается довольно жуткими звуками: слышно, как за тонкими стенками кабины натягиваются стальные канаты и как щелкает механизм, опуская их в какие-то неведомые недра. Механизму, по ощущениям, столько же лет, сколько в принципе изобретению лифта. — Слушай, — Пеплогривка физически не может оставаться в молчании наедине со всеми этими звуками. Еще немного, и она сорвет с себя повязку. — А как там… Светлоспинка после вчерашнего? Наверное, этот вопрос следовало задать раньше. Но из всех воспоминаний о «вчерашнем» одним из самых ярких предстает взгляд Остролистой, направленный на Светлоспинку: такой же неподвижный, как сегодняшняя городская духота, и такой же холодный, как воздух подземелья, в которое они спустились. Пеплогривка понимает, что Остролистой должно быть неприятно о ней говорить, ведь та, в конце концов, пыталась ее застрелить, пускай и оружием с «низкой летальностью». Однако Остролистая отвечает хоть и не сразу, но вполне спокойным тоном: — Нормально. Проснулась как ни в чем не бывало. С некоторыми провалами в памяти, вот и все. Лифт в последний раз вздрагивает и замирает. Двери, скрежеча, разъезжаются. — Так вы правда стерли ей память? — Пеплогривка выпаливает, сильно не раздумывая. И все еще смутно представляя, кто должны быть эти «вы» — ...хотя может быть, еще и с синяками, — добавляет Остролистая в этот же момент, — учитывая, какой крепкий у тебя был захват, когда ты ее повалила. Они выходят из лифта, и Пеплогривка решает, что та проигнорировала вопрос — но, сделав несколько шагов по коридору, Остролистая застает ее врасплох своей следующей фразой: — Я не шутила, — в голосе проскальзывает едва слышимый ледяной треск. Как вчера, когда она обращалась к Светлоспинке. — Не думай, что у тебя получится кого-то здесь обмануть. Пеплогривка, ясное дело, и не думала никого обманывать. Это предостережение тут настолько не к месту, что она даже решает не оправдываться. — А что насчет Орешницы? — лучше ей разузнать еще. Хотя при Пеплогривке на Орешницу никто не нападал, та явно оказалась там, где не должна была, и навела шуму. Она тоже знала про «Бастет», а еще на нее не сработали звуки из странного прибора на запястье Остролистой, прямо как и на Пеплогривку. Что могли с ней сделать после того, как Пеплогривка потеряла сознание? Ее тоже отвезли домой и заставили молчать? Пауза в этот раз короче. — Пусть сама Орешница тебе расскажет, — бросив это, как отрезав, Остролистая отпирает какую-то дверь. Пеплогривка понимает, что они на месте. Рука провожатой заводит ее через порог, дверь захлопывается, повязка тут же снимается с глаз. В помещении не очень светло, даже полусумрачно — но блеклый оранжевый свет лампы ударяет в глаза таким внезапным импульсом, что ее начинает мутить. Зажмурившись на пару секунд и вновь открыв глаза, Пеплогривка осматривается и понимает, что находится в тесном коридоре: по бокам от нее, очень близко (они с Остролистой не могут встать здесь плечом к плечу), гладкие желтые стены, а впереди — металлический турникет. Сбоку от турникета в стене есть небольшое окно, и за этим окном, вероятно, кто-то сидит. — Сейчас надо пройти через контроль, — объясняет Остролистая, протискиваясь вперед. — Дашь вахтеру свое удостоверение. Подойдя к металлическому барьеру, она со словами «добрый день» поднимает руку над квадратным устройством, привинченным к нему справа — но мужской голос, усиленный динамиком, быстро говорит ей: — Сканер не работает, — видимо, вахтер нажимает у себя какую-то кнопку, так что створки распахиваются сами собой. — Что с ним? — хмурится Остролистая, не спеша проходить в открывшийся проем. — А-а, — динамик добавляет голосу хриплых помех. — Да что-то он вчера стал глючить. Отказался реагировать на палец сотрудника, не открывался ни в какую… Сегодня выходной, людей ходит мало, так что решили отключить для проверки. Остролистая поджимает губы. Затем хмыкает. — Опасно. — Брось, я тебя знаю тыщу лет, — бормочет голос. — Обойдемся и без сканера. — Ха, а вдруг перед вами вовсе не я, а опасный медиум, который может копировать чужую внешность и голос? — Остролистая разворачивается к окну, уперев руки в бока, словно призывая посмотреть на себя еще раз внимательно. — Такую вероятность вы не рассматривали? Вахтер явно мнется. Пеплогривка недоуменно склоняет голову набок. Да уж, вчера водитель, а сегодня вахтер… Остролистая явно не смущается давать наставления людям очевидно старше себя. Судя по всему, полномочия ей это позволяют. — Думаю, что он был бы тогда в состоянии скопировать и отпечатки… — это не аргумент на аргумент, а оправдание человека, который просто вынужден оправдываться. — Но в любом случае, я про таких пока не слышал. — Внезаконных медиумов больше, чем кажется, — серьезно заявляет Остролистая и бросает косой взгляд на Пеплогривку. — И вообще. Про медиумов, способных создавать зрительные иллюзии, уж вы-то слышали? …жуть. Пеплогривке становится не по себе от такого напора. Она бы, наверное, сжалась в комок, если бы ее отчитывали таким тоном. Но мужчина за стеклом даже не продолжает спорить. — Ладно, — отмахивается Остролистая, будто на сей раз делая ему одолжение. Она заходит за турникет, и створки мгновенно захлопываются, отрезая ее от Пеплогривки. — Запишите данные девушки, которую я сопровождаю. Пеплогривка неуверенно передает удостоверение в специально открывшееся окошко, и, судя по характерному стуку клавиш, данные с него вносятся вахтером в специальный терминал. Светильник, освещающий весь коридор, находится прямо над этим местом — но она почему-то все равно не в состоянии разглядеть через мутное стекло ни лицо мужчины, ни его быстро печатающие руки. Меньше чем через минуту удостоверение возвращается к ней, и створки турникета распахиваются снова. Пеплогривка медлит пару секунд, прежде чем перебежать на другую сторону. Ощутив было облегчение от того, что вновь оказалась рядом с Остролистой, она испытывает приступ паники, когда лязг за спиной дает ей понять, что турникет только что отрезал их от внешнего мира. Хотя, даже если бы она хотела, она бы уже не смогла вернуться. И Остролистая остается рядом совсем недолго: не успевает Пеплогривка опомниться, как та уже идет дальше по коридору, не оглядываясь. Страх остаться в полумраке наедине с бестелесным голосом заставляет Пеплогривку последовать за ней бодрым шагом. Как до этого лестница быстро сменилась лифтом, так и темнота сменяется светом после первой же двери. За границей пропускного пункта освещение больше не подземельно-оранжевое, а люминесцентное белое: не настолько яркое, чтоб захотелось глаза себе выколоть — но все же весьма неуютное. Наверное потому, что целиком искусственное: окон здесь нет, ясное дело, и лампы под низким сводом арочного потолка работают в полную мощь, характерно потрескивая в тишине. Сам по себе коридор, однако, выглядит… нормально: на полу светлый линолеум, стены выкрашены во вполне дружелюбные цвета: бежевый и салатовый. Потолок низковат, но расстояние между стенами довольно большое: Пеплогривка с Остролистой теперь могут идти рядом, не притираясь друг к другу, а по бокам еще остается место для мягких кушеток и железных шкафов с огнетушителями, которые тут расположены подозрительно часто. Все двери, которые им встречаются — железные, но уже не ржавые и ободранные, как снаружи, а приличные на вид и почти не скрипящие. В общем, если отбросить навязчивую мысль о том, что все это находится в глухой толще земли, то даже чуть-чуть уютно. Единственное, что пока напрягает, так это то, что в этих коридорах, кроме них, больше никого нет. …однако стоит Пеплогривке об этом подумать, как где-то впереди раздаются шаги. Остролистая, тоже услышав их, тормозит и выжидает — из-за угла им навстречу выходит парень: навскидку ему лет двадцать пять, его темные волосы растрепаны, а простая белая рубашка выправлена из широких штанов и болтается до средины бедра. Он держит в руках тонкую папку и задумчиво разглядывает ее — но, заметив краем глаза девушек, останавливается и растерянно склоняет голову набок. — О-о, — растерянность у него очевидно вызывает присутствие Пеплогривки. — Добрый день, — Остролистая прикладывает правую руку к левому плечу, как принято у воинов при обращении к старшему по званию, но делает это довольно небрежно. — Дежуришь сегодня? — Не, просто зашел забрать кое-что, — отзывается тот таким же непринужденным тоном. Взгляд его все еще прикован к Пеплогривке. — Это… Остролистая качает головой, а затем прикладывает палец ко рту. Растерянно потупив пару секунд, парень наконец понимающе кивает и слегка улыбается. — Удачки, — говорит он то ли ей, то ли Пеплогривке, и проходит мимо. Пеплогривка почему-то смущается. Остролистая прислушивается еще некоторое время, вероятно проверяя, не идет ли кто еще. Похоже, она хотела бы отвести Пеплогривку куда там ей нужно ее отвести, в тайне — может, потому, что у нее просто нет желания отвечать на вопрос «Это кто с тобой?» каждому встречному. — Коллега, — возобновив шаг, она неожиданно проясняет, кто это только что был. — Приставучий немного. И ветреный. Но он из старших. Если будешь его видеть, то надо к нему с уважением. «Коллега» показался Пеплогривке приятным, и она снова чуть-чуть успокоилась. Придя на базу одного из Комитетов Воинства, она ожидала увидеть здесь сплошь серьезных людей в форме с воинской выправкой и суровыми лицами — но так непринужденно, как этот парень, даже избалованные старшеклассники по коридорам ее школы не расхаживали. Вот бы тут все были такие… В том ли дело, что сегодня выходной? Вот у Остролистой определенно не выходной, и поэтому она такая напряженная. Честно говоря, она настолько напряженная, что по этой логике у нее как будто бы нет выходных вообще. Когда парень проходил мимо нее, Пеплогривка специально взглянула украдкой и увидела у него на шее узор из тонких бронзовых полос. Ее это не особо удивило. Она уже поняла, что «Бастет» — место для таких, как она, что бы это в конце концов ни значило. Ей лишь стало интересно даже и захотелось спросить у Остролистой, почему у той и у этого парня узор Печати доходит аж до шеи, а у нее он — только на груди и на руках. Но донимать лишними вопросами человека, предположительно лишенного выходных, она не рискнула. В общем, Пеплогривка расслабляется. А зря. Потому что едва они переходят в следующий коридор — такой широкий, что, наверное, правильнее назвать его залом — происходит что-то непонятное и откровенно ужасающее. У очередного шкафа с огнетушителем, недалеко от входного проема, стоит и как будто специально выжидает молодой на лицо, но очень крепкий телом мужчина с темными жесткими волосами, собранными в короткий хвост на затылке. Как только Пеплогривка с Остролистой оказываются в поле его зрения, он, не мешкая, срывается с места и налетает на последнюю. — Ты что сделала с моей сестрой?? «Налетает» — это не преувеличение: он хватает Остролистую, едва успевшую к нему развернуться, за плечи, и протаскивает метра два до ближайшей стены, к которой тут же припечатывает, приблизив к ней пышущее яростью лицо. У Пеплогривки нет привычки вскрикивать от испуга, однако тут она беззвучно ахает, как будто бы у нее из легких выбили толчком весь воздух. Ей сначала кажется, что Остролистая тоже оторопела от неожиданности и теперь не может даже пошевелиться в мощной хватке мускулистых рук — эти мускулы правда выглядят очень гротескно на фоне совсем еще юного лица нападающего — однако, моргнув, она понимает, что та выглядит совершенно бесстрастной. — Научи свою сестру не быть мразью. …как будто ее каждый день бьют об стену затылком. У нее даже голос не дрогает. Она словно бы даже и не удивляется. Парня с хвостиком это явно злит и он пытается прижать ее к стене сильнее — но тут Остролистая делает свой ход: резко, так что Пеплогривка снова чуть не ахает (вот только воздух у нее в легких уже действительно кончился), она совершает рывок вперед и немного вверх, так что бьет нападающего лбом прямо по носу. Зашипев от боли, тот видимо ослабляет хватку, так что девушка выворачивается и наносит еще один удар локтем куда-то в район его солнечного сплетения. — Скажи спасибо, что не в пах, — фыркает она, спешно отходя и вставая перед Пеплогривкой. От удара парень лишь чуть пригибается — да, с такой мощной грудиной ударов кулаками можно не бояться, но с носом-то Остролистая хорошо придумала. Он нервно трет свои ноздри и отдаляет руку, чтобы проверить, нет ли крови. В это время Остролистая продолжает: — Небось, видишься с ней как придется? — Она встает в какое-то подобие боевой стойки, расставив ноги и руки. — Задвинул в сторону, как ненужный мусор, как препятствие на пути твоих амбиций? Бедная девочка, не сумевшая соответствовать стандартам своей семьи! — Да как ты!.. — парень снова угрожающе наступает на нее. Пеплогривка наконец находит в себе силы восстановить дыхание и собраться. Она уже поняла, что Остролистая изучала что-то покруче, чем приемы из базового курса самообороны — но все равно ей слабо верится, что та сможет выстоять перед этой грудой мышц в открытом бою. Она начинает часто дышать, зрение расплывается, по позвоночнику поднимается жар — ощущения, абсолютно такие же, как вчера, когда Остролистая противостояла Светлоспинке. Она сейчас что, снова прыгнет на пять метров, чтобы оттолкнуть черноволосую девушку с пути этого разъяренного буйвола? — А ну прекратили живо. Фраза действует, как громовой разряд, и сознание Пеплогривки, успевшее отлететь уже метра на три, возвращается обратно в тело. Ей нужно секунд десять, не меньше, чтобы вновь сфокусировать взгляд — и когда ей это удается, женщина, произнесшая эти слова с другого конца зала, уже стоит перед ними. Не ее печи накинут расстегнутый белый халат, а на кончике носа сидят узкие прямоугольные очки. — Когтегрив, какое ты имел право нападать на коллегу из другого отряда? — спрашивает она строго, но уже не так громко. — С кулаками, да еще и при посторонних. Это серьезное нарушение порядка, я буду вынуждена доложить об этом Ржавнице. Оба оппонента после приказа так и замерли, не рискуя двинуться с места. «Когтегрив» даже не стал оборачиваться, уперев взгляд под ноги — видно, понял по голосу, кто его остановил, и не был этому рад. Пеплогривка тоже поняла. — Но она… …поняла, что это та самая женщина из ее сна. — Действия Остролистой в отношении твоей сестры будут рассмотрены на специальной дисциплинарной комиссии. — Когтегрив все-таки смотрит на нее, когда та подходит совсем близко. Едва ли с его лица к тому времени успел отхлынуть жар пылающей ярости, однако женщина не придает этому значения. Смотрит как будто вообще сквозь него. — Как и другие нарушения. Остролистая фыркает и отвечает не сразу. Выражения ее лица Пеплогривка не видит, но по одной интонации и позе понимает, что та тоже абсолютно не в восторге встретить сейчас эту женщину. Наконец, та слабо бормочет: — Но Ежевика сказал… — Ежевика больше не твой капитан. — Вот именно! — Остролистая скалится. — Нужно дождаться комментариев Сумеречницы. Мы как раз сейчас туда… Здесь она осекается, видимо вспомнив про присутствие Пеплогривки. А Пеплогривка даже не сомневается, что у нее сейчас какое-нибудь очень пугающее выражение лица. Ну да, она немного в шоке: дыхание по-прежнему не успокаивается, ее всю трясет. Внезапно она понимает, что таинственная женщина и на Остролистую не особо-то смотрит: взгляд светло-карих глаз под стеклами очков направлен точно на нее. Она буквально отодвигает Остролистую взглядом — та инстинктивно отходит в сторону — а затем говорит: — Здравствуй, — голос ее в этот момент уже не кажется таким спокойным. — Ты Пеплогривка, верно? Рада приветствовать… тебя на нашей базе. Пеплогривка смотрит на нее, не мигая, и к ней разом приходят все ярчайшие воспоминания из того сна. Так же, как во сне, реальность перед глазами внезапно начинает плыть: потолок изгибается дугой в обратную сторону, пол теряет твердость, стены закручиваются в спираль… И только фигура в белом халате остается прежней, неподвижной, надежной. — Вы… — Пеплогривка говорит, чтобы словами уцепиться за реальность. — Мое имя Листвичка. Я главный научный сотрудник Бастет, — проговаривает спешно. — Мы с тобой прежде не встречались, но я читала отчеты Остролистой о тебе. Пеплогривка машинально косит на Остролистую взгляд. Размышлять про «отчеты» сейчас нет никаких сил, как и про то, почему женщина ее не помнит либо же делает вид, что не помнит. Пеплогривка старается просто сконцентрироваться на диалоге, потому что слова очевидно помогают оставаться в контакте с собой. — Тебе ведь уже объяснили… что происходит, — продолжает Листвичка. — И зачем ты здесь. Пеплогривка задумывается, что как бы да. Но как бы нет. Вообще нет. Сейчас ей снова кажется, что она сходит с ума, ее притащили куда-то под землю, и скорее всего это клиника для душевнобольных. А перед ней — главный врач дурдома. Сейчас даст ей лекарство и уложит спать в комнату с мягкими стенами. — Ты в безопасности, — говорит женщина, делая шаг ближе, и кладет ей ладонь на на плечо. — Здесь с тобой ничего не случится. Тебя пригласили сюда в качестве гостьи. В качестве… почетного кандидата. Она выжидает некоторое время, будто пытаясь понять, помогает это или нет. Остролистая и Когтегрив молчат. — Хочешь конфету? — видимо решив, что не помогает, Листвичка сует руку в карман. — Вкусная. Поможет успокоиться. Ах, а вот и лекарство. Женщина освобождает круглый зеленый леденец от прозрачной обертки без всяких надписей и протягивает Пеплогривке на вытянутой ладони. Если бы это был кто-то другой, то Пеплогривка бы ни за что не взяла. Даже от Остролистой она бы несколько раз подумала, прежде чем что-то брать. Но эта женщина… Она вывела ее из сна. Может, выведет и «отсюда». Пеплогривка ничего не может поделать с тем, что уже ей доверяет. Она берет леденец и, почти не раздумывая, отправляет его себе в рот. На языке ощущается сладкий вкус с легкой горчинкой. — Скоро ты поймешь, что для нас важнее всего помочь тебе. — Спасибо. В глазах у Пеплогривки очень быстро начинает темнеть. Но ее это не пугает. Она как будто даже уже привыкла. Как будто уяснила уже, что темнота — это не обязательно страшно, это спасение. От ее самой, от этого странного мира. Без всякой паники она чувствует, как ее мозг постепенно отключается, тело слабеет — кто-то успевает ее подхватить, но она даже не понимает, была это Остролистая или Когтегрив — но точно не Листвичка, которая все так и продолжает стоять с протянутой рукой, осматривая ее немигающим взглядом. «Блин… не обратила внимание, была у Когтегрива Печать на шее или только на руках» — почему-то об этом она думает прямо перед тем, как отключиться.

***

В этот раз темнота никуда не движется — да и, в общем-то, исчезает сразу, как только Пеплогривка открывает глаза. Кругом снова этот неуютный искусственный свет, но и кроме света, ей многое сразу кажется неуютным. Очнувшись, она понимает, что сидит на каком-то очень неудобном стуле: копчик съехал на самый край сидения, рука застряла под железным подлокотником, а непонятный бугор на спинке врезается ей в спину. Первое, что она видит прямо перед собой, — это стол из темного дерева, необыкновенно длинный. Спросонья ей кажется, что противоположный конец этого стола уходит куда-то в иное измерение. И в том же расплывчатом далеком измерении ей мерещится силуэт человека, стоящего к ней спиной. Пока не стремясь целиком осознать, где и с кем находится, Пеплогривка пробует сесть ровнее, и стул издает громкий скрип. Она слабо понимает, как вообще сидела на нем, будучи без сознания. Сколько она провела без сознания? И почему, когда она отрубается, ее постоянно куда-то переносят? Это довольно-таки бестактно. Ведь, в конце концов, она бы и сама добровольно дошла, куда нужно. Она же вообще не сопротивлялась! К чему эти странные меры?.. Пеплогривка разминает затекшую руку и в этот раз уже пристальнее фокусирует взгляд впереди. Ощущение чужого молчаливого присутствия начинает потихоньку на нее давить — а как только она понимает, что силуэт принадлежит кому-то незнакомому, очень высокому и широкоплечему, измерения резко схлопываются до размеров не особо просторной комнаты и по позвоночнику бежит дрожь. Человек: мужчина или женщина, по телосложению наверняка и не скажешь — стоит неподвижно. Стоит в такой позе, как будто смотрит куда-то — однако перед ним лишь голая белая стена. Никаких окон в этом месте, ведь очевидно, что они все еще под землей. Темная фигура как будто поглощает весь свет вокруг себя: она облачена в идеально выглаженный черный китель и черные брюки, ее черные волосы собраны сзади и едва касаются плеч. Стоит Пеплогривке еще раз скрипнуть стулом, как фигура оборачивается — и обретает вид женщины с очень внушительной комплекцией (ее рост должен быть сантиметров сто восемьдесят, как минимум) и смутно знакомым лицом. Она произносит, глядя все еще куда-то в пространство: — Время действия седатива на 5 минут дольше расчетного… Надо сказать Листвичке. Затем она упирается ладонями в стол и смотрит прямо на Пеплогривку. Ее плечи кажутся еще более широкими в этой позе, и Пеплогривка замирает, как суслик перед удавом, не рискуя шевельнуться. Проходит секунд пять напряженной тишины, и ей начинает казаться, что женщина смотрит даже не на нее, а сквозь нее — может, ей в душу, а может, за спину. Пеплогривка не знает, что там у нее за спиной и есть ли в помещении другие люди. Ей кажется, что если она хоть на секунду отведет взгляд, произойдет что-то страшное. Однако женщина внезапно расслабляется и говорит: — Надеюсь, что такое обращение тебя не сильно шокировало. — Убрав со стола руки, она подается назад и аккуратно садится в стоящее позади кресло. — Это была необходимая мера предосторожности. Внезаконные медиумы, такие как ты, могут представлять большую угрозу как для окружающих, так и для самих себя. Произнося все это, женщина как будто вообще не напрягает голос. И при этом, несмотря на длину стола, Пеплогривка прекрасно слышит каждое ее слово. В ее раскатистом голосе нет мягкости, он совсем не мелодичный — но звучит размеренно и уже одним этим успокаивает. — Голова не кружится? — в ее вопросе не слышно искреннего участия, и все же она ждет ответа. Пеплогривка растерянно качает головой и только затем понимает, что и в самом деле не кружится. Понимает, что в принципе чувствует себя лучше, чем до того, как взяла в рот ту подозрительную конфету. Ее больше не трясет, мир перед глазами не расплывается, и она ощущает себя… спокойно. Несмотря на то, что находится в комнате без окон с незнакомой женщиной в форме, морозящей ее взглядом сощуренных глаз. — Нет… почти нет, — решает она сказать вслух, не уверенная, что ее кивок был заметен. — Мое имя Сумеречница, и я Глава Бастет, — тут же поясняет та таким простым тоном, как будто это вообще ничего не стоящее заявление. Затем складывает руки перед собой и выжидает пару секунд. — Хочу задать тебе пару вопросов. То, что это Сумеречница, Пеплогривка уже поняла: не зря все-таки читала ее досье сегодня утром. В жизни Глава выглядит в точности как на фотографии — вот только взгляд у нее оказывается еще более пронзительным. Пеплогривка, мягко говоря, удивлена тому, что так скоро испытывает этот взгляд на себе, но не сказать, что это прям совсем сбивает ее с толку. Ведь она с самого начала была настроена отвечать на вопросы, и ей без разницы, кто будет спрашивать. Впрочем… совсем не думать о том, в какой солидной компании она находится, трудно. Разница социальных положений ее, простой школьницы, и собеседницы, Главы целого подразделения в Воинстве, обычно не предполагает, чтобы они даже дышали одним воздухом. А тут целый диалог тет-а-тет. — Скажешь что-нибудь? — однако Сумеречница ошарашивает ее уже первым своим вопросом. — Может, хотя бы представишься? Вместо того чтобы сказать то, «что она знает», Пеплогривка почему-то говорит: — Разве вам не известно, как меня зовут? — этот ее ответ смахивает на наглость, но он у нее вырывается исключительно от изумления. — И все другое обо мне… — Мало ли, что я знаю, — спокойно отзывается Сумеречница. Ее голос лишен доброжелательности, но в нем не слышно также и никакой особой сердитости. — Это вежливость. Пока ты не подписалась под нашим Законом, приказывать тебе я не могу. Но попрошу все же отвечать на вопросы, как положено. Фразу про «закон» девушка предпочитает пока проигнорировать, сконцентрировавшись на том, чтобы все же не испытывать предел ее терпения. — М-м… Меня зовут Пеплогривка, я… ученица общеподготовительной школы, — четко говорить не получается, потому что у нее, как она теперь замечает, жутко пересохло в горле. — Мне семнадцать лет. И я не очень хорошо понимаю, что со мной в последнее время происходит. Кто бы ни спрашивал, она как будто всю жизнь могла рассказать о себе только это. — Неплохо, — Сумеречница удовлетворенно кивает. — А «в последнее время» — это сколько времени конкретно? Пеплогривка неприлично долго пытается посчитать, сколько дней прошло с тех пор, как у нее впервые засветились руки. Впрочем, для удобства она решила считать с момента, когда в ее жизни впервые появилась Остролистая. — Главным образом последние четыре дня, — Сумеречница не отвечает сразу, так что Пеплогривка решает дополнить: — Однако то, что вы тут называете «Печатью», у меня было с рождения. Последние слова заставляют женщину чуть встрепенуться и вопросительно приподнять брови. Пеплогривка не сразу догадывается о причине такой реакции. — От кого ты услышала этот термин? — Сумеречница сосредоточенно смотрит ей в глаза, заставляя нервно сглотнуть. Она быстро вспоминает, что название термина ей сообщила та женщина в халате… Листвичка. Во сне. И хотя только что в коридоре та повела себя так, как будто они встретились впервые, Пеплогривка спокойно приняла на веру это слово и регулярно употребляла его в своих мыслях. Но, если подумать, она вроде бы еще ни разу до этого момента не произносила его вслух. — Мм… Кажется, от Остролистой? — она сама не понимает, почему врет. Тон у нее вышел крайне неубедительный. Ведь она не помнит, чтобы и Остролистая когда-либо его произносила. Может ли быть так, что она подставила Остролистую только что? Ей от этого не по себе: она обижена на эту недоделанную спецагентку — но мстить ей вообще не собиралась. Сумеречница не спешит ничего объяснять и вообще ничего про это больше добавляет. А лишь, ненадолго выпустив ее из ловушки своего взгляда, просит продолжать: — Опиши в общих чертах, что именно тебе пришлось пережить за эти четыре дня. Пеплогривку вдруг подмывает спросить, ведется ли запись этого разговора. Мозг подкидывает очередную параноидальную мысль: она в чем-то виновата, любое сказанное слово потом будут использовать против нее в суде и так далее. Но даже если и так, делать нечего. Ей придется ответить. Что «в детстве лет до пятнадцати она не замечала в себе совсем ничего странного». Но что «последние пару лет с тех пор, как она сломала ногу, жизнь как-то не ладится». Что «она не понимает, куда движется и почему». И что «ее лучшая и единственная подруга прикована к инвалидной коляске, и похоже, к тому же, страдает от какой-то неизвестной болезни». А «та, с кем она надеялась подружиться, обманывала ее, чтобы заманить сюда». …но нет, всего этого она, конечно, не сказала. Рассказ Пеплогривки похож на то, что обычно рассказывают врачам, когда приходят на первый прием: «все было хорошо, а потом в такой-то момент появились симптомы. Я делала то-то и то-то, но симптомы не проходили, а только усиливались. Я не понимаю, что со мной, и в какой-то момент это стало невозможно терпеть, так что вот, я здесь…» — в конце этого повествования Пеплогривке даже начинает казаться, что по итогам встречи Сумеречница должна выписать ей какие-нибудь таблетки. Было бы неплохо, если бы этим все и ограничилось. Но Сумеречница говорит: — Хорошо. — По-прежнему есть ощущение, что это допрос, по итогам которого ей вынесут то ли обвинительный, то ли оправдательный вердикт. — Что еще Остролистая тебе рассказала? Про Бастет. Про то, почему мы тобой заинтересовались. «Мы». Наконец-то Пеплогривка яснее осознает, кто такие «мы». Ей приходится подумать некоторое время. Про Бастет как будто ничего не рассказала, кроме названия. А насчет того, почему ей так заинтересовались… Первой на ум приходит фраза «ты то самое будущее Бастет», которую Остролистая произнесла вчера в состоянии адреналинового припадка сразу после того, как ей в грудь чуть не влетела пуля — но ее Пеплогривка решает не пересказывать. Потому что это как-то неловко. — Ну… здесь у всех такие же Пе… узоры, как у меня. На руках и иногда на шее. Это, я так понимаю, что-то вроде знака. И Остролистая сказала: «я знаю, что ты такое». Так что у меня создалось впечатление… что вы сможете мне помочь. И даже это неловко произносить. Пеплогривка как будто боится сказать что-то не то, даже будучи честной. А вдруг она вообще все не так понимает? — Помочь с чем? — Сумеречница мгновенно подпитывает ее неуверенность. — Э..э… — И она, запрещая себе впадать в ступор, все-таки произносит это: — Вылечиться?.. — То, что произошло с тобой, — это не болезнь, — Пеплогривка могла бы под стол провалиться от стыда после этой холодной фразы, но ее спасает то, что голос Сумеречницы по-прежнему лишен интонаций, в том числе стыдящих. Но затем, правда, секунду помолчав, женщина будто чуть мнется. Впервые за разговор ее взгляд уходит в стол, а затем, на едва уловимое мгновение — Пеплогривке за спину. Девушка ухватывает момент, чтобы узнать наконец, что находится за ее спиной: массивный деревянный комод, какая-то картина на стене и закрытая дверь. Никаких посторонних слушателей. — Впрочем, нет, на самом деле… правильно говорить, что то, что произошло с тобой, может сопровождаться… неким болезненным состоянием, — Сумеречница в итоге поправляется, быстро возвращая себе контроль. — Неприятные телесные ощущения, которые ты испытывала за последние дни: жар, головокружение, панические приступы — разумеется, они связаны с тем, почему ты здесь, но это просто побочные эффекты. Избавиться от них мы, конечно же, можем помочь — и мы поможем. Светило нашей науки и медицины Листвичка уже работает над этим. Слова «светило науки и медицины» она произносит с легкой издевкой, и это пока единственный момент, когда Сумеречница подобралась к выражению каких-либо эмоций. Почему-то оказывается легко представить, что издевка — это та эмоция, которую она выражает чаще всего. — Должна заметить, что ты весьма верно отметила про «знак», — окончательно вернув голосу прежний пафос, она продолжает. — Но опять же, Печать — это просто признак, а не первопричина. Вспомни, с чего мы начали наш разговор. Пеплогривка отмечает, что слово «Печать» в данном контексте все-таки было понято и употреблено ей верно. — Э… с представления? — Нет. С моей фразы про необходимую меру. Я сказала, что внезаконные медиумы «опасны для окружающих и для себя». — Внезаконные? — Пеплогривка не удерживается от вопроса. — Закон Бастет — свод правил для членов нашей организации, — Сумеречница спокойно поясняет. — Те, кто знают Закон и действуют в его рамках, зовутся «законными». А те, кто законы не соблюдает или, как ты, скорее всего даже не знает об их существовании — соответственно, «внезаконными». По сути, это то же самое, что «неподконтрольный» или же «не состоящий на учете». Тот, кто пользуется своими способностями без всякого надзора. Понимаешь? — Способностями?.. — Кстати, насчет этого, — женщина вдруг явно оживляется. — Какое представление у тебя о собственных способностях? — В каком смысле? Сумеречница щурится. Пеплогривка правда не понимает, что она имеет в виду. Ее умственные способности? Или физические? — Ты же сама мне описала: просто жаром в теле и свечением рук все не ограничивалось. Обычно эти состояния были предвестниками происходящих с тобой странных явлений. То есть, сломанная нога у тебя то болит, то не болит, а затем ты ни с того ни с сего прыгаешь на пять метров… Да, если вспомнить твой рассказ, то ты как будто и правда не поняла, — Сумеречница бросает взгляд на край стола, заваленный стопками бумаг. — Что ж, давай тогда посмотрим, что думает о твоих способностях Остролистая. Женщина берет с вершины стопки тонкую папку и, лизнув подушечку пальца, открывает первую страницу. Затем начинает читать: — «Определенного паттерна проявления способностей, а соответственно, их условий, ограничений и побочных эффектов за короткое время наблюдений выявить не удалось…» — По театральной интонации понятно, что она сама уже ознакомилась с отчетом и зачитывает его теперь специально лишь для Пеплогривки. — «…Подтвержденные проявления… первое: скорость передвижения и реакция, значительно превышающие таковые у нормального человека; второе: способность в течение короткого времени пользоваться изувеченной ногой, как здоровой, без заметных неотложных последствий; третье: аномально острое зрение». Далее, неподтвержденное проявление со знаком вопроса: «способность неустановленным способом, без использования оружия, совершать некие действия, которые приводят к появлению у людей на теле режущих...» видимо, резанных ран... мда уж, как загнула. Она делает паузу, наблюдая за реакцией Пеплогривки. — Ну как, согласна с заключением? — И снова в ее интонации вдруг проскальзывает легкий смешок. Первые три пункта звучат достаточно дико, но отрицать их Пеплогривка не может. Это все действительно было. Но вот что касается «неподтвержденной» части… Не приходится долго думать, откуда у нее растут ноги. Из пресловутого конфликта со Светлоспинкой в школьном туалете. И если этот отчет писала Остролистая, то понятно, почему она поставила знак вопроса: при той сцене ее не было, и о том, что произошло, она узнала только со слов Орешницы. А Орешница узнала вообще непонятно откуда. Еще и, как оказывается, в таких деталях. — Должна заметить, что это довольно много проявлений для человека, который «не знает, что с ним происходит», — не совсем понятно, на что Сумеречница тут намекает. — Что касается зрения, то оно у меня острое всю жизнь, — тараторит Пеплогривка, инстинктивно пытаясь защититься. — Первые два пункта… это то, что случалось последние четыре дня, да. Я вам об этом рассказала. Но зрение… — Печать у тебя тоже всю жизнь, — почти грубо обрывает ее та. — Кто знает, как способности впервые начали проявляться и с какого момента. Они не обязательно сваливаются на голову все сразу. Пеплогривке нечего ответить. Она, конечно же, понимала, что с ней творятся какие-то странности. Но честно, ей и в голову не приходило употреблять по отношению к ним лестную характеристику «значительно превышающие таковые у нормального человека». И тем не менее, опять же, она не может сказать, что это ложная оценка. Но что же это, блин, значит? — Пока ты вдруг ненароком не возгордилась, — Сумеречница откладывает отчет в сторону. — Твои «способности» не имеют такого уж большого значения. Во всяком случае, на данном этапе. Чего ты там можешь: с наскока допрыгнуть до пятого этажа или пить бензин как воду — это просто «странность», или, я бы сказала даже, еще один побочный эффект. — Она ненадолго замолкает, призадумавшись. — Верно. Воспринимай это лишь как еще один сопутствующий признак того, что с тобой произошло. Разница только в том, что его мы не станем лечить, а постараемся направить на пользу. — Так что все-таки со мной произошло? И опять Пеплогривка не может удержаться от вопроса. Это сводит с ума, когда все ходят вокруг да около: загадывают загадки, объясняют все, не объясняя, и подбрасывают все новые незнакомые слова — все вокруг будто сговорились и водят ее за нос. Пеплогривка устала это терпеть. Однако на ее закономерный, казалось бы, вопрос, Сумеречница реагирует раздражением: женщина не говорит ничего слишком резкого, но вздыхает и усталого откидывается на спинку своего явно очень удобного кресла — в отличие от все еще жесткого стула Пеплогривки, на котором она не может расслабиться ни на секунду. — Я не располагаю достаточным количеством свободного времени, чтобы сейчас глубоко и последовательно тебе все объяснять, — наконец поясняет она свое видимое негодование. — И звать Листвичку, чтобы она прочитала двухчасовую лекцию, которую обычно читает новичкам, времени нет тоже. Дело в том, что в знак окончания нашего разговора я собираюсь дать тебе документ на подпись. Это будет еще не Закон Бастет и не что-то такое, что сразу же наделит тебя новым статусом или обязанностями. Но это, тем не менее, официальная бумага, которая закрепит за тобой обязательство завтра вернуться сюда вновь. И там уже прояснить все свои вопросы. С этими словами она достает из очередной стопки белый лист с каким-то текстом. Затем встает, проходит через весь кабинет к Пеплогривке и кладет этот лист перед ней. Вблизи Сумеречница все еще распространяет вокруг себя устрашающую ауру, но пахнет от нее неожиданно приятно — какими-то сухими травами. Руки у женщины закрыты перчатками, а на ее шее у нее Пеплогривка не видит никаких узоров, кроме узоров голубоватых вен. Она не сразу перестает пялиться, чтобы посмотреть на предложенную ей бумагу и прочесть: «Я, Пеплогривка (100-57-1853), настоящей подписью заявляю о своем добровольном согласии на вступление в Девятое Отделение Комитета по освоению Небес, принадлежащего к Управлению прогресса Объединенных Земель Воинства, и присуждении мне досрочно воинского звания. Я была уведомлена о последствиях моего отказа и о законной ответственности, которую мне придется понести в случае несоблюдения условий данного согласия после момента его подписания. Для проведения вступительных процедур я обязуюсь явиться на контрольно-пропускной пункт №3 штаба Верховного Воинства в 97-й день сезона Юных Листьев, 16-го года Нового Времени — в четыре часа дня. До этого момента я обязуюсь не обсуждать ни с кем содержание данного соглашения, как и содержание любых разговоров, которые со мной вели действующие сотрудники Комитета по освоению Небес. Я подтверждаю, что в полной мере осознаю риски, которые может повлечь за собой разглашение конфиденциальной информации». Дата      Подпись Пеплогривка таращится на текст в полном шоке — внезапно она чувствует, как вся вспотела. Как оказалось, она вообще все понимала неправильно. Какого Звездолома?? Да, из уст Остролистой она слышала слово «завербовать», но не смела и подумать, что речь идет о буквальном вступлении в Воинство и уж тем более о досрочном присуждении ей звания. Обычно звания присуждают на специальном посвящении по окончании школы, да и то только тем, кого взяли в воинскую Академию. Звания не положены даже тем выпускникам, которые идут учиться в Институт (хотя само себе это считается престижным), а уж тем более тем, кто ни на что больше не годен, кроме трудового обучения и дальнейшей работы на производстве или, условно, на лесопилке — именно такой путь Пеплогривка предвидела для себя. А тут… Это точно не шутка? — Ну, что из написанного нуждается в дополнительном пояснении? — спрашивает Сумеречница, все еще стоя над ней. Пеплогривка открывает и закрывает рот молча, как рыба. — Тебе в этом году выпускаться, верно, — женщина произносит эту фразу с чрезмерно утвердительной интонацией. — И ты, конечно, уже много думала о своем ближайшем будущем. Рискну предположить, что тебя в значительной степени мучает оправданный страх после выпуска оказаться совершенно не в том месте, которое соответствовало бы твоему текущему социальному положению и статусу твоих весьма уважаемых родителей. Полагаю, ты даже опасаешься, что тебя могут выслать из Первого Города, нашей сияющей речной столицы. Ну, с последним Сумеречница просчиталась. Пеплогривка давно мечтает свалить куда-нибудь из этого дождливого города, пускай и сияющего. И все же, ни с того ни с сего, она чувствует, как к ее горлу подступают слезы. От чего эти слезы: от облегчения, шока, от возмущения или страха — она не может понять и не может открыть рот, потому что понимает, что в таком случае непременно разревется. А она не должна разреветься так внезапно, в этом кабинете и перед этой влиятельной, суровой женщиной. Она не испытывала такого шока даже на веранде в тот вечер, когда у нее впервые засветились руки. — Теперь, однако, ты можешь спать спокойно, — продолжает Сумеречница, скорее всего лишь делая вид, что не замечает ее состояния. — Твое будущее уже определено, и, я должна заметить, это такое будущее, которому позавидует большинство выпускников даже в твоей особой школе. Очень мало кому… нет, почти никому в наших Землях не доступна такая привилегия, как досрочное получение звания и возможность начать службу в Воинстве без предварительной подготовки. — После этих слов Сумеречница немного отходит, но пока не спешит возвращаться к своему креслу. — Разумеется, специальная подготовка ждет тебя в самой нашей организации: мы не возложим на тебя никакие полноценные обязанности, пока ты не получишь всех знаний и навыков, необходимых для работы. Однако твое обучение все же будет сопряжено с практикой — что на выходе сделает тебя воительницей, ничем не уступающей выпускникам Академии, а по факту во многом даже превосходящей их. Пеплогривка продолжает смотреть в стол, пытаясь справиться с собой. Она еще не отошла от первых строк «согласия», так что большая часть слов Сумеречницы прошла абсолютно мимо нее. Ей по-прежнему кажется, что это все может оказаться шуткой. — Как я могу быть членом Воинства… со сломанной ногой? Сумеречница отвечает не сразу. Озадаченная ее молчанием, Пеплогривка наконец поднимает взгляд, и впервые ей чудится в лице женщины какой-то намек на теплоту. Та говорит очень мягко: — Мы — не простое подразделение в рамках Воинства. Здесь, в этих стенах, — она указывает рукой на стены кабинета, видимо имея в виду весь этот поземный бункер. — Происходят такие вещи, которые люди вне Бастет не в состоянии себе даже вообразить. Существует вероятность, причем далеко не маленькая, что наши медики смогут вылечить твою ногу. — Она на мгновение задумывается. Затем добавляет: — А даже если и не смогут, это ведь не мешает тебе иногда прыгать на пять метров, верно? Пеплогривка давит правой ногой в пол, чтобы почувствовать боль. Затем вскидывает подбородок и выпрямляет спину. Преграда из слез в горле ломается, и внезапно ее голос идет из груди уверенно и звонко: — Я правильно понимаю, что это все потому, что я обладаю «способностями»? А вам здесь нужны люди со способностями? — Мм, еще раз. «Способности» — это всего лишь приятный бонус. — Женщина снова возвращается к ней, берет ее руку в свою и разворачивает тыльной стороной вверх. — «Печать» — это знак. Но не просто знак того, что человек обладает какими-то непостижимыми разуму силами. В первую очередь это знак того, что человек имеет связь с нашими великими и мудрыми Звездными предками. То, что у тебя есть Печать, означает, что Предки уже открыли тебе правду об устройстве нашего мира и показали тебе его истинную суть. Просто по какой-то причине ты этого не помнишь. А способности — всего лишь их благословение в ответ на то, что ты сумела принять эту правду. Эти ее слова звучат совсем по-иному — не как все то, что она говорила до этого. В этих словах присутствует определенный... элемент духовности. Пеплогривке известно, что о «предках» говорила старая религия, которая с приходом Нового Времени утратила свое прежнее место в умах людей. Можно сказать, что сейчас от тех дремучих верований осталось только восклицание «О Звезды!» и привычка искать все ответы на небесах. И вот тут, в самом сердце Воинства, под боком у Звездоцапа, кто-то вдруг произносит такие вещи… — Бастет — это название религиозной секты? Сумеречница неожиданно громко смеется. Потом говорит: — Для невежественных людей наука — самая таинственная религия.

***

Как она вышла из кабинета, Пеплогривка толком не помнит — знает только, что все-таки подставила подпись на том согласии трясущейся рукой. Она обнаруживает себя уже после этого в коридоре: держащейся за стену и прижимающей руку ко лбу. — Что она с тобой сделала?.. Голос, который говорит это, ей знаком. Пеплогривка слышит приближающиеся шаги. Она поднимает голову и поначалу расслабляется, увидев Орешницу. Светловолосая девушка обеспокоенно вглядывается ей в лицо и прикладывает ладонь к щеке, как будто проверяя температуру. — Ничего, — отвечает Пеплогривка, хотя сама до конца в это не верит. — Просто… безумно странно это все. Только после этого она понимает, что вовсе не ожидала увидеть Орешницу в этом месте. Или, как минимум, ей не стоит вести себя так, как будто в появлении Орешницы в этом месте нет абсолютно ничего странного. — Так значит, и ты тоже… — она смотрит на нее, сама не зная «тоже что». — Клянусь, во всей этой истории я оказалась замешана совершенно случайно, — отняв ладонь от ее лица, Орешница отчаянно машет руками. — Меня вчера точно так же притащили на допрос. Ну, и я им сказала, я понятия не имела про задание Остролистой и про то, что она пыталась тебя завербовать там куда-то! Просто помогала одноклассницам поставить на место противную Светлоспинку. А когда поняла, что тут замешано, было уже поздно…. Пауза. Пеплогривка пользуется этой паузой, чтобы оглядеться — и обнаружить, что в коридоре ее дожидается кое-кто еще: чуть поодаль у стены, косо поглядывая на них с Орешницей, стоит Листвичка, однако не спешит подходить. Кроме нее, больше никого не видно. — Но… ты ведь знала про Печати? — Пеплогривка решает пока не думать о Листвичке. Если та подойдет, то она, наверное, снова схватит приступ. Она решает пока выяснить все у Орешницы. — Хорошо, признаю́сь, про Остролистую мне было все ясно сразу, — вздыхает та, глядя на нее чуть пристыженно. — Ведь, в конце концов, я тоже сотрудник Бастет, — с этими словами она достает из нагрудного кармана и демонстрирует ей какой-то небольшой серебристый значок. — Просто я сотрудник из резерва, вот она меня и не признала. Мы, видимо, никогда не встречались... Благо меня вспомнила Ледосветик, благодаря чему удалось избежать транспортировки в штаб в электрических кандалах. — Ледосветик? — машинально переспрашивает Пеплогривка, разглядывая значок. Он размером с ямку в середине ладони и выполнен в форме кошечьей головы: гладкий металл покрыт тонкими золотыми узорами, а глаза инкрустированы черными кристалликами. Явно не простая бижутерия. — Беловолосая девчонка, что отправила тебя в нокаут вчера, — поясняет Орешница, убирая значок обратно в карман. — Но она не хотела. Просто подумала, что ты буйная. Действовала на импульсе… жаль, ее, наверное, отругали. — Ледосветик действовала согласно протоколу, — произносит негромкий голос слева. Пеплогривка даже не заметила, как Листвичка все-таки подошла. — Мера воздействия, конечно, была… экстремальной. Но насколько я имею представление о той ситуации, ее реакция вполне отвечала требованиям безопасности. Пеплогривка слегка сжимается в присутствии женщины и инстинктивно делает шаг в сторону. Она все еще не знает, как реагировать на нее, и поэтому смотрит на свои руки. — Не знаю, что она сделала со мной вчера, но я не чувствую никаких побочных эффектов, — приходится ей сказать, потому что все молчат. — Может быть, так и правда было… безопаснее. — Кажется, она хотела окружить тебя ледяным коконом, но, к собственному счастью, ты потеряла сознание раньше, — фыркает Орешница. И добавляет уже вполголоса, косясь на Листвичку: — Чудо, что после такого в электрические кандалы не оказались на тебе, когда ты проснулась. Эта фраза так и повисает в воздухе — никто не находится с тем, что можно на нее ответить. Неловко переминаясь с ноги на ногу, Пеплогривка обращает внимание, что Листвичка также крайне пристально сверлит Орешницу взглядом. Как она поняла, у Листвички в Бастет какое-то весьма высокое положение — «главный научный сотрудник», она сказала. И со слов Сумеречницы было понятно, что эта женщина заведует тут многим. Однако Листвичка, в отличие от той же Сумеречницы с ее роскошным кителем и властными манерами, выглядит просто и говорит тоже просто — с ними чуть ли не как с равными. Интересно, а какой у Орешницы статус? Как у Остролистой — или все же ниже? Кстати… — А где Остролистая? — Полагаю, что она не горит желанием показываться тебе на глаза, — Орешница фыркает. …Пеплогривка сначала не совсем понимает, но до нее доходит быстро. Если подумать, Остролистой было с ней неловко еще со вчерашнего вечера. И сегодня она пришла к ней, очевидно, только из-за «приказа». Нет ничего странного в том, что, выполнив свою миссию и передав Пеплогривку в руки начальницы, она предпочла исчезнуть. — Будь к ней снисходительнее, — говорит Листвичка внезапно. Ее голос при этом звучит еще мягче. — Она не хотела тебе навредить. Просто у нее не было выбора, и она не могла… сделать иначе. — Так же, как и вы не хотели навредить мне своей конфетой, — замечает Пеплогривка неожиданно саркастично. — Ну, так с тобой ведь все в порядке. — Чуть нахмурившись, Листвичка разводит руками. — Если бы не мое средство, то могло случиться что-то нехорошее. В тот момент ты была на грани — еще немного и твоя нервная система снова испытала бы перегрузку. Ты же сама признала, что так лучше, чем потерять над собой контроль. То есть — Пеплогривка вспоминает, что с ней происходило — она может потерять контроль, когда ощущает жар и когда ее Печать светится? Но «потерять контроль» в каком смысле? Если они с Сумеречницей сошлись на том, что ее «способность» — это хорошо видеть и далеко прыгать, то что «плохого» тут может произойти? Впрочем, нет, не стоит забывать и про неподтвержденное проявление. — Это… как-то связано с моими эмоциями? — невольно напрягшись, Пеплогривка изучает выражение лица Листвички. — Конечно, — та серьезно кивает. — Эмоциональное перенапряжение делает Печать и твои способности нестабильными. Пока ты не умеешь ими управлять, каждый раз это может привести к нежелательным последствиям. Перед Пеплогривкой мелькает воспоминание о багровых отметинах у Светлоспинки на плечах. Значит, все-таки… — Но почему раньше такого не было? — она имеет в виду семнадцать спокойных лет своей жизни, когда полосы на ее руках были всего лишь причудливыми родимыми пятнами. — Печать может пребывать в разных состояниях: в «спящем», «активном» и «погасшем», — объясняет Листвичка неожиданно охотно. Помнится, во сне она упорно отмахивалась от вопросов точно так же, как недавно отмахнулась Сумеречница. — Твоя Печать «спала» много лет, и почему она пробудилась именно сейчас, я не могу сказать с твердой уверенностью. Пока не могу. — Ну а может ли она снова… заснуть? Листвичка тяжело вздыхает и несколько секунд молчит, собираясь с мыслями. Затем говорит: — Что бы ни произошло с твоей Печатью далее, твоя судьба уже неразрывно связана с Бастет. — Тех, кто умудряется сюда попасть, они так просто уже не отпускают, — хихикает Орешница с неуместной ухмылкой. — Если ты вступишь, то подпишешь соглашение, что даже если твоя Печать погаснет и ты утратишь свои способности, ты все равно останешься сотрудником Бастет. До конца жизни, — Листвичка отводит взгляд, как будто ей неловко об этом сообщать. — Сумеречница не упомянула? После этих слов Пеплогривку снова мутит. Честно говоря, она забыла большую часть того, что говорила ей Сумеречница, как только переступила порог ее кабинета. — Я так поняла… у меня как будто даже нет опции его не подписать. Судя по выражению лица, Листвичка не знает, что тут можно сказать. Так что Орешница снова вмешивается: — Ты не с той стороны смотришь на ситуацию, — бодро заявляет она. — С тобой не произошло ничего плохого. Ведь эта Печать у тебя уже была раньше. То, что ты попала в Бастет именно сейчас — это благо, ты радоваться должна! Тебе ужасно повезло. Потому что не окажись ты здесь, эта штука могла бы тебя убить! Пеплогривка смотрит на свою руку, разглядывая чуть переливающиеся серебряные узоры в люминесцентном свете ламп. На мгновение они представляются ей воплощением паразита — жуткого хищного водоросля, который опутал ее и теперь высасывает из нее жизнь. — Если все так… — Вне зависимости от твоих чувств по этому поводу, у тебя… не самый обычный случай, — спешно проговаривает Листвичка. — За тобой необходимо наблюдать: это нужно как для твоей безопасности, так и для безопасности других людей. Я не могу отпустить тебя просто как врач. Надеюсь, ты понимаешь. Пеплогривка смотрит на Листвичку: эти слова, хоть и содержат в себе довольно мрачный смысл, все же приносят ей неожиданное чувство комфорта. Даже если ей придется подписать какое-то соглашение, даже если ее заставят снова и снова спускаться в это жуткое место — ее греет мысль о том, что в этом месте есть кто-то, кто готов ей помочь, готов все объяснить и позаботиться о том, чтобы с ней (и с теми, кто ее окружает) все было хорошо. До этого момента весь страх Пеплогривки зиждился, в основном, на том, что она понятия не имела, что с ней происходит — и никто вокруг не имел. А Листвичка, очевидно, очень компетентна в вопросах магического безумия. И Пеплогривка чувствует небывалое облегчение не просто от того, что ей больше не нужно мучиться в одиночку, но еще и от того, что ей на помощь пришел такой грамотный человек. — Но как я?.. — осознав другую сложность ситуации, бормочет она растерянно. — Сказать родителям… — Ни в коем случае. — Листвичка резко качает головой. — Тебе уже должно быть понятно, какое значение в нашей организации имеет секретность. — Но мне с каждым днем все труднее скрывать, что со мной происходит! Ни в какую она больше не сможет открыто врать родителям. Придумывать очередные тупые отговорки, продолжать прикрываться «друзьями»… — Я жду тебя здесь как раз для того, чтобы обсудить этот вопрос, — мягко говорит Листвичка и бросает косой взгляд на Орешницу. А затем возвращает его к Пеплогривке. — Пойдем. Мне нужно совсем немного твоего времени. После чего я тебя проведу на выход. Пеплогривка тоже бросает взгляд на Орешницу. — Секунду, — говорит она Листвичке, и та, немного поколебавшись, все же отходит в сторону. И тогда Пеплогривка спрашивает у Орешницы полушепотом: — Скажи, а ты же... рада здесь находиться? — Разумеется! — отвечает та чрезмерно громко. Но потом, стушевавшись, добавляет тоже полушепотом: — Попасть в главный штаб Бастет всегда было моей мечтой, моим… самым главным желанием. Честно говоря, я до сих пор не верю… что я правда здесь. Так что, еще раз: радуйся, Пеплогривка. Судьба улыбнулась тебе. Судьба. Позже, когда они с Листвичкой вдвоем идут по пустому коридору, женщина внезапно спрашивает: — Ты рассказала Сумеречнице про свой странный сон и наше раннее знакомство? Пеплогривка от неожиданности на секунду замирает как вкопанная. Значит, та тоже все помнила, но просто не хотела обсуждать при посторонних. — Нет… об этом я не стала рассказывать. Потому что не была уверена, происходило ли это в реальности или правда всего лишь мне приснилось. — Услышав собственные слова, она испугалась, что сейчас Листвичка снова начнет ей пояснять что-то сложное про высокие материи и условность границы между сном и действительностью, но к счастью, та молчит. — Правда, я могла случайно намекнуть, что кто-то разговаривал со мной о «Бастет». Помимо Остролистой. Листвичка хмыкает и некоторое время продолжает идти молча. А затем, остановившись у одной из дверей и вытащив из кармана ключ, говорит: — Запомни еще одно правило Бастет: поменьше говори с другими о том, что происходит с тобой во снах. По-хорошему, держи свои сны исключительно при себе… — Уже открыв дверь, она чуть улыбается и прежде чем исчезнуть в проеме, добавляет: — Разумеется, меня это не касается. Я для тебя — единственное легитимное исключение. Мне, пожалуйста, сообщай обо всем. Потому что если я не буду знать о чем-то, то я не буду понимать, что с тобой происходит и как тебе помочь. Ну, учитывая, что к ней во сны никто кроме Листвички пока не заявлялся, это звучит как логичная просьба. Пеплогривка остается мяться в коридоре, не понимая, стоит ли ей заходить, потому что женщина ушла и ничего не сказала. Из недр помещения доносятся неразборчивые механические звуки, в воздухе резко пахнет чем-то медицинским. Воздух в этой части коридоров кажется мертвым. — Вот. — Минуты через две Листвичка выходит и протягивает ей что-то. — Скажешь родителям, что занялась спортом. Пеплогривка с удивлением разглядывает оказавшиеся у нее в руках серые перчатки. Это совсем не те перчатки, что носит Остролистая: обыкновенные, вероятно велюровые, слегка грубые — и тем более не те, в которых ее встретила Сумеречница; у той они, небось, вообще были из дорогой тонкой кожи, какие-нибудь лайковые. Протянутые ей перчатки потолще и сделаны из упругого материала — но в первую очередь в глаза бросается то, что у них нет «пальцев»: ткань закрывает только первые фаланги, как у велосипедных. Пеплогривка машинально натягивает одну перчатку на руку, и та будто подстраивается под ее размер, мягко обволакивая кожу запястий и ладоней. — Что там у вас бывает в школе?.. — хмурит брови Листвичка. — Какой-нибудь спорт, где не важны ноги, но очень нужны руки. Скажи, что тебе нужно их беречь, поэтому перчатки ты снимать не будешь, даже дома. — Не думаю… что этого будет достаточно, чтобы моя мать от меня отцепилась. Листвичка неожиданно тепло улыбается. — Что ж, в таком случае мне придется научить тебя контролировать это свечение как можно быстрее. — Она снова запирает дверь. — Но если что, с Печатью до завтра точно не должно быть проблем. Я сделала кое-что, пока ты была без сознания. Кое-что, чтоб подавить ее активность. Пеплогривка разглядывает свои руки. Действительно, они снова выглядят так, будто все в порядке. Листвичка проводит Пеплогривку до выхода, как и обещала. При этом она не завязывает ей глаза, а просит их просто зажмурить. Судя по всему, после пропускного пункта с турникетом они идут какой-то другой дорогой — не той, которой Остролистая вела ее сюда. Листвичка мягко держит ее под руку, и они поднимаются на уже не таком скрипящем лифте, после чего Пеплогривка начинает слышать вокруг шаги и голоса. — Это только кажется, что дорога сюда сложная и долгая. На самом деле ты быстро начнешь ориентироваться. Пеплогривке почему-то кажется, что Листвичке все равно, даже если она будет подглядывать. И несмотря на это, даже когда они идут через какие-то оживленные помещения, когда выходят на улицу, подходят к дороге, где женщина вызывает ей машину… Пеплогривка до последнего держит глаза закрытыми.