Глава 16. Диспансер

Феликс не просто провёл остаток дня — он сгорел в нём, как натянутая до предела струна. Вся его подготовка была лихорадочной, нервной репетицией, целью которой было создать безупречную, непробиваемую стену. Ранним утром он стоял перед этим обшарпанным зданием государственного наркологического диспансера на рассвете следующего дня, и слово «наркологический» несло в себе тяжесть гранитного надгробия. Это был не просто медицинский центр, а склеп его прошлого, место, где хранились его самые страшные ошибки. В воздухе висел едкий, приторный запах хлорки, который в этом месте должен был обозначать чистоту, но лишь подчёркивал гниль. К нему примешивалось нечто более отвратительное, интуитивно узнаваемое — запах безнадёжности, выдохнутый тысячами сломленных судеб, и гниющего прошлого, которое Феликс так отчаянно пытался закопать. Этот смрад моментально вызвал у него приступ тошноты, словно тело пыталось физически отторгнуть само место. Он вошёл. Атмосфера внутри была не просто казённой, она была удушающей и давящей. Длинный, тускло освещённый коридор, где даже свет казался старым и усталым, не мог рассеять царящий мрак. Ряды скамеек с потрёпанной дерматиновой обивкой хранили отпечатки чужих страданий и ожиданий. Редкие посетители двигались медленно, их взгляды, лишённые эмоций, были тяжелее любого обвинения. Феликс ощущал себя пульсирующей раной, грязным пятном в этом стерильном аду, инородным телом, которое стремилось любой ценой к легализации. В регистратуре, избегая зрительного контакта как чумы, он объяснил цель визита. Слова застревали в горле, горькие, как пепел: принудительное обследование по требованию органов опеки. Его провели в кабинет нарколога. Врач, мужчина в возрасте, встретил его со спокойствием палача. В его лице не было ни осуждения, ни сочувствия — только холодная, механическая функция. — Феликс Андреевич, у вас официальное направление. Процедура стандартизирована, — его голос был сухим, как старый пергамент, от которого за версту несло безразличием. — Мы проведём расширенный тест на наличие психоактивных веществ и продукты их распада. Для этого нам необходимы биологические образцы. Первой была кровь. Феликс сжал кулак, чувствуя, как игла, проникая в вену, забирает не просто пару миллилитров, а часть его страха и нервозности. Но настоящее унижение и страх ждали впереди. То, что должно было доказать его "пять лет" чистоты, его ложную ремиссию, выкованную на страхе потери: анализ волосяного фолликула. — Садитесь. Для определения длительного срока воздержания нам нужен образец волос, — нарколог указал на стул. — Мы берём пучок максимально близко к корню. Медсестра подошла, и в её руке блеснуло лезвие скальпеля. Феликс почувствовал, как этот холодный металл касается кожи на затылке. Это был не просто анализ. Это было символическое вскрытие его прошлого, публичное, болезненное клеймо, которое вырезали из него живьём. Его тайну выдёргивали с корнем. — Полученный образец будет отправлен в лабораторию. Результаты по химико-токсикологическому исследованию будут готовы не раньше чем через трое суток, — подытожил врач, прежде чем передать его последнему, самому опасному звену цепи — психиатру. Кабинет психиатра был светлее, но от этого Феликсу становилось только хуже. Свет не исцелял, а обнажал, делая его уязвимым. Врач был молод, но его взгляд, пронзительный и оценивающий, был взглядом инквизитора. — Феликс Андреевич, цель обследования — оценить ваше текущее психическое состояние, риск агрессивного поведения и вероятность рецидива в связи с вашим анамнезом, — он начал без прелюдий. Дальше последовал допрос, обнажающий его до костей. Врач спрашивал не о симптомах, а о трещинах в его душе: о том, почему он падал, как вставал, и что держало его на краю. Но Феликс, который годами оттачивал талант врать и читать людей, блестяще играл свою роль. Он обладал базовыми и расширенными знаниями психологии и наркологии, и каждый ответ был выверенным ходом. Он говорил подробно, иногда утаивая ту критическую мелочь, которая могла обернуть всё против него. Его ложь была отточена, как нож; он интуитивно знал, когда его собеседник ищет признак прокола. Он был виртуозом своего обмана. Психиатр, проницательный, внимательно изучал его ответы, сопоставляя их с поведением. Он видел не ложь, а крайнюю, болезненную степень тревожности. — Феликс Андреевич, вы демонстрируете глубокое осознание своей болезни и механизмов её рецидива. Это ключевой фактор, — резюмировал врач, делая пометки. — Тем не менее, ваш анамнез серьёзен, и ваше состояние повышенной тревожности сохраняется. Феликс напрягся, его внутренности сжались в ожидании самого страшного: вердикта. — Какое заключение? — Моё заключение для органов опеки будет следующим: Находится в состоянии устойчивой, длительной ремиссии. Психическое состояние не демонстрирует активных психотических или деструктивных процессов. Угрозы агрессивного поведения не выявлено, хотя и зафиксирован высокий уровень тревоги. Я настоятельно рекомендую поддерживающую психотерапию. Этого должно быть достаточно для опеки, — заключил психиатр, протягивая ему подписанные бланки. Феликс взял документы. Они были холодными, официальными, и слегка лживыми в своей неполноте. Он выиграл. Но эта победа была оплачена ещё одной порцией грязи, ещё одной маской, намертво приросшей к лицу. Он вышел из диспансера, неся в руках спасительные гарантии. Оставалось только одно: дождаться результатов ХТИ и убедить Кристину, что этот кусок бумаги — его новая, официальная индульгенция, которая стоит дороже его разрушенного прошлого. Сев в машину, он не позволил себе выдохнуть. Он поехал на работу, всё-таки не весь же день ему гулять. Отработав до обеда, он направился к Кристине. У двери её кабинета он постучал и услышал её сухое «Войдите». Он зашёл, протягивая ей бланки. Девушка подняла на него вопросительный, ледяной взгляд. — Что это? — То, что мне досталось кровью и потом, — ответил он с отблеском ликующей улыбки. — В смысле? — Заключение от психиатра. — И зачем оно мне? — Ну во-первых: я не дурак, я вижу, насколько сильно изменились наши взаимоотношения с того момента, как ты узнала правду. Это бьёт, Крис. А во-вторых: даже не интересно почитать подтверждение моих слов? Она молчала, её взгляд был жёстким, он говорил сам за себя. — Да брось, Кристин. Я там чуть не подох, пока это всё сдавал, а тебе настолько плевать? Неужели ты меня настолько возненавидела за этот промежуток времени? — Его голос звучал саркастически-надрывно, на лице расплылась его "рабочая" улыбка. Ему было больно осознавать, что из-за него сейчас всё идёт наперекосяк, и единственное, что он мог сделать — это задавить эту боль цинизмом. — Второй вопрос я, пожалуй, проигнорю. А вот на первый у меня появился свой вопрос. А отчего тебе так подыхать? Это твоё прошлое, твоя вина. Я сомневаюсь, что тебя там прям-таки мучали. — Та ты прям мастер тактичности. Ебать, вопросы. — Нет, так а серьёзно. Заключение досталось кровью и потом, а там ты чуть не подох. Так почему же?- парн окотила резка волна холода сбивающая с ног. Возмущение взяло верх. — Бляяя... Ну тогда начнём. Я ненавижу своё прошлое, а тем более его ворошить. И знаешь, это ахуеть как сложно не словить там пару паничек и при этом говорить правильно. Чуть-чуть не так скажешь, хоть шутка, хоть ты имел в виду другое — это всё, конец. И при этом надо ещё казаться расслабленным, типа всё вообще заебок, типа мне тут вообще в кайф сидеть. И то, зная всю эту мелочёвку, у меня и так хрен с два получилось всё скрыть. Поэтому просто тебе на будущее: я ненавижу вспоминать своё прошлое, свои подростковые годы, да и в принципе всё до двадцати лет. Не думай, что там всё на легке. И знаешь, мне и так пиздец как весело последнюю неделю, я знаю, что это моя вина. Параллельно с его надрывным, честным признанием, Кристина читала заключение. Каждое слово в бланке было официальной печатью, но каждое слово Феликса было горящим, живым мясом. — Ладно, иди пока что. У меня много работы. — Как скажешь. Он развернулся и ушёл, оставив заключение. Кристина осталась один на один со своими эмоциями, мыслями и размышлениями. Всё это было слишком тяжело, слишком грязно. Все обстоятельства разом упали на её плечи, и это было невыносимо, но ей надо было держаться. С того момента прошло двое суток. Результаты ХТИ ещё не успели прийти, но они уже не понадобились. Кристине сообщили: в тот самый день, когда проходила встреча, Влад вернулся домой пьяный в хлам. Он пытался побить Элину, но та, в целях самообороны, схватила нож. Не рассчитав силу и траекторию, она его убила. Кристина слушала с оцепенением. Она не почувствовала ни облегчения, ни злорадства, только ледяной шок и осознание катастрофы. Теперь она по-любому будет единственным опекуном Софии. Судьба сделала за них самый жестокий и необратимый выбор