История четвёртая

      Мелкие капли дождя падали на крупные яркие листья под грязными сапогами. Охотницы сидели в засаде и ждали, пока лось пойдёт к воде. Влажная почва хорошо хранила следы. Их было много. Достаточно, чтобы Лайрэ велела сидеть, мокнуть и ждать.       Дэль сегодня было трудно сидеть спокойно. Все говорили, что взросление забирает энергию и что даже из неё годы практически выжали непоседу, и в целом… наверное… может быть.       Но проблемы всё так же способны втыкаться в эту уравновешенность маленькими иголочками. И вынуждать ёрзать. Ну или переминаться с ноги на ногу, если стоишь. И осенний лес казался слишком пёстрым, чтобы успокоить душу, и некоторые мысли мельтешили так же, как дрожит на ветру тонкая, покрытая капельками паутинка.       И в конце концов эльфийка — уже не маленькая, но ещё далеко и не взрослая, — указывает рукой на наставницу. И даже если та не видела, голова чуть дёрнулась, потому что Лайрэ услышала то, что остается скрытым от всего остального леса.       — Можно поговорить?       Наставница скользнула к Дэль так же громко, как плывёт по воздуху сухой берёзовый лист…       — Можно даже шёпотом. Ну? Что случилось?       Рядом с Лайрэ стало теплей. Может быть правда, а может быть просто от глубокого доброго взгляда глаз стального оттенка.       — Мне сказали, что мы с Силином вырастем, помиримся и поженимся.       Дэль думала, что сейчас Лайрэ вскинет брови и спросит, кто же выдумал эту чушь. Но она только кивнула. А значит…       — Так… думают не только Дани и Рэндо?       Дэль стиснула кулаки и зубы. Да быть не может, чтобы взрослые были такими идиотами, да ещё в серьёзном количестве! Они играли вместе, они вместе не позволяли Силину обижать малышей, а потом эти две дуры выросли, сошлись и подумали, что с таким кретином вообще может хоть кто-то жить?       И сказано это было как-то вскользь, в случайном разговоре через забор о том, как дела.       — Всё по-старому. Силин, конечно, как всегда, но…       — Ну, ничего, вы ещё…       И всё вот это вот самое. Шутливым тоном, но с непогрешимой уверенностью.       Дэль вспоминала молча, глядя на взрослую разумную женщину, которая не отвечала, посматривая то на неё, то в сторону, на дорожку, где они поджидали добычу.       — Так… много кто думает?       — Да, — морщинка между бровями разгладилась. — Вы ровесники. Они думают, что у вас выбора нет, потому что кроме вас с Лаэль эльфийских детей в деревне пока и уже больше нет.       — А… — Дэль почувствовала холодок. Она вдруг представила… — То есть про него и Лаэль тоже думают?       Ругательства пришлось прожевать и сглотнуть.       — Я найду для нас этот выбор!       Быстрый шёпот звучал яростно и с угрозой. Никогда. Никогда эта дрянь темноволосая Лаэль и пальцем не тронет! Во всяком случае, без отмщения!       — Не нужно его искать, — Лайрэ неожиданно покачала головой. — Никого нарочно искать не нужно. Когда влюбишься, тогда влюбишься. Иначе это зовётся насилием, а не любовью.       И может быть это правда не важно. Но Дэль, вслушиваясь одновременно и в шелест ветра, и в собственное сердце, не знала, что думает сама. Почему-то мыслей совсем не было, зато глухое раздражение металось и рычало, словно пёс на цепи. Юная охотница за ним даже леса не видела толком. Какое уж там выслеживание? Но…       — Хочешь, расскажу, что бывает с теми, кто берёт это без спросу? Ты любила такие истории.       Дэль долго не думала. Ради такого внимания, ради по-хорошему будоражащего кровь шёпота наставницы глухая злость заползла поглубже, освобождая внимание…       — Да, хочу.       …и способность тепло улыбнуться.

***

      — Давным-давно в деревеньке, славящейся своим постоялым двором, лишь чуть-чуть в стороне от широкой мощёной дороги, петляющей в дремучем лесу, жил нахальный мужчина, полагающий, что ему можно всё. Ну а как, если нет? Большой и сильный, наёмник с двумя топорами и обезоруживающей, как казалось ему, улыбкой.       — Не охотник?       — Нет. Таких зря зовут «охотниками за головами». Их ремесло имеет мало общего с настоящей охотой. Им не хватает порядочности… впрочем, как бы то ни было, этот наёмник был в своём деле весьма удачлив.       Ему платили — он убивал. Ещё платили — ещё убивал… а в конце месяца праздновал, и уж особым поводом была середина зимы.       — Он жил на Архипелаге?       — Не знаю. Но давай представим, что мёд был похож на тот, что у нас, и хмельное веселье — такое же, как у нас в канун Нового Цикла. И в тот год — особенно весело, потому как за несколько месяцев до него в активно растущей деревне поселилась прелестная музыкантша, пухлыми пальцами треплющая струны так, что у любого душа отзывалась.       Она была нежной: рыжим солнцем, в то время как он — грубым пачкающим углём. Она весёлой — он мрачным. И когда она играла и пела, наёмник всю праздничную ночь простоял рядом, а опьянённые односельчане думали, что это любовь.       Только она играла, не чувствуя ничего, кроме упоения собственной музыкой. А он упивался её улыбкой, внешней мягкостью округлого тела, и нежностью взгляда. Он думал, что смотрит она на него, но за его плечом её взгляд выхватывал темноту за оконцем, не больше.       И сильно изумлялся, когда предлагал, просил, а потом умолял её уйти к нему ранним утром и встретить новый день так, как он бы хотел провести целый год. Селяне думали, что это любовь. Что насупленность — это кокетство, и она обязательно согласится. Ведь кто здесь лучшая пара? Он красив, и она красива.       Только музыкантша убрала лютню за спину, когда последние тремаринцы уснули за столом или ушли домой, а наёмник так и не услышал согласия. Таверна наполнилась вязкой тишиной, в которой если кто и услышал сдавленные звуки, то подумал про стон, а не плач, и про жаркий шёпот, а не отчаянные мольбы к нему и молитвы к Охотнице.       Ведь кто здесь лучшая пара? Наёмник тоже так думал, а у музыкантши, увы, не было ни выбора, ни сил спастись.       — Л… Лайрэ?.. Силин же не додумается… так?..       — Ох, Дэль… Он неприятный мальчишка. Но не думаю, что настолько отвратный. Не примеряй это к себе, прошу.       — Тем более, что он чувствует отказ. Не слышит, так мы доносим.       — Тш-ш-ш… послушай дальше.       Наёмник этот не чувствовал угрызений совести, она лишняя в его ремесле. Но душа не была спокойна. Ему грезилась эта ночь, но в реальности музыкантша больше не показывалась ему на глаза. Он слышал, что она убежала, едва-едва собрав вещи, и канула в рассветную мглу, оставив его в одиночестве, и рану эту не мог обработать никакой спирт.       — Ах он!.. кхм. Простите. Я буду тише…       — И кто-нибудь потом скажет тебе спасибо за ужин. Если только зверь не глухой.       Продолжу. Наёмник пил этим утром, празднуя Новый Цикл и разжимая тиски обиды, в которых болезненно билось сердце. Он не хотел никуда идти: всё ждал, что если ещё посидеть немного, то музыкантша спустится сверху, улыбнётся ему, и они всё повторят опять.       Только если целый день провести где угодно, к вечеру там станет душно. И наёмник вышел на улицу, погрустить наедине с лесной тишью.       Только как раз печалиться ему не пришлось.       Среди молодого ельника, ростом едва ли в высокого драконорождённого, наёмник приметил рыжие кудри и ярко-зелёный плащ.       «Постой!» — крикнул он. Спросил, куда и зачем же она ушла.       А музыкантша посмеялась негромко и поманила рукой, мол, пойдём. И он сделал первый свой шаг в глубокий сугроб, уводящий в дремучий и темнеющий к ночи лес.       Чего бояться? Он опытный охотник за головами. Неужели зверей? Как это, не пойти? Он привык брать своё. Даже если оно ускользает, не оставляя следов.       И после её не нашли. А его нашли в чащобе пять дней спустя, переломанного, рядом с цепочкой медвежьих следов.

***

      — Лайрэ, он женщину с медведицей перепутал?       — Да… хм, медвежонок. Но ты совсем за тропой не следишь?       Дэль моргнула, потёрла глаза и пригляделась, стремясь заметить в яркой осени тёмное, но важное, очевидно, пятно, а рукой, тем временем, нащупать, где там колчан и стрела…       — Немножко левее.       И наконец-то взгляд упирается в… нет, не лося. Лосиху. А рядом с ней бежал, оглядываясь не реже её, но беспокойней, сеголетка. И рука опустилась. С луком, но без стрелы.       — Будем ждать? Может быть, пройдёт потом взрослая одиночная особь?       Лайрэ покачала головой и небрежным жестом убрала от лица под капюшон мокрую прядь.       — Пойдём лучше в другое место. А их подождём ещё год-другой.