Внутри мафии

      Тишина в кабинете Пика была гнетущей, а вот в главном офисе «Бриллиантовой руки» царила тишина иного рода – дорогая, купленная, отлакированная до зеркального блеска. Это было безмолвие высоких потолков с лепниной в виде виноградных лоз, поглощавшее любой случайный звук. Тишина толстого ковра цвета бордо, в который проваливались шаги. Тишина безупречно отполированного стола из карельской берёзы, за которым восседал Дон Марио.       Он медленно вращал в пальцах тяжелый хрустальный пепельницу, наблюдая, как дым от его гаванской сигары стелется призрачными кольцами. За окном, на отмытых до блеска улицах престижного квартала, кипела жизнь – деловая, размеренная, дорогая. Его империя была идеально вписана в этот пейзаж. Не мафия в классическом понимании, а корпорация. «Семья» – это не кровные узы, а кадровый резерв. «Честь» – это репутационный актив. «Война» – это hostile takeover, враждебное поглощение, и Марио предпочитал избегать его, как уважающий себя акционер.       Его мысли, как всегда, были четки и прагматичны. Отказ от сделки с Пиком был верным решением. Рискованный актив. Непредсказуемый управленец. Слишком много харизмы и слишком мало понятной, цифирной истории. Марио потянулся к бокалу с коньяком, его взгляд упал на серебряную рамку с фотографией – не семейной, а корпоративной, двадцатилетней давности: он, молодой и жесткий, среди таких же молодых и жестких парней, теперь давно занявших свои кабинеты этажом ниже. Он вздохнул. Время другое. Рисковать нельзя.       Дверь открылась без стука – привилегия, которой пользовался только один человек. Риккардо вошел неслышно, как тень от облака, скользящего по солнцу. Его темный костюм, сшитый на заказ у того же портного, что обслуживал дядю, сидел безупречно. Но если костюм Марио был доспехами консерватора, то костюм Риккардо – кожей хищника: элегантной, но не скрывающей готовности к движению. – Дядя, – его голос был ровным, без почтительных ноток, которые обычно вплетали в речь другие. В нём было уважение стратега к стратегу, но не сына к отцу. – Контракт с восточными партнёрами подписан. На наших условиях. Канал наш.       Марио кивнул, не выражая восторга. Успех племянника был успехом фирмы, а значит, и его собственным. Но в глубине старческих, выцветших глаз тлела искорка настороженности. Риккардо был его самым острым инструментом и самой большой головной болью. – Хорошо. А как насчёт того бухгалтера? Сальваторе?       Риккардо сел в кресло напротив, откинувшись. Его лицо, с резкими скулами и тонкими губами, оставалось непроницаемым. – Убедился в ошибочности своей позиции. Навсегда.       В кабинете повисла пауза. Марио отставил бокал. – Я говорил – тихо. Без лишнего шума. – Шума не было, – холодно парировал Риккардо. – Только необходимый итог. Сальваторе собирался пойти в полицию. Его «убеждение» требовало… окончательности. Сентиментальность – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно сейчас, когда «Пиковая масть» рыщет у границ наших доков.       Он произнёс это слово – «сентиментальность» – с лёгким, едва уловимым презрением. Именно в нём, в этом презрении к «лишним» чувствам, и заключалась пропасть между ними. Марио строил систему, Риккардо хотел заточить её в лезвие. Старик чувствовал это. И побаивался. Но и нуждался. – Не зарывайся, Риккардо, – тихо сказал Марио. – Даже самый острый клинок можно сломать, если тыкать им в камень. – Камни нужно не обходить, дядя. Их нужно дробить, – ответил Риккардо, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый холодный блеск, что так напугал когда-то Пика. – Пик – не камень. Он песок. Он сыпется в глаза, забивается в механизмы. Его нужно смести. Жёстко и быстро. – Уходи, – вдруг устало произнёс Марио, отводя взгляд к окну. – И… будь осторожен сегодня вечером. Информация поступила смутная. Могут быть попытки помешать.       Риккардо встал, слегка, почти невежливо кивнул, и вышел. Его шаги по ковру были бесшумны. Дон Марио долго смотрел на закрытую дверь, а потом взял со стола старую фотографию. На ней, в толпе молодых парней, стоял его брат, отец Риккардо, с той же самой хищной, не знающей покоя улыбкой. Он погиб в первой же «корпоративной реструктуризации». Марио вздохнул, поставив рамку обратно. Гены. Проклятые гены.

***

      Вечером, в промзоне, пахло ржавчиной, мазутом и надвигающимся дождем. Риккардо ненавидел такие места. Беспорядок. Грязь. Непредсказуемость. Он предпочитал чистые линии и контролируемые переменные. Задание было простым: встретиться с курьером, забрать цифры новых счетов. Но в воздухе висело что-то не то. Тишина была не естественной, а притаившейся.       Выстрел прозвучал негромко, с глухим «чпоком» из-за глушителя, но удар в бок был похож на удар кувалдой. Риккардо споткнулся, отшатнулся за угол ржавого контейнера. Острая, жгучая волна боли накатила мгновенно, сменившись леденящим холодом. Он зажал рану ладонью, и тёплая, липкая влага хлынула сквозь пальцы. Не навылет. Глубоко. Мысли, обычно ясные и быстрые, заплетались. Засада. Предательство. Дядя? Нет… слишком нерационально. Конкуренты.       Адреналин – старый, знакомый друг – впрыснулся в кровь. Он развернулся, выпустив в сторону вспышки выстрела три пули, и бросился бежать, прижимаясь к тени, спотыкаясь о разбросанный хлам. Погоня была короткой, но яростной. Ещё одна пуля просвистела у виска, задев кирпичную стену. Он свернул в узкий, тёмный переулок, ведущий из царства железа и бетона к островкам старой жилой застройки. Ноги становились ватными, в ушах звенело, картина мира плыла, окрашиваясь в багровые и чёрные тона.       Не здесь. Нельзя падать здесь.       Он увидел старую, чугунную, покосившуюся лестницу, ведущую наверх, к мансарде какого-то дома. Последним усилием воли, цепляясь за холодное, шершавое железо окровавленной рукой, он вполз наверх. Дверь была приоткрыта. Щель света, пахнущая… чем? Маслом, деревом, чем-то чуть сладковатым. Не мафия. Не офис. Другое. Он ввалился внутрь, и пол, чистый деревянный пол, встретил его с жестокой твердостью. Пистолет выскользнул из ослабевших пальцев, звякнув об половицу. Тьма накрыла его с головой, густая и беззвёздная.

***

      Чарли вернулся поздно. Он нёс два новых подрамника, и в голове у него звучала музыка – не та, что играла в наушниках, а внутренняя, тихая симфония оттенков и линий. Он весь день провёл в галерее, помогая с развеской своей маленькой выставки «Эхо асфальта». Его мысли были там: в отражении неона в луже, в трещине на старой штукатурке, в мимолётной улыбке незнакомки у метро – во всём том, что он пытался поймать и перенести на холст.       Открыв дверь, он сразу почуял странное. Запах. Поверх привычной, уютной ауры скипидара, льняного масла и старого дерева висел тяжёлый, медный, тёплый и оттого ещё более отвратительный запах. Запах крови. Чарли замер, его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Подрамники с глухим стуком упали на пол.       В прихожей, на его светлом, выкрашенном в мягкий серый цвет полу, лежала тёмная, нелепая кукла. Нет,       человек. Рядом – чёрный, маслянистый на вид лужок. И пистолет. Маленький, блестящий, ужасающе настоящий.       Первым порывом была паника, чистая и животная. Выйти. Закрыть. Бежать. Полиция. Его пальцы уже сжали холодную дверную ручку. Он уже мысленно видел сирены, допросы, этот конец всему – и его тихому миру, и, возможно, жизни.       И тут его взгляд, привыкший выхватывать суть формы, скользнул по лицу незнакомца. Это было не лицо монстра. Оно было бледным, почти фарфоровым в полоске света из окна. Черты – резкие, благородные даже в бессознании, скульптурные. Ресницы – длинные, тёмные, отбрасывающие тени на впалые щёки. Губы, плотно сжатые, были бледны, но с красивым, чётким изгибом. И рана… тёмное пятно на дорогой, но испачканной ткани. Это была картина. Страшная, выбивающаяся из всех его тем, но картина. Картина падения. Картина тихого, личного апокалипсиса, развернувшегося на его полу.       Воспоминание всплыло неожиданно, яркое, как вспышка: он, десятилетний, находит на заднем дворе сбитую кошку. Она была ещё жива, смотрела на него огромными, полными непонимания и боли глазами. Он не побежал за взрослыми. Он сел рядом, гладил её дрожащую шкурку, пока та не затихла. Это было самое ужасное и самое важное прощание в его жизни. Оно научило его, что даже в конце есть место для тишины и присутствия.       Чарли отпустил ручку. Дверь осталась закрытой. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его ботинки в краске подошли к луже. Он опустился на колени, не обращая внимания на то, что штаны намокнут. – Эй, – его голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. – Эй, ты.       Он боялся тронуть. Но нужно было. Порвал свою старую, любимую хлопковую рубашку (ту самую, в которой писал лучшие свои работы), свернул ткань в толстый ком и, зажмурившись, надавил на тёплую, пульсирующую рану. Незнакомец слабо застонал, но не очнулся. – Держись, – шептал Чарли, бессмысленно, как заклинание, накладывая самодельную давящую повязку. Его пальцы, привыкшие к нежному касанию кисти, теперь работали грубо, неумело, но с отчаянной решимостью. – Пожалуйста, не умирай. Не здесь. У меня… завтра дети. Они придут рисовать солнышко. Им будет страшно, если… если здесь…       Он не закончил. Слёзы, которых он даже не чувствовал, потекли по его щекам, смешиваясь с пятнами краски. Он тащил тяжёлое, безвольное тело с холодной кожей вглубь квартиры, в свою мастерскую, на старый, заляпанный краской ковёр. Потом побежал за водой, за тряпками, за своей аптечкой, в которой не было ничего, кроме пластыря, зелёнки и таблеток от головной боли.       Он не знал, кто этот человек. Не знал, откуда он пришёл и какую войну принёс с собой на подошвах. Он знал только одно: сейчас, в этой комнате, пахнущей красками и смертью, он был единственным, кто стоял между этим незнакомцем и той самой, окончательной темнотой. И по какой-то причине, непонятной даже ему самому, Чарли решил встать на эту сторону. На сторону жизни. Даже такой страшной и опасной.