Тёмное пятно на мольберте света

      Чарли сидел на корточках рядом с неподвижным телом, трясущимися руками пытаясь нащупать пульс на холодной, как мрамор, шее. Сначала – ничего. Только тишина, давящая, густая. Потом – слабый, далёкий, словно эхо из-под земли, толчок. Ещё один. Сердце билось. Оно боролось. – Хорошо, – прошептал Чарли сам себе, и его голос прозвучал странно громко в тишине мастерской. – Хорошо… жив. Дышишь.       Он отбежал к раковине, заливая водой старую банку из-под варенья. Вода потекла розовой. Он вернулся, стал осторожно смывать кровь с бледного лица, с шеи. Под грязью и сгустками проступали черты – резкие, гордые, болезненно совершенные в своей неподвижности. Это лицо не было лицом жертвы. На нём лежала печать власти, даже сейчас, в беспамятстве. Чарли остановился, тряпочка в руке замерла. Кто ты?       Он осмотрел костюм. Дорогой, очень. Но теперь безнадёжно испорченный. В кармане пиджака – ничего. Ни кошелька, ни документов. Только небольшой, тонкий, платиновый портсигар с выгравированным знаком: стилизованная рука, сжимающая огранённый алмаз. Знак был холодным, бездушным. Он ничего не говорил Чарли, но заставил ёкнуться сердце. Мафия. Конечно, мафия. Кто ещё мог так?       Его взгляд упал на пистолет, всё ещё лежавший в прихожей на полу, как чёрная, смертоносная игрушка, выпавшая из рук ребёнка. Чарли подошёл, осторожно поднял его за рукоять кончиками пальцев. Он был на удивление тяжёлым. Холодный металл обжигал кожу не температурой, а самой своей сутью. Чарли резко отшвырнул оружие в дальний угол, под стол, где валялись старые эскизы. Пусть там лежит. Вне поля зрения.       Он вернулся к раненому. Нужно было снять пиджак и рубашку, чтобы понять масштаб. Пуговицы не поддавались, ткань прилипла к ране. Чарли схватил ножницы – большие, туповатые, для холста. С характерным сухим звуком он разрезал дорогую ткань, как простую мешковину.       Рана зияла тёмным, пугающим отверстием в боку. Кровотечение, слава всем неведомым богам, почти остановилось. Но вид был… индустриальный, чужеродный. Это не было похоже на порез или ссадину. Это было вторжение. Насилие, вписанное в плоть. Чарли почувствовал, как в горле подкатывает тошнота. Он отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов, пахнущих краской и своей привычной, безопасной жизнью, которой, возможно, больше не было.       Перебинтовав рану всем, что нашлось – остатками рубашки, бинтами из аптечки, даже чистым куском холста, – он оттащил тяжёлое тело на старый потертый диван в углу мастерской. Накрыл лёгким пледом. И тогда, только тогда, позволил себе опуститься на пол спиной к дивану, закрыть лицо руками и задрожать.       Из-под ладоней вырвался сдавленный, безумный смешок. Что ты наделал, Чарли? У себя в доме, в святая святых, спит, а может, и умирает, мафиози. С пулей в боку. И у тебя под столом валяется пистолет. Ты сошёл с ума.       Но когда он убрал руки и взглянул на лицо незнакомца, освещённое теперь мягким светом настольной лампы, страх немного отступил, уступая место странному, почти профессиональному интересу. Тени под скулами, резкая линия бровей, длинные ресницы, отбрасывающие ресничные тени на щёки… Это был потрясающий контраст силы и слабости, контроля и его полной потери. Художник в нём зашевелился, требуя альбом и уголь. Как передать эту хрупкость титана? Как показать жизнь, цепляющуюся за острые края сознания?       Он не встал за мольберт. Он сидел и смотрел. И ждал.

***

      Сознание возвращалось к Риккардо волнами. Сначала это была просто боль – тупая, всеобъемлющая, пульсирующая в такт чему-то медленному и тяжёлому. Потом – запахи. Не запахи промзоны, крови и пыли. А другие: древесина, лён, масло… что-то сладковатое, уютное. Где? Память билась, как пойманная птица, о стены черепа. Выстрел. Бегство. Лестница. Дверь.

Чужое место.

      Инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Он попытался резко сесть – и волна белой, обжигающей боли сбила его обратно, вырвав сдавленный стон из пересохшего горла. Глаза, залитые потом и мраком, зажмурились. – Ты не должен двигаться.       Голос. Мужской. Тихий. Негромкий. Без угрозы. Без привычной для Риккардо интонации – приказа, лести, страха.       Он заставил себя открыть глаза. Потолок. Высокий, с открытыми балками. Не офис. Не больница. Не подвал. Свет мягкий, исходит откуда-то сбоку. Он медленно, преодолевая головокружение, повернул голову.

И увидел… свет.

      Сначала он подумал, что это галлюцинация. От боли, от потери крови. Блондин. Сидит на полу, прислонившись к мольберту, обхватив колени руками. Лицо молодое, с размытыми, мягкими чертами, большими глазами цвета морской волны, в которых застыла смесь тревоги, усталости и… любопытства? Волосы цвета пшеницы, выгоревшей на солнце, торчат в разные стороны, на щеке – мазок синей краски. Он одет в старые, потертые джинсы и простую белую майку, тоже в пятнах.       Это был абсолютный антипод всему, что окружало Риккардо. В его мире не было места такой небрежной мягкости. – Где я? – голос Риккардо прозвучал чужим, хриплым, разбитым. – У меня дома. В мастерской, – ответил блондин. – Ты ввалился ко мне вчера вечером. Истекал кровью.       Риккардо молча осмотрелся, не двигая головой. Глаза, острые и аналитические даже сейчас, сканировали пространство. Полки с баночками, тюбиками. Холсты, прислонённые к стенам. Эскизы. Запах творчества, а не разрушения. Художник. Чёрт побери, художник. – Пистолет, – выдохнул он. – Где моё оружие? – Там, – блондин махнул рукой в сторону стола. – В углу. Я его не трогал. Почти.       Риккардо кивнул, мысленно отмечая плюс: не сдал полиции, не попытался обезоружить его лично. Минус: видел лицо. Знает о ранении. – Ты меня перевязал? – Риккардо попытался нащупать повязку на боку. Рука наткнулась на плотную, грубоватую ткань. – Да. Чем мог. У меня не было… нормальных бинтов. – Врача не звал. Это было не вопросом, а констатацией. Но в нём висела тяжёлая, не озвученая угроза.       Блондин – Чарли – съёжился, словно от холода. – Я… испугался, – тихо признался он. – Ты выглядел… и твоя вещь, с этим алмазом… Я подумал, что врач задаст вопросы. А полиция… – Он не договорил, но Риккардо всё понял. Страх перед системой, перед последствиями. Иррациональный, но полезный страх. – Как тебя зовут? – спросил Риккардо, его голос набирал твёрдость, возвращаясь к привычным нотам холодного контроля. – Чарли. – Чарли-художник, – произнёс Риккардо, и в его голосе прозвучала лёгкая, язвительная усмешка. Он посмотрел на ближайший холст. Там была изображена стена старого дома, каждый кирпич, каждый скол был прописан с такой… нежностью. Это было отвратительно. И почему-то завораживающе. – И что ты собираешься делать теперь, Чарли? Со мной?       Чарли поднял на него глаза. В них не было ни подобострастия, ни вызова. Был простой, усталый вопрос. – Я не знаю. Я хотел, чтобы ты не умер. А что дальше… Не думал.       Риккардо закрыл глаза. Боль снова накатывала, но теперь она была фоном, с чем можно было работать. Он проиграл один раунд. Попал в ловушку, в чужое, мягкое, непредсказуемое пространство. Его инструменты – сила, власть, деньги – здесь лежали под столом, как бесполезный хлам. Ему нужна была информация. Нужно было понять, кто стрелял. Нужно было связаться со своими. Но сначала – нужно было встать. – Вода, – сказал он. – И телефон. Мой. Если он ещё у меня.       Чарли молча встал, подошёл к раковине, налил в гранёный стакан. Потом порылся в разрезанной, окровавленной одежде, висевшей на спинке стула, и вытащил чёрный, тонкий смартфон. Он был цел, но экран потрескался. – Вот. Он протянул и то, и другое, держась на почтительной дистанции, как будто боялся обжечься.       Риккардо с трудом приподнялся на локте, выпил воду залпом. Жажда была адской. Потом взял телефон. Экран не реагировал. Села батарея или повреждение. Значит, связь потеряна. На неопределённое время.       Он откинулся на подушки, выпустив воздух. Это меняло всё. Он был отрезан. Уязвим. В логове у ничего не знающего, испуганного художника, который смотрел на него так, будто он был не человеком, а сложной, тревожной картиной, которую не знаешь, как повесить. – Мне нужно остаться здесь, – заявил Риккардо. Не просил. Констатировал. – На несколько дней. Пока не соображу, что делать. Пока не смогу ходить.       Чарли просто смотрел на него, и в его глазах Риккардо прочёл целую гамму эмоций: новый виток страха, сопротивление, жалость, растерянность. И что-то ещё… решимость? Нет, не решимость. Принятие. Как будто художник смирился с тем, что на его холст внезапно упала чужая, тёмная краска, и теперь нужно вписать её в композицию. – У меня завтра дети, – наконец сказал Чарли. – Урок рисования. В десять утра.       Риккардо усмехнулся, насколько ему позволяла боль. – Отмени. – Я не могу! Это… это моя работа. Они ждут. – Тогда они не должны меня видеть. И слышать. Понял? Ни звука. – Взгляд Риккардо стал тяжёлым, давящим. В нём вспыхнула искра того самого человека, который ломал судьбы на переговорах. – Если кто-то узнает, что я здесь… тебе будет хуже, чем мне сейчас. Поверь.       Он видел, как по телу Чарли пробежала дрожь. Художник кивнул, быстро, нервно. – Я… я спрячу тебя. В кладовке. Там темно, но… тихо.       Риккардо кивнул, удовлетворённо. Страх – хороший мотиватор. Но, глядя на этот мазок синей краски на щеке, на эти огромные, испуганные, но не озлобленные глаза, он впервые за долгие годы почувствовал не расчёт, а смутное, непонятное любопытство. Кто этот человек, который вместо звонка в полицию перевязывает пулевое ранение обрезками холста? Который боится, но не бросает? – Ладно, Чарли-художник, – тихо сказал Риккардо, и в его голосе впервые не было лезвия, только усталость. – Прячь своего незваного гостя. А потом… потом мы поговорим. Подробно.       Он закрыл глаза, отдавшись на волю боли и странной, чужеродной безопасности этого места, где пахло не деньгами и кровью, а красками и надеждой, которой он давно уже не понимал. А Чарли стоял посреди своей мастерской, разгромленной вторжением чужого кошмара, и понимал, что его жизнь только что раскололась на «до» и «после». И что «после» будет страшным, опасным и, возможно, самым важным сюжетом, который ему когда-либо доведется написать. Пусть даже красками собственного страха.