Тени в кладовке и краски на солнце

      Кладовка была крошечной, настоящей каменной сумкой без окон. В ней хранились запасы холстов, банки с грунтом, папки с эскизами и пыль, много пыли. Чарли, дрожа от непонятного – стыда ли, страха ли, – устроил там подобие лежанки из старого матраса и одеял. Он помог Риккардо, который стиснул зубы, но не издал ни звука, добраться до этого укрытия. Каждое движение отзывалось в Риккардо вспышками белого огня, но он лишь тяжело дышал, впиваясь пальцами в плечо Чарли. Его пальцы были холодными и сильными, как стальные клещи. – Не выходи, пока не дам знак, – прошептал Чарли, захлопывая дверь и погружая Риккардо в абсолютную, давящую темноту. Там, в черноте, пахло пылью и краской. И болью.       За дверью началась другая жизнь. Чарли, лихорадочно, с почти истеричной энергией, принялся наводить порядок. Он смыл с пола остатки крови, спрятал разрезанную одежду, задвинул диван на место. Пистолет, лежавший под столом, он, после мучительных раздумий, завернул в тряпку и засунул в пустую банку из-под скипидара, спрятав её за стопкой старых журналов. Потом он открыл настежь окна, впуская утренний воздух и звуки пробуждающегося города – звуки нормальности, которая казалась теперь злой насмешкой.       В десять утра пришли дети. Четверо, в возрасте от семи до десяти лет. Они шумно ввалились в мастерскую, неся с собой запах улицы, свежей выпечки и беззаботности. Чарли, с натянутой улыбкой, попытался вернуться в роль Учителя Чарли – доброго, немного рассеянного, который показывает, как смешивать цвета, чтобы получить «цвет утреннего тумана на реке».       Но его уши были прикованы к кладовке. Он ловил каждый шорох из-за двери, каждый подавленный вздох, которого, возможно, и не было. Его взгляд то и дело скользил по той стене, за которой в темноте затаился раненый зверь. Он говорил детям о свете и тени, а сам думал о тени за дверью, которая могла в любой момент материализоваться и разорвать этот хрупкий мирок на части. – Чарли, а почему у тебя трясутся руки? – спросила маленькая рыжая девочка по имени Лила, старательно выводя зелёного кота.       Чарли вздрогнул. – Я… сегодня плохо спал. Приснилась страшная картина. – А какую? – тут же оживились дети. – Там был… тёмный рыцарь. И он был ранен, – выпалил Чарли, не думая, и сразу же пожалел. Но дети заинтересовались. – Он злой? – Не знаю, – честно ответил Чарли, глядя на дверь кладовки. – Он просто был очень одинокий и ему было больно.       В кладовке, в полной тьме, Риккардо слышал каждый звук. Детский смех, скрип стульев, голос Чарли – тихий, успокаивающий, какой-то… тёплый. Он лежал на спине, уставившись в черноту, и его разум, лишённый внешних стимулов, работал с удвоенной силой. Он анализировал обстоятельства засады. Кто мог знать о встрече? Очень узкий круг. Предательство? Возможно. Или слежка со стороны «Пиковой масти»? Пик был способен на такое. Мысль о том, что его, Риккардо, могли подстрелить как какую-то мелкую сошку, вызывала ярость, жгучую, как рана в боку. Он сжал кулаки, и боль отозвалась резким уколом, заставив его выдохнуть.       А потом его мысли невольно стали возвращаться к тому, что было за дверью. К этому Чарли. К его странной, иррациональной доброте. Глупец. Сентиментальный, наивный глупец. Он должен был либо добить меня, либо сдать. А он… перевязал. Риккардо не понимал таких поступков. В его мире за каждым действием стоял расчёт. Что рассчитывал получить этот художник? Спасение? Благодарность? Деньги? Страх был понятен. А это… это было необъяснимо. И поэтому – потенциально опасно.       Урок закончился. Дети, довольные, унесли свои шедевры. Чарли, высунувшись в окно, помахал им вслед, а потом, обернувшись к опустевшей мастерской, прислонился к стене и закрыл глаза. Тишина, наступившая после детского гама, была оглушительной.       Он подошёл к кладовке, постучал тихонько. – Они ушли. Можно выходить.       Дверь открылась не сразу. Потом её медленно, со скрипом, отодвинули изнутри. Риккардо стоял на пороге, бледный как смерть, опираясь одной рукой о косяк. Его лицо покрыл мелкий пот, но глаза горели привычным холодным огнём. Он шагнул вперёд, и его нога подкосилась. Чарли инстинктивно бросился его поддерживать, взяв под руку. Риккардо резко дёрнулся, как от прикосновения к раскалённому железу, но не оттолкнул. Он позволил Чарли помочь себе добраться до дивана. – Вода, – хрипло сказал он, опускаясь на подушки.       Чарли принёс. Потом молча поставил на низкий столик тарелку с бутербродами – простыми, с сыром и зеленью. – Есть нужно, – тихо сказал он. – У тебя… вид нездоровый.       Риккардо посмотрел на бутерброды, потом на Чарли. Есть из рук незнакомца… В его мире это было немыслимо. Но тело требовало ресурсов. Он медленно взял один, откусил. Жевать было больно, глотать – мучительно, но он заставил себя. – Ты хорошо с ними справился, – неожиданно сказал Риккардо, глядя в пространство перед собой. – С детьми. Тихий. Не раздражаешь.       Чарли сел на табурет напротив, сжав руки на коленях. – Они хорошие дети. Они видят мир… иначе. Чище. – Чище? – Риккардо усмехнулся, и в усмешке была бездна цинизма. – Мир грязный, Чарли-художник. Он всегда был грязным. Они просто ещё этого не знают. – Может, и грязный, – тихо возразил Чарли. Его взгляд упал на свой холст, на ту самую стену с кирпичами. – Но даже на грязной стене бывает красивый свет. И мох в трещинах. И история. Всё зависит от того, куда смотреть.       Риккардо смотрел на него, и впервые его аналитический взгляд не оценивал угрозу, а пытался понять феномен. Этот человек говорил на языке, который был для Риккардо таким же чужим, как японский. Языке света, мха и историй в трещинах. – Почему? – вдруг спросил Риккардо, отставив недоеденный бутерброд. – Почему не выкинул меня на улицу? Не позвонил в полицию? Ты же испугался. Я видел.       Чарли долго молчал, глядя на свои крапленые краской руки. – Я испугался полиции больше, – наконец признался он. – Потом… ты просто лежал на полу. Как та кошка. – Он замолчал, сглотнув ком в горле. – А ещё… твоё лицо. Когда ты был без сознания. Оно было… не злое. Просто потерянное. Как будто ты сам не знал, как там оказался.       Риккардо рассмеялся. Коротко, сухо, беззвучно. – О, я знал, как оказался. Я шёл туда сам. По своей воле. А то, что произошло… это просто недочёт в планировании. – Он помолчал. – Ты ошибся, Чарли. На моём лице не бывает «потерянного». Бывает «расчётливый». Даже сейчас. Я рассчитываю, как долго смогу здесь оставаться. Как связаться со своими. И что мне делать с тобой, когда это произойдёт.       Последние слова он произнёс без угрозы, просто как констатацию факта. И от этого они прозвучали ещё страшнее. Чарли похолодел. – Я не расскажу никому. Клянусь. – Клятвы ничего не стоят, – отрезал Риккардо. – Они рвутся, как бумага. Держат только две мысли: взаимная выгода и страх. У нас с тобой нет первого. Остаётся второе. – Он посмотрел на Чарли, и в его глазах было пустое, леденящее пространство. – Ты боишься меня. Это правильно. Это разумно. Продолжай бояться. Это продлит твою жизнь.       Он попытался встать, опять застонал, но на этот раз отмахнулся от помощи Чарли. – Мне нужно… осмотреться. Оценить обстановку.       Он, шатаясь, подошёл к окну, осторожно выглянул из-за шторы. Его глаза, привыкшие выискивать угрозы, сканировали улицу, крыши противоположных домов, припаркованные машины. Всё казалось спокойным. Слишком спокойным. – Где мы? Какой район?       Чарли назвал улицу. Это было не так далеко от промзоны, но уже в тихом, богемном квартале, полном таких же мастерских, галерей и кафе. Мир, который Риккардо всегда объезжал стороной, считая его непрактичным и бесполезным. – Идеальное укрытие, – пробормотал он себе под нос. – Кто станет искать здесь? – Он обернулся к Чарли. – У тебя есть компьютер? Интернет?       Чарли указал на старый ноутбук в углу. Риккардо подошёл, сел (ещё один приступ боли), включил. Он вышел в сеть через анонимный прокси, начал искать новости. Ничего о перестрелке в промзоне. Ничего о найденном теле. Значит, его люди уже поработали. Прибрали. Но это не значит, что опасность миновала. Кто стрелял – тот знает, что не добил.       Он закрыл ноутбук и уставился в экран, на котором отражалось его бледное, измождённое лицо и часть мастерской с холстами на заднем плане. Два мира в одном кадре. – Мне нужна твоя помощь, Чарли, – сказал он, не оборачиваясь. – Не как заложнику. Как… контрагенту. На несколько дней. Ты даёшь мне кров, еду, тишину. Я… не причиню тебе вреда. И, возможно, даже щедро оплачу твои хлопоты. Если ты будешь умён и тих.       Чарли стоял посреди комнаты, ощущая, как пол уходит у него из-под ног. «Контрагент». Слово такое деловое, чистое. Оно скрывало за собой пулю, кровь и пистолет в банке из-под скипидара. Но в нём была и надежда. Надежда на то, что этот человек с ледяными глазами сдержит слово. Надежда выжить. – А что… что мне нужно делать? – спросил он. – Сейчас? – Риккардо медленно повернулся к нему. На его лице появилось что-то похожее на усталую гримасу. – Сейчас ты поможешь мне сменить эту самодельную повязку. А потом… потом я попытаюсь поспать. В темноте этой твоей кладовки я почти не спал. Там слишком тихо. И слишком много… мыслей.       И в этот момент, в этом признании, прозвучала неожиданная, почти человеческая нота. Уязвимость. Риккардо тут же спохватился, и его лицо снова стало непроницаемой маской. Но Чарли уже услышал. Он кивнул, достал свежие бинты и антисептик, купленные утром по дороге с урока (он обошёл три аптеки в разных концах района, чтобы не вызвать подозрений).       Он приблизился к Риккардо, и снова тот не отстранился. Чарли осторожно снял старую, пропитанную сукровицей повязку. Рана выглядела чуть лучше, но всё ещё страшно. Чарли, стараясь дышать ровно, обработал её, стараясь не смотреть в лицо Риккардо. Но чувствовал на себе его взгляд. Взгляд, который изучал его так же пристально, как он сам изучал лица на портретах. – Ты странный, Чарли, – тихо произнёс Риккардо, когда повязка была почти закреплена. – Ты боишься, но твои руки… не дрожат. Когда дело доходит до дела. – Я привык работать с хрупкими вещами, – так же тихо ответил Чарли, завязывая узел. – С краской, которая может потечь не туда. С бумагой, которая рвётся. С настроением детей, которое можно нечаянно спугнуть. Здесь… почти то же самое. Только ставки выше.       Риккардо ничего не ответил. Он просто смотрел, как этот блондин с краской на щеке заботливо поправляет плед на его плечах. Внутри него, в том самом месте, где жили холодные схемы и планы, что-то едва заметно пошевелилось. Что-то непросчитанное. Что-то вроде щемящего, неловкого интереса к этому кусочку мира, который не боялся хрупких вещей.       А за окном мастерской садилось солнце, заливая комнату тёплым, апельсиновым светом. Он ложился на холсты, на банки с краской, на бледное лицо мафиози на диване и на руки художника, которые только что перевязывали пулевую рану. И в этом свете даже самые резкие тени казались мягче, а границы между мирами — чуть более размытыми.