Вечерами

       — Ху-у-у-х, тяжело, как же тяжело… — шептал под нос себе я. После таких, очень грубо выражаясь, многокилометровых забегов, к концу дня разболелись ноги. Но ничего — прорвемся. Танки, точнее парни, грязи не боятся.       С сильным скрипом я отворил дверь школьной калитки. Именно здесь, совсем недавно, произошло знакомство с одной очень интересной женщиной, вернее девушкой. Она была такой… импульсивной, рьяной, горящей, с глазами из самого синего льда. Совсем противоположной той, с которой я разговаривал несколько минут назад.       «Вот интересно подумать, с кем бы у меня получилось завести какие-нибудь отношения? Ведь это вполне реально» — анализировал я, вышагивая по тротуарам главной улицы. Улицей то это можно назвать, спору нет, но главной — язык не поворачивался. Вот в родном Поволжье да, самая красивая и большая — главная. Иначе никак. А в Заречном… пускай ровная и гладкая проезжая часть, с аккуратными тротуарами, цветочками кое-где, вечно белыми, словно белизна, бордюрами, но вся эта компания погоду не делает, её Гидрометцентр предсказывает. Она только качественно соединяет жилые постройки между собой. Я бы главной улицей сделал набережную — говорят, она очень красивая. Самому проинспектировать пока не удалось, но все еще впереди. Заречный тоже не сразу строился.       Ежу понятно, что девичий вопрос очень сложный, многогранный и, признаться честно, достаточно дурацкий. Требующий пристального изучения, но всё же, почему бы и не порефлексировать? Вера — профессиональная спортсменка, вероятно, хорошо учится. Практически каждый божий день занимается спортом, по моему настольный или классический теннис: без разницы. Подтянутая, стройная, светловолосая и относительно короткостриженная девушка. Мечта любого пацана, независимо от возраста.       Стефа — такая же, но совсем другая. Высокая, стройная, темноволосая — антипод Вере. С непонятно отчего потухшими и поникшими карими глазами, которые вечно стреляют из стороны в сторону, словно боятся посмотреть на кого-то. Эстонка также подтянута, имеет стройное, скорее даже чуточку худое, телосложение. Джекпот. Играет на гитаре, сочиняет песни, более спокойна и созидательна.       Сложный, однако, выбор. Такое ощущение, что вдруг откуда ни возьмись, передо мной возник мужчина, обличённый в шикарный Британский смокинг 50-х годов прошлого века. Из левого уха торчит блестящая серьга, а на носу красуются чёрные очки, скрывающие холодные, как всегда по стандарту, безразличные стеклянные глаза. Высунув две, окованные чёрными перчатками, ладони вперёд, чернокожий едва заметно моему глазу выдохнул. Затем, развернув руки, он обнажил содержимое… синяя и красная таблетки, с интересными именами: Стефа и Вера. Какую съесть, а какую забыть? Все они по своему странные и легко с каждой из них точно не будет, чуйка подсказывает.       «Вот почему невозможно найти идеально подходящих под тебя людей? А так, кнопочку какую-нибудь красивенькую нажал, и все, понимаете ли. Очередной парадокс вселенной — такая у нас жизнь. Сложная и порой очень холодная».

***

       Пока я шёл, погрузившись в размышления по поводу несуществующих отношений с едва знакомыми девушками, мимо меня успело проехать два полицейских УАЗа: белый и серый, как гуси из известной притчи. Не мудрено почему они здесь — убийство как никак произошло. Одного отставного военного настигла карма… кто-то за что-то с ним бесцеремонно расплатился… при чем без сдачи, что называется в самое сердце. Интересное девки пляшут по четыре штуки в ряд.       «А что если убийца — это дядь Гена или те парни с улицы, которые повстречались мне у магазина? Да ну нет, хрень полная. Абсурд чистый родниковой воды. Хотя жизнь штука такая… бывает разная. Сегодня ты бык, а завтра матадор и кто знает, сколько дней или часов отведено каждому» — слегка зажав нижнюю губу думал я.       И вот, ноги привели меня туда, откуда всё и началось — мой дом, у подъезда которого на старенькой лавочке всё также сидел седовласый старик лет 60-ти.       — Передал? — сказал он, сопровождая меня своим внимательным взглядом до самой места посиделок.       — Конечно передал, дядь Ген, как ты и сказал, лично в руки. — проговорил я, садясь по правую сторону от него. В ответ мне ничего не последовало, дедушка лишь удовлетворённо вздохнул, попутно промычавши что-то совсем невнятное. Повисла неловкая тишина, было слышно, как лёгкий вечерний ветер поднял опавшую листву с дороги, что невнятно шла вдоль подъездов советской многоэтажки. Прямо перед нами, словно тень, промелькнула чёрная кошечка, с насыщенными янтарными глазами, обозначающими на мой взгляд юркость, пронырливость и чёткость выполняемой работы. Говорят, обычные домашние кошки — это самые жесткие существа на всей нашей необъятной планете Земля. Только они убивают не ради удовлетворения чувства голода, а ради развлеченья! Лично я так не считаю: кошки милые, пушистые и до жути ласковые существа. Последнее, правда, у некоторых особей отсутствует, как у моего рыжего кота Васьки, который когда-то очень-очень давно жил в нашей семье. Но какая ясная мысль родилась у меня в голове! Если кошки убивают ради интереса и удовлетворения своего охотничьего инстинкта, то быть может, и наш убийца делает это ради закрытия некой, неизвестной никому и ни чему, потребности? Уже чувствую себя матерым детективом, раскрывшем немало нашумевших дел об ограблениях, убийствах, изнасилованиях и прочее и прочее. Кстати, а Геннадий Петрович вообще в курсе всех этих событий, произошедших буквально сутки назад? Интересно, что он про это думает?       — Странно да, — прервал меня старик, — вроде бы знакомы едва-едва, пару раз виделись и разговаривали. А вдруг на тебе, — он щелкнул по своей ноге импровизированным таким щелбаном, — посылаю туда не зная куда, отнести то, не зная что.       — Бывает, — улыбаясь проговорил я, слегка прикусывая язык зубами. — А мы с вами уже разговаривали где-то? Я не помню.       — Ну здрасте приехали! — наигранно возразил голубоглазый собеседник. — В магазине тогда, на кассе, башка вообще что-ль не фурычит?       — Да я не помню уже, — отмахнулся я, хмурясь, аки тучка. Маленькая такая, чуточку темная. Повисла тишина. Самый момент.       — Дядь Ген, — чуть шёпотом проговорил я, наклоняясь поближе к нему. На секунду, дед, в своей неповторимой манере разумеется, удивился: поднял свою густую правую бровь и к низу скривил бледные губы, словно изображая ими недовольство. Но все-таки дедушка последовал моему примеру и тоже наклонился ко мне поближе.       — Чё такое, сосед? — не меняя лица начал кряхтеть отставной военный. Возникало ощущение, что он просто глумится над ситуацией. Старый пердун, Петросяна на тебя нет!       — А ты слышал, у нас здесь недавно человека убили, военного между прочим, — глаза иногда поглядывали то на небольшую серую, до боли знакомому каждому, подъездную дверь, то на впередиидущую дорогу, что провожала странников вплоть до набережной.       — Ищи дурака, — ехидно выплюнул дед и улыбнувшись, посмотрел куда-то в сторону детской площадки, разделявшей территорию рядом стоящих друг напротив друга домов. — Я не дурак голый, Игорь, — продолжал говорить седовласый, но уже заметно стихнув тембром и интонацией. Он опять отвернулся, затем повернулся. И так два раза. Я предпочел многозначительно помалкивать, тактично дожидаясь, пока собеседник додумается до сего факта самостоятельно. И это, спустя время, произошло…       — Т-твою м-мать… — вырвалось из уст Геннадия. Видимо дед не знал о случившимся. Он нахмурился, вжал в себя губы и тяжело вздохнул, словно больной старик. Скрестив пальцы рук, бывший военный принялся то сжимать их, то разжимать, издавая при этом странные звуки, похожие на перебор костяшек.       — Ах-г-г-хх… з-з-за… достало все, — шипел Петрович, уставившись во тьму, внутри которой, за деревьями, иногда можно было рассмотреть играющуюся с береговой линией воду. — Ты сейчас не шутишь, ведь так?       — Нет, Геннадий Петрович, что вы, над таким нельзя шутить: боженька накажет.       — Я коммунист, — почти сразу же ответил он. Тон его голоса именно в тот момент показался мне чуточку виноватым. Спустя, наверное, целую минуту, сопровождающуюся непонятными нервными словесными выпадками со стороны деда, он строго заговорил: «Кто, где, когда?».       — Н-ну… — неторопливо начал говорить я, подбирая правильные слова, — ко мне вчера в обед подошёл следователь, молодой, светловолосый, в вельветовом пиджаке. Его Игорем зовут, как и меня. Строгий такой, весь из себя, кажется это его друг был, — я взял секундную паузу, чтобы перевести дыхание. Дед Гена кивнул мне, тем самым давая знак, о продолжении, — как зовут убитого точно не помню, но что удалось, — снова пауза, — ему около 50-ти лет, он прапорщик в отставке… ветеран боевых действий, совсем… совсем недавно вышел на пенсию.       — Да можешь не продолжать, Игорёк, — с сожалением высказал собеседник, едва заметно приуныв. — У нас только один человек в отставку пятидесятилетним ушёл — это Грозный Ваня, с тех домов, что у школы, — отставной военный вытянул левую руку, как бы показывая мне, где это находится.       — Такой молодой, а уже к смерти записался.              — Эх, вот так и бывает, друг мой сердечный. Много всего военного повидал, прошел, а умер на гражданке, — седовласый многозначительно вздохнул, давая себе после этого пару-тройку секунд отдохнуть. — Люди говорили, он так этого боялся, не представляешь… до жути.       — А ты его хорошо знал? — едва слышно поинтересовался я.       — Да какой там! — дед махнул правой рукой и ненадолго устремил вниз свой взгляд. — Мы едва знакомы были, по именам друг-дружку конечно знали, а-а-а вот общаться как нормальным людям было не суждено. Да и справедливости ради, Игорь, человек он сложный был. Дотошный весь, уставной, пр-р-авильный такой, — Геннадий скривил лицо и жестами правой руки что-то вырисовывал, возможно, понятное только ему самому. — Но он уважал меня, спору нет. Всегда здоровался, чуть ли не поклоняясь, ёпте. Знал, что я не пальцем деланный.       — Да, это точно, — согласился с ним я.       — Игорь, а как его… — он резко замолчал, — ну того, этого. Ты понял меня.       — Да как-как… — начал я, выдыхая. — не знаю, мне следователь ничего не говорил. Там у озера тело нашли, недалеко от набережной. Следов никаких, только один… — повисло молчание, — от ботинок каких-то 41-го размера, и то, как я понял, он там один, второго нету. А у меня вообще такой же размер, мне теперь ехать куда-то сказали. Правда, когда…       — Мм-да, — хрипел старик. Его взгляд приобрёл совершенно потерянный окрас. Казалось, что дедушка уже всё давно понял про эту жизнь. — А мне в армии, Игорь… — взволнованно начал говорить он, — старлей перед Афганом как-то сказал: «Скоро ты, Гена, всё узнаешь. На что люди способны…» И который год я сижу здесь на лавочке, думаю: за всю жизнь глаза мои видели многое, поверь. То, что обычному человеку не суждено… у него просто-напросто крыша слетит от такого. Но каждый раз убеждаюсь… н-не-е-ет. Я ещё не все видел, — Геннадий Петрович уже в который раз тяжко вздохнул, затем взглянул на пустое ночное небо, которое словно стервятники, окутали тучи.       — Иди домой… — горестно процедил рядом сидящий человек, — спать пора уже, время детское кончилось, — дядя Гена попытался улыбнуться, — а я один посижу, подумаю.

***

      — На траве д-дрова, а на дворе д-д-дрова…       — Неверно сын мой, заново давай, не позорься.       — Оф-фигеть, хорошо, давай попробую ещё: на дрове трова, но на траве дрова, а дрова на траве в-во дворе, тьфу!       — Это никуда не годится, Игорь, школу прогуливал?!       — Да ну тебя, — воскликнул я, как ребёнок надувая свои розовые губы, — пап в самом деле, хватит, три минуты своими скороговорками меня бесишь. — я резко встала со старенького кухонного стульчика без спинки и направилась в сторону гостиной. Именно там, около довольно современного по меркам десятилетней давности телевизора, располагался небольшой шкаф, вернее шкафчик.       — Л-л-ладно… я погорячился, извини меня по-жа-луй-ста, — доносился мягкий голос отца из кухни. Вообще мне нравился его голос, он не был строгим, грубым, воинственным или устрашающим, совсем-совсем напротив, голос папы характеризовался мною как добрый, бархатный и в какой-то мере даже чарующий. Наверное поэтому люди со строгим, заставляющим напрягаться, голос мне не сильно симпатизируют. Хотя… это как посмотреть.       — Ха-ха, — хохотнул я, примеряя лёгкую светло-серую курточку, отличавшуюся своей длинной: она была чуть ниже, чем положено. В общем обычный добротный дождевик с большим капюшоном.       На улице грозно раздался гром. К тому моменту крошечные капельки дождя буквально заполонили собой окно, давая понять, что сильный дождь или даже ливень — вопрос времени.        — Ладно, прощаю! — саркастически тянули связки. Несмотря на плохую погоду, которая к тому же обещала своим поведением стать ещё хуже, на моём юношеском личике появилась широкая улыбка, ведь я иду на настоящий концерт! Представляете?! Молодые коллективы, преимущественно беря своё начало в стенах Зареченского колледжа универсально-прикладных специальностей. Как раз была середина первого месяца долгожданного лета, студенты сдают последние экзамены и по этому случаю, думаю, устраивают такое мероприятие. Мне как-то доводилось присутствовать в подобного рода месте. Было очень-очень весело даже без капли алкоголя, ровно до того момента, пока на меня не наблевали…       — Смотри чтоб на тебя не наблевали! — крикнул отец с кухни. По голосу было похоже, что он действительно… переживает. Но чуйка подсказывает — вранье и шутовство. — Как в прошлый раз. Футболку пришлось выкинуть, а штаны два дня стирались.       — Рука-лицо, фейспалм и испанский стыд, пап! — выпалил я, удивляясь его профессионализму в «подстебнуть человека». — Соседям, наверное, периодически очень интересно слушать наши с тобой разговоры. — продолжал говорить я, переместившись ко входной двери.       — Кстати на работу устроился, угадаешь куда — получишь шишь. Не угадаешь куда — получишь шишь. — успешно иронизировал предок, выходя из кухни. Интересно у него получается прыгать с темы на тему.              Передо мной расположился темноволосый мужчина лет так сорока. Небрежная щетина украшала его «мордочку», а глаза, всегда смотрящие на тебя с некой заинтересованностью, лично меня заставляли гордится папой, как бы глупо это ни звучало. Ростом, кстати, этот парнишка был с меня: нас словно под копирку снимали. А больше я и не знаю как описать его — отец все-таки, хочешь не хочешь, будешь всяким любить.       — Туалетным гидом, — выпалил я, обуваясь.       — Остроумно, весь в меня! — отрапортовал рядом стоящий, вытирая мокрые руки красной кухонной тряпкой, какие в абсолютно каждом доме есть. — Да на теплоэлектростанцию устроился, начальником цеха, если понятно для тебя выражаться. Хорошо что предыдущие, кхм, — прокашлял отец, — заслуги ещё имеют значение.       — Да?! — я потупил взглядом, вспоминая, где в этом населённом пункте вообще располагается такое большое и значимое здание, как целая электростанция. На ум ничего не приходило, что учитывая мои блестящие интеллектуальные способности вообще неудивительно. Весь в отца! — А где она находится?       — Недалеко, пешком за 5 минут можно дайти, — папа широко улыбнулся, видимо предчувствуя мой скорый уход. Он подошёл ближе, так, что теперь нас разделяло каких-то пол метра, и с совершенно родительской заботой слегка подправил воротник светло-серого дождевика, найденного мною в шкафу. Я улыбнулся, чего уж скрывать. Как полагается: любяще и искренне.       — Ты только сильно не бухай, хорошо? Не расстраивай папку на старости лет уж. — едва слышно пыхтел папа Андрей, при этом многозначительно улыбавшись. Какой алкоголь? Я его и в помине не пил, только курю! Ну не алкоголь понятное дело, а табак. Хотя от одной только мысли курнуть какое-нибудь Жигулевское… светлое, нефильтрованное, пропущенное через божественную бочку, освещённую самим Иисусом, внутри происходит маленькое недоразумение.       — Хорошо, как скажешь, пап. — тепло проговорили мои губы, одурманенные мыслью, что вот оно счастье: мы живы-здоровы, у нас есть комфортная квартира, с прекрасным видом на озеро и загадочный сосновый лес, но самое главное — отец вновь начал улыбаться после всего того, что с ним случилось там, на атомной станции. Пожалуй, пережить тот непередаваемый ужас я не пожелаю никому, даже самому заклятому врагу, отобравшему у меня всё. Обменявшись взглядами, понятными только нам, я отправился в путь, оставив папу наедине с самим собой.