Геннадий Петрович и его Стефа

      Вечер. Тишина. Покой.       В городе можно сказать пусто — отсутствуют какие-либо признаки жизни. Нет ни вечно орущих детей, мешающих порой засыпать жителям окрестных многоэтажных домов, ни гула колёс проезжающих мимо машин разной степени важности. Даже ветер — частый гость здешних чернозёмных земель, укрытых километрами деревьев семейства сосновых, не колыхал их уставшие от своей поганой жизни верхушки.       Про убийство ветерана вспоминал не то чтобы часто, скорее наоборот, но сам факт прокручивания этого момента у себя в голове, это же представить только. Тихо-мирно прогуливаться по парку или набережной, возможно вместе с супругой, под ручку, наслаждаться каждым моментом мирного времени, наступившему не так давно, чтобы оно успело порядком надоесть. Смотреть друг на друга, влюбляться снова и снова, улыбаться. Разговаривать о насущем… о том, что волнует, греет душу, заставляет задуматься. Поправлять свою длинную, густую, черную, аккуратную бороду. Перебирать каждый её тоненький волосок, закручивая во что-то неведомое и абстрактное, понятное только исполнителю — самому себе…       И в какой-то неожиданный для всех момент просто… провалиться. Упасть в сон, длящийся целую вечность. Его нельзя прервать, а уж тем более продлить, глупо. По прихоти одного, рискну предположить душевнобольного человечка, которому чужды понятия «любовь», «сострадание», «сдержанность», погибает другой. В твоё большое, рьяно бьющееся сердце всаживают яд… темный экран, жизнь без границ.       Следователь Искалов, моя тёска, выразился, что прежде чем отправить убийцу его старого знакомого Грозного в СИЗО, он изъявит желание поговорить с ним глазу на глаз, в изоляторе, где влияние и вес имеет молодой, можно сказать ещё не матёрый, следак Искалов Игорь Андреевич — выпускник института Министерства Внутренних Дел, по научному называется «институт МВД», а по простому-крестьянскому всего-навсего «ментовка» или «инкубатор зла». Я предпочитал последний вариант.       Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять намерения блондинистого парня, обличённого в старый вельветовый пиджак эпохи Советского союза. Убийцу убьют, размажут, раздавят… повезёт если только морально, хотя кто знает. Может быть это и есть тот случай, когда живые будут завидовать мертвым.       — Он же с него душу сдерёт… — бубнил себе я, медленно спускаясь вниз по подъездной лестнице. — Вот это он попал… найдут же.       Ближе к выходу из жилого помещения, населённого преимущественно людьми уже преклонного возраста, мигала одиноко висящая лампа накаливания, источающая желтоватый свет. Подумать только: а ведь этой лампочке может быть столько же лет, сколько и самому дому! Стоило только об этом рассудить, как переступая через замызганный чужими ногами порог у тёмно-зелёных дверей, покачивающиеся изделие Павла Яблочкова к «неожиданности» погасло, оставив меня в бесконечной тьме. Открывая вторую дверь, уже ведущую на улицу, я не заметил как моя правая нога, из-за отсутствия вышеупомянутого света, конечно же, забыла переступить через второй порог, который отличался от предыдущего несущественно — лишь высотой: он был чуть-чуть повыше. Настолько незначительно, что этого сполна хватило для того, чтобы я кубарем, словно любовник, обнаруженный обозлённым, только что пришедшим с работы мужем, вылетел из подъезда навстречу вечернему ветру… Катись, квадрат!       — Ну и ну! — воскликнул я, вскакивая с уже пригретого моим телом места. Так хотелось сказать матом, что-нибудь красочное, точно описывающее моё состояние, но всё же мы в приличном заведении…       Обстучав ладонью своё юношеское тело, тем самым убедившись, что травмы посредством неудачного, даже бы сказать идиотского, падения не были получены, я поднял свой взгляд. Передо мной скромно сидел дедушка, обличенный в спортивную белую куртку, чёрные, слегка синеватые, то есть оттенка индиги, джинсы, которые местами, признаться, уже наладом дышали, и какие-то белые кроссовки с продольно выполненными красными полосами, идущими парой, словно влюбленные школьники после уроков, с синими.       — Здрасте… — я кивнул дедушке, являющегося, вероятно, моим соседом по квартире. Блин, но не по комнате же. Хотя кто знает, что творится в этом городе ночью… наверное и он приходит к нам домой, ложиться рядом со мной… накрывается одеялом, прикасается ко мне своей чахлой рукой… Да пошёл он в нахуй! Но всё может быть! Вон, людей то уже убивать начали. «Этой стране осталось недолго» — как бы сказал известный в узких кругах человек Баринов Родион Сергеевич.       — Ну привет, — жизнерадостно проговорил дедушка, доставая из кармана курточки футляр для хранения очков. А я его узнал! Деда то. Встречались взглядами, когда мы с отцом только заселялись. Мне он показался довольно специфичным, что аж секундного зрительного контакта выдержать не смог, а здесь и сейчас он какой-то… нормальный. Что же — внешность обманчива, зарубите себе на носу.       — Не ушибся, сосед? — продолжал ехидничать старина, медленно складывая очки в специально созданный для этого футлярчик, не отличающийся запоминающимся внешним видом. — Так грохнулся, ха-ха, — хохотнул голубоглазый мужчина, — что аж все черти повылетали, — он улыбнулся во все зубы и затем ненадолго опустил свой взгляд, который уже сейчас мне начал казаться донельзя внимательным и сосредоточенным, возможно даже чуть-чуть кротким.       — Ага блин! — жалобно простонал я. — Лестницы надо делать н-н-ормальные и свет чинить вовремя. — наконец-таки соизволил отряхнулся от пыли, затем в ту же секунду тяжело вздохнул. В глазах неестественно плыли окружающие уличные столбы, которые словно по команде откуда-то сверху, все до единого, стали освещать улицы города у озера. Небо стало на место земли, а земля на небо. Вроде головой не бился, а в голове такое творится!       — Иди сюда, присядь дорогой мой, — подзывал меня дедушка, активно при этом жестикулируя правой рукой и продолжая улыбаться. Видимо эта глупая репродукция неудачного падения его сильно раззадорила, чего не скажешь обо мне и моём состоянии. ***       — Меня все здесь живущие Геннадием Петровичем зовут…       — Очень приятно, Геннадий Петрович, меня все здесь живущие Игорем зовут и вы можете звать тоже… — пытался подтрунивать я, держа возле своего затылка пакет с чем-то очень холодным. С одной стороны это мясо… с другой стороны замороженные ягоды, а правду мы никогда не узнаем. Голова можно сказать отошла, а ледяное нечто рука держала уже по остаточному принципу, всё-таки 30 с лишним минут сидеть это вам не это!       — Да какой я тебе н-н-а-хрен Геннадий Петрович, меня даже на службе так никто не называл! — воскликнул дед, выпучив голубые, словно небо, глаза. — А ты юморист я смотрю, — продолжал говорить старый, не дожидаясь моих слов, — юмор это хорошо, юмор всегда к месту… если только это не армия или отдел милиции, ха-ха-ха! — чувствую, с этим человеком я буду встречаться чаще, чем планировал. Уж больно служивый дядька к себе располагает и возникает такое чувство, знаете… словно знакомы вы много-много лет. Отсутствует психологический барьер, если так вообще законно выражаться. Конечно можно, чего это я.       — А как тогда вас звать?       — Ну как думаешь то, сосед? — со стороны Геннадия Петровича последовала 2-х секундная пауза, вероятно обозначающая ничто иное, как мою очередь говорить. — Дядь Гена, ё-моё!       — А-а-а… дядя Гена, — проговорил я, изображая совершенно манерную, неестественную улыбку, давая понять собеседнику о своём намерении снова пошутить. Да, вот так вот странно. — Как я сразу не догадался…       — Да-а ё-п-р-с-т! Шутник! Ай да шутник! Тебе башку сверстники не проломили ещё за игру на нервных струнах?       — Нет, д-дядь Ген, — к имени приходится привыкать, — смелых пока след простыл, только бог мстит мне, подножку поставил… за шутки про церковь.       — Оф-ф-фигеть, сосед! — покачал головою седой голубоглазый дедушка, слегка дотрагиваясь своими грубыми, закалёнными в многогодовой работе, пальцами до гладко выбритого и обвисшего подбородка. — Ха-ха, переиграл ты меня, да. Такого как ты я выдать, — он на миг скривил рожу, — точно не смогу. А вот в наше время, — сразу продолжал старик, — за такие шутки могли по шапке настучать. И неважно какой у тебя головной убор: из собачей шерсти или песца; страдали все у кого язык жил обособленной от мозга жизнью.       — Понял, как же не понять тут… — медленно проговорил я, ненадолго провалив свой взгляд, нельзя сказать что не наигранно, для вида больше. Но безусловно это было лишнее, стоит признать и постараться сделать так, чтобы из-за моего длинного, как прут, сорванный с молодого деревца, языка, не пострадало наше с дедушкой общение. Тем более, что терять его точно не хотелось. Взрослый человек может и научить, и приободрить там где это нужно больше всего.       — Да ты, сосед, не обижайся. Я по молодости чего только не воротил! — усмехнулся старик. — Всем двором, помню, меня пиздили, в 70-м году это было… натряс по 15 копеек с каждого встречного, обещал сходить к ларьку неподалёку и купить эскимо, пока детвора в хоккей играла. Ну я пошёл по горке, а зима глубокая была, ух, не представляешь даже какие стояли холодные ночи под Петербургом. Ну относительно, недалеко он был, всего 300 с лишним километров.       — А зачем зимой есть эскимо?! Заболеешь же, потом от родителей попадёт, — искренне удивился я, расположившись поудобнее на лавочке, уже предвкушая целый багаж интересных, а вместе с этим, и поучительных историй.       — Да ты что, Игорёк! Это же самое вкусное, что есть в жизни! После нового года у всех деньги какие-то скапливались в карманах, спрятанных от родителей. Ну мы и ходили, раскупали стратегические запасы Советского, блин, союза! — рассказчик заулыбался, словно вспомнил то, что давно было утеряно из его памяти.       — Дальше то что? — история собеседника на редкость увлекала.       — Дальше… — протянул седовласый дедушка, — Дальше! Слушай! — внезапно для меня он, словно по кнопке, оживился. — Дойдя до горки, с которой мы обычно катались на санках, я оступился или ещё что-то… в общем покатился кубарем с такой скоростью, что тебе и не снилось даже сегодня! Ха-ха! И что ты думаешь?!       — И что я думаю?! — передразнивал старца я, но тем не менее, всё также продолжая его очень внимательно слушать.       — Вся мелочь под сугробами оказалась нахрен! Из 2-х рублей в кармане осталось 30 копеек… это был настоящий, как говорит молодежь сегодня, треш! Меня так никогда не били, как тогда…       — Прямо били? — встрепенулся я, ставя глаза по 5-ть копеек. — Ну это очень… очень, я не знаю.       — Вечерком отыскали ребята твоего покорного слугу, — дед показал на себя, — и так отпинали… так сильно. Зато на всю жизнь запомнил, что никогда, слышишь, никогда нельзя брать деньги на реализацию! Ты можешь сказать что смысл может быть другим… — он ненадолго задумался, — например: никогда не берись за дело, если не уверен в своих силах. Тоже имеет место быть, но я для себя вынес именно тот урок!       — Да уж, — протянул я, улыбаясь чуть ли не во все 32 зуба. Хотя вспоминая свою бурную до жути «молодость», их вполне могло бы быть кратно меньше. Например 31 или 21… цифры разнятся.       — А нет дорогой мой, — старик почесал подбородок и спокойно взглянул на меня, — пиздили меня сильнее, когда я сдал одного индивидуума, а проще говоря дибилвидуума в ментовку, кляузу короче накатал, по вашему…       — Ха-ха! — закрываясь от широчайшей улыбки лицо выплюнул я. — Да не говорят у нас так уже, дядь Ген и не говорили в принципе.       — Что прям никогда что-ль?       — Так точно, — ехидно шевелил слегка розовыми губами я.       — Мдэ, студент. Не густо, не густо… — рот старика слегка подмялся, наверное от озадаченности. Затем взгляд бывшего служивого уставился куда-то в сторону, даже сходу не смог определить куда именно. — А вот был бы ты на месте Геннадия Петровича Солдатова в 1970 годку этак, тебя сейчас всей Малой Бронной ногами… руками, арматурами…       — Это ещё почему? — нервно ухмыльнулся я, делая скидку на то, что у моего нового знакомого просто не все дома.       — А вот почему… — проговорил дед Гена, истошно хрякая, хлюпая, вздыхая… доставая из-под лавочки что-то неведомое, имеющее форму ключей от входной двери и скомканного, многократно небрежно сложенного и быстро брошенного в карман штанов, листа бумаги, на котором красовалась неизвестная запись на неизвестном мне языке, полученная мной в результате активной деятельности и бла, бла бла.       Седовласый дедушка с благородным именем Геннадий уже было хотел отдать честно принадлежащие мне вещи, выпавшие из-за моего недавного глупого падения, как вдруг одёрнул «поклажу», сопровождая это каким-то непонятным взглядом.       — Вот Казанова, блин! — в своей манере высказался я, оглядывая рядом сидящий «объект». На это старик никак не отреагировал. Вместо этого он достал из футлярчика очёчки и принялся читать содержимое письма, иногда даже вслух, видимо специально. «Это что, его письмо, — вихрем разнеслось по моей голове, — откуда он знает этот непонятый язык? Ещё так читает… замечательно».       — Откуда у тебя это? — тон дедушки сменился с радостного, слега веселящего и бодрящего на обеспокоенный; что-то сильно его гложило… или мне всё это кажется.       — Да-э-э… нашёл тут недалеко… — протянул я, то сжимая то разжимая свои руки. Оказывается это очень занимательное занятие! — … Г-мм, Г-г-геннадий Петрович что случилось? Я сделал что-то запрещённое?       — Смылось, — проговорил седой и очкастый, совсем немного голубоглазый. Его озабоченный и слегка строгий взгляд устремился прямо в мои глаза. — Игорь, дорогой мой, — снова начал дед, — откуда это у тебя? Уже успел познакомиться? — продолжал говорить Геннадий, не повышая свой голос.       Вообще, как мне кажется, повышенный голос и армейская строгость, чёткость, исполнительность — не стихия дяди Гены. Он про душевность, чутка даже расхлябанность.       — Ладно, — вздохнул я, потирая левый слезящийся глаз. — В разломе. У п-п-подвала какого-то недалеко отсюда, — рука инстинктивно показала куда-то назад, за спину. — Я-я-я… — не очень хотелось говорить первому встречному о своих никотиновых слабостях, — нашёл кое-что на подоконнике третьего этажа и ушёл туда, чтобы не заметили… р-руки кривые — обронил ключи.       — А ты чё, куришь что-ли? — удивлённо сказал дед Гена, при этом скрутив у себя на лице непонятную мне гримасу, видимо означающую «вот это да! Попался голубок, теперь придётся объясняться! Ты — сука, просроченные 10-ти процентные сливки общества».       — Да… — ничего не оставалось, как рассказать правду.       — Оф-ф-фигеть! Вот это да, полетели Москва — Магадан, — улыбался Геннадий Петрович, но потом резко сменился в выражении лица, сделав его снова обеспокоенным и слушающим. — Так, давай дальше, — затем едва слышно добавил, — ну и молодёжь нынче пошла.       — Ну-у-у… в общем докурил и стал доставать ключи из расщелины в бетонных плитах. Так вышло, ч-ч-что вместе с-с ключами я достал и этот листок. Он был слегка скомканный, местами грязью непонятной весь измазан.       — А как он туда попал? — выжидающе проговорил голубоглазый собеседник, всё также надеясь поймать меня на ложной информации, как совсем недавно.       — Дядь Ген, откуда мне знать, мы с вами вообще только час знакомы. Что вы привязались та к этой писюльке, символы непонятные, бред сумасшедшего. Может кто-то вырвал её из газеты?!       — Если привязался, значит важно мне это, — ошпарил меня седовласый. — Я сильно сомневаюсь… — покачал головой рядом сидящий человек с внешностью типового старичка: щеки висели небольшими сантиметровыми складками. Шея была покрыта разного размера и цвета морщинами, как правило бросались в глаза крупные, относительно крупные, опять же. Седые, аккуратно оформленные бритвенным станком, усы украшали его физиономию. Густые седые брови придавали старичку нотки непринуждённости, лёгкости и воздушности, словно греческий йогурт. Кожа потеряла всякий блеск жизни и скорее напоминала давно залежавшийся на прилавке персик. Нос выделялся не сказать чтобы сильно, скорее совсем наоборот. Он был мал, кроток, при этом торчав кверху, словно мачта какого-нибудь старого корабля, фрегата например. Геннадию Петровичу Солдатову очень бы пошла роль закалённого жизненными пулями фрегата, гордо идущему в свой последний бой… Во всём внешнем портрете дяди Гены выделялось одно — его голубые глаза. Они были невероятные! Такие лёгкие, приветливые, ещё сохранившие задор. Видно, что телом этот интересный до жути человек слаб и стар, но душой… «В груди за старенькой дверцей — храброе сердце! Тёртоё солью с перцем! Направляясь к старости в зной, и чахлый твой конь, но где-то внутри горит огонь…»       — Значит опять началось… — говорил дядь Гена, держа правой рукой смятый листок. Я же молчал и даже не собирался что-либо говорить, ведь видел, что дедушка порассуждать хочет. — Вот фиговина эдакая. Стефа, черт тебя за причинные места. Взять ни взять за хромое копыто… — старик на пару секунд умолк. Затем огляделся и остановился на мне.       — А что з-за… — двухсекундная пауза. — Что за язык такой интересный.       — Что за язык, — медленно дублировал слова собеседник, — эстонский язык это. Он самый.       — Ого! — удивился я, слегка подмяв губы к низу. — У нас же с ними там что-то эдакое было? Верно?       — Нет, Игорь не путаешь, год с лишним прошёл, — дед поднёс к верху указательный палец, — история любит точность и сослагательного наклонения не терпит!       — А ещё дебилов не терпит, — попытался «сПетросянить» я.       — Сейчас даже у меня настроя шутить нету, — хмуро проговорил седовласый сосед. — Пора бы уже за ум браться, спотыкающийся человек. — старик Геннадий тяжело вздохнул. Видимо моё паясничество ему не сильно пришлось по вкусу, согласен пересолили слегка.       — А кто такая Стефа?! — всполошился я, резко повернув голову на дядю Гену, от чего он слегка подпрыгнул, подняв при этом свои густые седые брови. Выглядело всё так, словно испугавшемуся позвонили прямиком с того света. Представим миниатюру… Квартира Геннадия Петровича. Гробовая тишина, час дня. Вдруг, нарушая вековой покой и всякие неписанные правила этого чудного жилища, стоящий в прихожке стационарный телефон, кажется времён правления Агаты Кристи, зазвонил. Из другой комнаты почти бесшумно и неспеша подошёл пожилой человек, безинициативно поднял всюду поцарапанную черную, словно угли, трубку, и поднёс её к уху…       — Алло, Солдатов на проводе.       — Мистер Геннадий Павлович, здравствуйте, вам звонят с ада, заранее простите за беспокойство, есть минутка вашего времени?       — Я не Павлович, бестолочи.       — Прошу прощения, совсем недавно на работе, ещё вот только начала осваиваться…       — Дорогуша, ближе к телу, моё время не резиновое и не силиконовое, формулируйте мысль чётче!       — Геннадий Павлович, вы домогаетесь до меня? Как ваш грязный рот вообще смеет такое произносить, пускай даже в телефонную трубку.       — Да кто до вас домогается?! Кому вы нах-х-хрен сдались!       — Не смейте на меня кричать, молодой человек. Я хоть и простой работник колл-центра, но знаю свои права и буду их яросто отстаивать!       — Хорошо, как скажите, знахарка. Чем могу быть полезен?       — Геннадий Павлович, мы звоним вас с ада с целью порекомендовать отличное средство для омоложения…       — Я не Павлович.       — Ой, извиняйтесь, а кто же тогда?       — Догадайтесь сами, сеньорита.       — Вы Геннадий Платонович, верно?       — Никак нет. Повтор.       — Э-э-эмм… в таком случае ваше отчество Потапович!       — Снова мимо. Заново, госпожа…       — Ну на этот раз я точно угадаю. Попович! Вы Геннадий Попович.       — Сама ты Попович, блять. Кстати как правильно Попович или Попович?       — Извините, но вы произнесли оба раза совершенно одинаково! Без какого-либо изменения в интонации!       — Ладно, проехали милочка, называйте меня как хотите, я устал от ваших бесконечных вопросов, ведущих лишь к бездне.       — Как будет угодно. Значит так, Аккакий Педрович, из ада вам поступило очень уникальное специальное предложение по случаю дня катаракты, удобно сейчас говорить?       — А что, собственно говоря, означает это ваше слово «ада»? Под землёй офис что-ли? Денег не хватило на нормальный, нахрен?       — Деньги — есть.       — Девушка, я жду пояснений, соизвольте рот по теме хоть раз открыть!       — АДА — это анти допинговое агентство! Стыдно не знать, дорогой наш Аккакий Педрович.       — Да пошла ты, идиотка ссаная, вместе со своим агентством. Катись, отсюда!

***

      — … ну и собственно говоря, дорогой мой сосед по лестничной клетке и этажу, сейчас ты должен направиться в музыкальное учреждение, напротив школы. Здание выкрашенное приятным синим цветом, не спутаешь ни с каким другим, уверяю тебя. — заглянувши в небо, дедушка мило улыбнулся, протягивая мне тот самый листок с неизвестными символами, автором которых, по видимому, была какая-то девушка.       — А… да…? — отрывисто сказал я, всполошившись. Ох уж эта бурная подростковая фантазия. Никогда ни к чему хорошему не приводит.       — Манда! — выплюнул дед, осознавая мою некомпетентность. — Не слушал меня что-ли? — он силой всунул мне в руки уже уставший от бесконечных прикосновений к себе листок. Интересно, а ему приятно, что его как последнюю куртизанку из рук в руки…       — Вперед и с песней, сосед! — продолжал подталкивать Петрович.       — Эй-эй-эй, подождите, дядь Ген! — начал возмущаться я, разводя руки. — Куда это мне идти и по какой причине? Почему это должны делать мои руки?       — Потому что мои-и руки для этого слишком старые!       — В каком это смыс…       — Подрастёшь — узнаешь, — прорывным голосом прохрипел старик, при этом улыбаясь как только что откинувшийся заключенный, сидевший в тюрьме особо строго режима за какое нибудь… убийство! Точно, убийство! Думаю очень актуально.       — Я не понимаю вас, дядь Ген, это произвол и использование детского труда, на вас в полицию можно заявлять! Вот промо щас пойду и напишу, эту, как его… кляузу!       — Использование детского труда — это когда тебя летом в 16 лет твоя же собственная школа отправляет на картошку, отрабатывать бесплатное образование и помогать нашему социалистическому обществу… — дедушка совершенно наигранно раскрыл свои голубые глаза, затем вытер импровизированные слезы с уже обвисших из-за старости щёк. — Вот это я называю незаконное использование детского труда. А у тебя так, обкатка…       — Ладно, с вами спорить бесполезно, — закатил глаза я, при этом недовольно цокнув. А дед, будь он трижды расстрелян возле кремля, умеет убеждать. — В школу музыки какую-то идти и передать листок девушке? Вы это имели ввиду?       — Когда мы с тобой успели перейти на «вы»? — выплюнул старик, по-доброму улыбнувшись. Видимо праздновал победу. Ну, а мне то что? Всё равно прошёлся бы вечерком под ночным небом, поглядел на звёзды, послушал пение сверчков, шелест листвы. А тут с пользой какой-никакой… о боже мой, как же я быстро переобуваюсь. Это один из моих самых главных недостатков, при чём удивительно, но помогающих мне жить! Подумать только. Нет, конечно у меня существует собственное мнение в привычном всем понимании, но когда ситуация неоднозначная, и мозг сильно сомневается, говоря вместо «твердое нет!», что-нибудь такое: «честно говоря не знаю…», то сильный словом человек может с лёгкостью изменить моё восприятие конкретно чего-либо. Удивительно устроен это мир…       — Дядь Ген, мне после п-падения волноваться нельзя, а ты такую зас-саду мне устраиваешь, мозговой штурм пытаешься организовать, — я медленно встал со старой, уже неоднократно крашенной поверх старого слоя, лавочки цвета листа какого-нибудь молодого деревца, держа в правой руке сложенный листок с письмом.       — Ой бедный-несчастный, — ехидно прохрипел старик, сдерживая смех. — Давай-давай, удружи немощному старику. Ты молодой, тебе не стоит ничего. И прямо в руки передай.       — Мм-м, дядь Ген, а почему ты так переживаешь за эту… — речь слегка зависла на несколько секунд, тщательно обдумывая и перебирая все возможные варианты обозначения слова «девушка». — Ну эту Стенну… с чего она может быть там? М-может ушла? А я там как дурак простою.       — Так знаешь что, — служивый махнул рукой, сохраняя при этом серьезность, какую-никакую сдержанность. Реплика моя явно отличалась нежеланием решать проблему. — Я наверное общаюсь с ней, не думал? Так! Много вопросов задаешь, боец. Пять минут идти. С ней лучше так бы поговорил, как со мною, и листок не забудь отдать, лично в руки!       — Хорошо-хорошо, — говорил я, отходя от места знакомства, — а вы пакет из морозилки, который достали чтобы мне с ушибом помочь, домой не забудьте отнести, а то продаёт всё, — в ответ на этой седовласый дедушка лишь широко улыбнулся и что-то прошептал себе под нос, я правда сказать не услышал.

***

       Вот мы и пришли… а кто конкретно? А, да я и паранойя, её кстати Стефой зовут. Моя правая нога, обутая в серый кроссовок с двумя тусклыми бордовыми полосами, частично испачканными какими-то непонятными пятнышками, ступила в стены музыкальной школы. Снаружи это было синее одноэтажное здание, всё как и говорил военный в отставке. Длинной оно, если оценивать навскидку, примерно 10 метров, а шириной… сложно сказать. Внутри, меня довольно прохладно встретил романтичный полумрак: прихожая; в которой стояла парочка стареньких диванчиков вместе со стеклянным журнальным столиком, выполняющим функцию собирателя пыли; была освещена парой тусклых фонариков, при чём на другой стороне этой «коморочки» располагалась точно такая же парочка, но она не была включена.       Пройдя чуть дальше, сжимая левой ладонью нужный листочек, моя гордая, словно орёл-десетилетник, персона оказалась в главной комнате. Она была очень просторной и такой же неосвещённой, как и предыдущая с диванчиками. По левую руку от меня стояла барабанная установка, где на большой бочке или же, как ещё называют главном барабане, красовалась эмблема «ТАМА». Вот это мощь! За свою недолгую жизнь пару раз приходилось видеть такие установки. Лично мне они всегда внушали бешеное уважение. Затем, по правую руку, место было отведено под басс-гитару… Это можно было понять по огромным полуметровым колонкам с надписями «bassKombo» и одиноко стоящей на стойке басс-гитаре глянцевого черного цвета. Эти 4 толстые, словно корабельные канаты, струны невозможно приписать к обычной шестиструнной. Честно… при виде второго инструмента ритм-секции, если так вообще можно выражаться, в сердце ничего, как говорится, не «ёкнуло».       Наконец отведя свой любопытный взгляд от крутых, без всякого преувеличения, музыкальных инструментов, в полу-мрачной части комнаты, расположившийся около уважаемой мной барабанной установки, я заметил сидящего на стульчике человека, а именно девушку. На её бедренной мышце разместилась шикарная красная гитара, вернее электронная версия. Два рога, выходящих параллельно друг другу из тонкого корпуса, делали очертания инструмента более агрессивными, бунтарскими, в какой-то мере даже революционными.       Дека чем-то сходила своим внешним видом на доисторический в моём понимании музыкальный инструмент — обыкновенные гусли, потерявшие свои музыкальные позиции после изобретения классической гитары, хотя, думаю их смертный час пробил гораздо раньше. Длинный гриф электрогитары, со вставленными или вклеенными внутрь дерева какими-то непонятными фигурами, имеющими трапецевидные очертания, также добавлял, если так можно сказать, ко внешнему виду музыкального инструмента, теперь уже, когда я подошёл поближе, имеющего совершенно винный оттенок, а не классический красный, как отмечали мои глаза недавно. Ещё хочу отметить лак или же покрытие этой, во всех смыслах сексопильной гитары. Оно непредсказуемо переливалось, отражая всё окружение комнаты: от немногочисленных фонариков, еле-еле освещавших помещение репетиционной точки, до медных тарелок барабанной установки, располагающейся напротив. Также восхищала фурнитура… все эти серебряные блестящие крышки утопленные под струнами, непонятные, но органичные крутилки черного цвета, с серебристыми наконечниками и наконец, серые натяжители струн — колки по профессиональному сленгу. Они лежали троицей друг напротив друга, изображающую некую зарисовку «стенки на стенку компаний молодых людей». Также вместе с этими колками, на голове грифа — своеобразном окончании гитары, расположилась оранжевая роспись неизвестного мне деятеля культуры вместе с числом 100 и перламутровой надписью фирмы электрогитары — Gibson. Думаю владелец данного великолепного, в каком-то смысле сочного, инструмента, хотя бы внешне целиком и полностью ему соответствует. И хочу вам сказать: я не ошибся и в этот раз…       На черном стуле, сиденье которого было обито черной кожей, сидела тёмноволосая девушка, «обнимая» руками уже вышеописанную гитару, с рогами как у самого дьявола. Её предплечья и плечевые мышцы были на редкость жилисты, словно у какого-нибудь очень худого юноши, предпочитавшего турники на завтрак, обед и ужин. В районе локтевой, лучевой, плечевой кости хорошо выделялись непонятно от чего набухшие вены. На кистях обеих рук они также присутствовали, кстати пальцы отличались тонкостью и длинной, не как у обычного человека… чуть длиннее что-ли, буквально один-два сантиметра. Вот что значит музыкант, понимаете?       С показной уверенность можно сказать, что у этого, сидящего передо мной, музыканта овальное лицо. Да, но это немножко неправильно, точнее сказать не совсем верно. Привычную всем ещё со школьной или детсадовской скамьи фигуру овала разрушают сильно выделяющиеся скуловые линии. Блин, они буквально делают её лицо таким, как вам сказать, Голливудским что-ли, фотогеничным, смазливым в самом хорошем проявлении этого неоднозначного для русского языка слова. Интересно получается, словно потерпевшая крупную неудачу столичная модель, разорвавшая контракт с крупным лейблом из-за причин, которые не разглашаются, пришла лично к тебе, чтобы узнать то, не знаю что. Челюсть девушки была небольшой, слегка выпирающей вперёд, это, на мой скромный юношеский взгляд, делало личико более вытянутым. Как у шикарной Киры Найтли! Эти двое достаточно… сильно… похожи. Примерно на 10% и то только из-за подбородка. Кстати о нём: подбородок ни острый ни тупой, одним словом — аккуратненький, будто принадлежащей не композитору музыки, преимущественно рок-направления, а какой-нибудь графине этак так 19-го века; например Татьяне Лариной из известного романа Пушкина «Евгений Онегин». Губы у музыканта были пухлыми, не яркими, в плане цвета не отличными и не броскими. Небольшой острый носик, крылья которого покрыты редкими черными точечками, но их почти не заметить. Брови чёрные, как самая тёмная ночь и длинные, но тоненькие, как у неизвестной актрисы какой-нибудь. Лоб самый что ни на есть обычный, нечто усреднённое между высоким, широким и узким, нельзя сказать конкретно. Но рискну склоняться больше в сторону высокого. Глядя на лицо кареглазой девушки, которое в районе щёчек становилось красноватым, вероятно от поедания сладкого в большем количестве, глаза в последний момент заметили небольшой по размерам шрам над левой бровью. Интересно, где она его заполучила или ей кто-то его оставил. Не спрошу — не узнаю, хорошее жизненное кредо!       — Эм-мм… эээ, г-хх… дэээ. — отлично, просто замечательно. В школе мычать учили. Видимо, все 8 лет я ходил в какую-то неправильную школу, для коров и быков наверное. Иначе разум не может объяснить, почему блять связки, язык и в целом рот не могут нормально начинать разговор… иногда, при определенных обстоятельствах.       — Привет, — бархатисто и достаточно тихо проговорила кареглазая, снимая со своих ушей черные наушники, на которых простирались три выкрашенные в белый цвет буквы латинского алфавита: AKG. Почти как ЭКГ. Затем девушка окинула меня своим поникшим взглядом, потом отвела. Повесила «уши» на специальную для них стойку, поправила провода, сделав их прямыми и не вьющимися практически в одно движение. Через три секунды снова, но уже её глаз упал чуточку ниже, чем было до. Повтор.       — Ты по поводу концерта, ведь так? — продолжила говорить остролицая, обжимая своими руками гитару, лежащую на ногах. — Он-н… завтра будет, в музее. К 19:00 подходи. Весь техникум придёт.       — Да-а-а… я-я собственно говоря не поэтому здесь. Тебя ведь Стефа зовут, всё верно? — издалека начал я, в голове молившись самому всевышнему, что произнёс её имя правильно. А то ведь одно неверное слово и пиши пропало, как говорится. Хотя, смотря на неё складывается ощущение, что даже при неверном употреблении имени или попросту его потери из хранилища, ласково называемым «головой», этой очень даже симпатичной брюнетке будет всё равно. Такая атмосфера царит вокруг этого места и этого человека в частности… не знаю как объяснить. Глаза невольно стали осматриваться. Какая-то тревога здесь царствовала, а также боязнь чего-то неведомого, совсем неощутимого.       — М-м… — еле слышно промычал музыкант, слегка нахмуриваясь и выпятив розоватые губы наружу, как бы выражая свой интерес ко мне. Карие глазки этой девчонки, обличённой в довольно стильную свободную белую майку-безрукавку, оголяющую её живот и базовые, слегка широковатые, синие «трубные» джинсы, чем то схожие с моими. Трубные — это пошив такой, достаточно популярный среди подростков и молодых людей, желающих выглядеть стильно. Что действительно выделялось в образе этой… Стефы, ремень. Матовый, черный, наверяка из натуральной кожи, без складок, различных заломов и всего такого прочего. Бляшка… закачаешься! Вся блестит, словно «зазвездившаяся» звезда большого звёздного театра, расположенного на звезде по имени Солнце. Он воистину украшал девочку, делая её более… бунтарской что-ли, какой-то несистемной.       — Да тут так-к-кая ситуация, — без конца нудил я, всё никак не осиливая нормальные распространённые предложения. — А хотя, в прочем, возьми, ты узнаешь что это, — правая рука достала из кармана чёрных джинс помятый листочек с до боли известной мне писаниной. — Возьми, — я протянул Стефане «письмо», отправителем и адресатом которого являлась она же.       — Что это? — тихо и «убаюкивающе» произнесла брюнетка, беря в руки мой листочек, точнее её, ну вы поняли. А голос у неё что нужно, надо сказать. С такими данными не грех быть какой-нибудь… вокалисткой, играющей на гитаре к тому же. Думаю, у неё это бы хорошо получалось: как у Аврил Лавин.       — Разверни, — медленно проговорил я, изо всех сил стараясь выражать мирные намерения, как в речи, так и во внешнем виде.       Как-то жалобно оглядев мой силуэт, возвышающийся над сидящем на стуле музыкантом, она неспеша стала разглядывать сложенный вдвое листочек. Он был местами мятый, грязный, даже немножечко рваный, куда без этого. Спустя десять секунд девушка всё-таки раскрыла его. В миг её равнодушный и поникший взгляд сменился на совершенно изумлённый, глубокий, быть может даже заинтересованный. Дыхание композитора участилось, ей пришлось распахнуть свои пухлые губы, чтобы не задохнуться от внезапно нахлынувших чувств. Положив красную, совершенно «дьявольскую» гитару на пол, Стефа резко встала со стула, принявшись ходить туда-сюда, судорожно при этом бегая по строчкам письма, состоящих из неизвестных мне букв. Должен признаться: я не думал, что эта брюнетка будет такой… высокой. Ростом она была почти с меня, ну как… с меня, почти. Примерно на сантиметров 5 ниже меня. И слава богу, если было наоборот, у меня бы сердце не выдержало.       — Откуда?! — попыталась строго проговорить брюнетка, подойдя ко мне на расстояние в пол вытянутой руки. Но почему то это выглядело забавно. Кажется, агрессия и импульсивность ей чужды, хотя… время расставит всё на свои места, я уверен. Её карие глаза потрясывались и судорожно бегали по всей комнате, лишь изредка останавливаясь. Она тяжело дышала и небольшая, правда сказать, грудь девушки ходила то вверх то вниз.       — Стоял у дома — курил. Обронил ключи, достал вместе с этим листком. — спокойно, но в тоже время резко и отрывисто говорил я, оглядывая взглядом «беспокойную». Честно, мне она даже слегка симпатична. Такой, как сказать, адекватный рокер, если он вообще.       — Это точно? Ты правда не врешь? — всё никак не могла успокоиться брюнетка.       — Мне не за чем тебе врать, какой от этого практический смысл, если мы даже не знакомы, — этой фразой, видящейся мне невероятно взрослой по смыслу и адекватной, я надеялся расположить к себе нового знакомого. По крайней мере попытаться стоило.       — О боже мой, — громко выдохнула Стефа, аккуратно расправляя листок и кладя его в левый карман синих джинс, затем подойдя к электрогитаре она взяла её в руку и поставила на специальную стойку, стоящую рядом.       — А каким образом ты узнал о ней, там же ничего не понятно, — продолжила говорить девушка, но уже значительно сменившись в лице: беспокойство и наигранная строгость пропали. Появилась заинтересованность в новом лице — мне.       — Ну к-как… — ненадолго задумался я, — обронил ключи и заметил, что там листочек какой-то лежит. Поднял. Потом показал, меня к тебе направили.       — Кому ты показал? — насторожилась девочка, буквально пронизывая меня своим взглядом. Но стоило мне посмотреть на неё, как она тут же пустила глаза, словно всё время осматривала пол помещения.       — Ментам показал! — выпалил я, улыбнувшись во все зубы. — Они сказали, что к тебе надо идти, что это записка принадлежит тебе.       Композитор обомлел: её обворожительные пухлые губки затряслись, а рот слегка приоткрылся. Во взгляде ясно читалось: «Милый мальчик, ну зачем? …Я тебя сначала убью, потом расчленю, затем замариную в кисло-сладком соусе и прокручу через старую советскую мясорубку. А потом продам фарш в Макдональдс, чтобы они сделали из тебя котлеты! Самые противные! Чтобы эту компанию завалили исками и жалобами!» Да уж, как многое можно узнать просто посмотрев человеку в глаза.       — Шучу! — выговорили мои губы. На лице красовалась идиотская улыбка, которая не шла мне от слова совсем.       — Да ну… — жалобно выпалила гитарист, легко сжимая прядь своих тёмных волос. — Мальчик, зачем?       — Хотел посмотреть на твою реакцию.       — Шутник, блин, с улицы Долбовязов — проговорила беспокойная, слегка улыбнувшись, глядя, что называется, глаза в глаза.       — Как-как? — поднявши правую бровь переспросил я, — Долбо… что? Кого?       — Малых Вязов, — так нежно проговорила она. — А ты действительно… забавный молодой человек, вместе с этой прической небрежной.       — Это можно считать как комплимент? — осмелел я. На это кареглазая собеседница лишь многозначительно улыбнулась, предпочтя ничего не говорить. Даже желанное «да».       — Ну раз ты такой, зависимый от реакций других людей, — в помещении повисла непродолжительная пауза, — то как тебе моя реакция, понравилась, пацан? — возникает впечатление, что наш диалог для этой девчонки нечто вроде игры. Какие-то странные, на первый взгляд, слова исходят от неё.       — Ну, честно сказать, я думал, что ты по другому отреагируешь. Более ярко, как фейерверк.       — Более ярко… как фейерверк — усмехнулась композитор, отходя от меня чуть подальше. — Реальность не всегда соответствует желаниям, юный друг, — глядя на её милую улыбку, мне не сильно хотелось покидать это пропитанное музыкой место. Интересно, а она сможет научить меня музыке? Я бы поучился у такого «аккуратненького» преподавателя…       — Кстати, — начала девушка, попутно поправляя какой-то странный прибор, стоящий на столике, с длинной-длинной стрелочкой. Вероятно для музыки. — Я тебя здесь не видела раньше, — Стефа резко развернулась, снова осматривая меня с прищуром, — как тебя зовут?       — Я Покровский Игорь, — вот засада. Зачем сказал свою фамилию? — Переехал… совсем недавно тут оказался. В вашем городе у озера.       — Переехал? Сюда? — тихо, уже можно сказать в своём стиле, переспросила девушка, отводя взгляд в сторону и чуть-чуть раскрывая свои пухлые губы. Учащённо моргая, словно глаза чем-то раздражены, Стефана на несколько секундочек нахмурилась, будто что-то усиленно анализируя.       — Да, — уверенно проговорил я, — прямо сюда. У нас здесь знакомые… жили. А я сам с Поволжья приехал. Слышала же, наверняка, да?       — Да, — хмыкнула брюнетка, жалобно улыбнувшись. — Конечно слышала, как же про это не слышать. Переехал… — опять тянула она, — д-да уж. А у нас с тобой, Игорь, много общего…       — В каком это смысле: много общего? — переспросил я, подходя к девушке ближе.       — А, н-ну… — запнулась кареглазка. — Да так, — она истерично улыбнулась, — я тоже когда-то сюда переехала, но это очень долгая история. — композитор сделал глубокий вдох, затем выдох. — Игорь, а-а-а если серьезно: как ты понял, что тебе нужно ко мне? — что-то она сама не своя. Что-то выбило её из колеи, странно. Хотя, музыканты, они все не от мира сего немного.       — Ну, если так можно говорить, то по зову сердца, — на моем лице нарисовалась искренняя улыбка, — меня попросили отнести тебе. М-мужчина, старенький такой, его дядей Геной все называют. Мы с ним недавно познакомились, где-то с неделю, — да, пришлось соврать. А то ситуация до боли курьезная: упал, познакомился с дедом, которого видел два раза в жизни, а через час уже выполняю посыльные услуги по его просьбе. Бред, в который сложно поверить нормальному человеку. Хотя, это же город Заречный, тут, кажется, всё таким образом устроено.       — Дядя Гена… — бархатисто и задумчиво протянул музыкант, опустив свой поникший, в какой-то мере, взор, словно погрузившись во внутрь чего-то или кого-то.       — Классный, кстати, стих… — медленно проговорил я, совершенно по искренне, не наигранно. Я улыбнулся, показывая девушке, что её творчество кому-то да интересно. — Мне понравилась история моряка… он молодец — не опустил руки в сложное для себя время. «Отличный ход, Игорь Андреевич, отличный ход. Надавить именно на это — отличная идея».       — Правда? — прикусив нижнюю губу, проговорила Стефа. В её глазах отражались костры… они были наполнены радостью и гордостью, счастьем и тем самым заветным словом, называемым «победа».       — Конечно правда, зачем врать в таких интимных вещах, — говорил я, продолжая улыбаться. Её реакция меня сильно умиляла. — Я давно-давно как-то пытался писать стихи, но ничего не вышло. Скажи, Стефа, а ты чем-то вдохновлялась, когда писала про моряка?       — Кем… — спокойно поправила меня девушка, медленно отдаляясь взглядом от моей персоны. — Его… — секундная пауза, — его звали Г-ге… — брюнетка споткнулась в собственной речи, — Ладно, это не суть важно. — Это мой знакомый. Около 40-ка лет тому назад, он повстречал прекрасную светловолосую девушку. Они быстро друг-другу понравились и спустя время, у них закрутился роман… Затем она предложила ему переехать, он даже согласился, без особых колебаний, а потом пара поженилась… — Стефана тяжело выдохнула. В свете немногочисленных ламп было видно, как её изумительные карие глаза слезятся. — А потом она умерла, оставив моего героя без опоры и поддержки. Война… война в его сердце.       — Воу, — невольно вырвалось у меня. Брови нахмурились, а голова частично погрузилась в всякого рода мысли, связанные с гибелью очень-очень близкого человека. Блин, как же я понимаю героя её песни…       — Да, интересно получается, Игорь, не правда ли? — тихо произнесла Стефана, на миг взглянув мне прямо в глаза. Кажется, брюнетка была на шаг от слёз и истерики: это можно было определить по слегка дёргающимся пальцам правой руки и слезящимся глазам, которые, казалось, вот вот освободятся от оков и выпустят все накопившиеся слёзы. Но она держалась: мужественно и стойко.       Мне стало не по себе. Нет, что вы, с этой девушкой я бы поседел ещё несколько минут или даже часов. Просто в голове комом встали слова: «иди обратно к деду, если он там ещё сидит. Ты уже не в том месте и не в то время. Смотри как Стефа держится, что аж глаз моментами потрясывается. Уходи».       — Ладно, я пойду… — произнесли мои юношеские губы. — Жалко героя твоего, очень жалко. Не все готовы терять близких людей. Кто-то смиряется, а кто-то… — лицо на мгновение поджалось, — в прочем, исход один. И совладать с ним каждый, увы, не сможет.       — Хорошо… — тихо, но в тоже время тяжело выдохнул музыкант, оглядывая своими, наполненными некой болью, глазами. — Т-ты завтра вечером придёшь? — собрав брови домиком сказала Стефа.       — Да, д-думаю да… В музее к 19:00. Ты выступаешь?       — Нет, выступают ребята, которым я писала музыку. Очень красиво получилось. Т-т-там, — запнулась кареглазка, — там будут много людей и я, мы можем встретиться и послушать… м-м-музыку, — высокая девчонка на миг улыбнулась. Её глаза бегали буквально по всему нашему окружающему пространству, не задерживаясь на предмете больше двух секунд. Интересное кино...       — В таком случае обязательно, — проговорили потрескавшиеся губы. Жестом, руки хотели было пригласили обняться девушку, но я вовремя остановился. Не время. Должен признаться, эта девушка казалась мне очень обворожительной, такой приятной, родной что-ли.       — И да… — послышалось из-за спины, — спасибо за оценку моего творчества, я давно такого не слышала… — моя персона медленно повернулась в сторону молодого композитора. Широкая улыбка завладела нашими юными лицами…