"Самый худший день в моей жизни"

      — Я не понял, это что такое? Откуда ты это взял? — злобно проговорил я, заходя на кухню, где горел свет. Внутри всё съежилось, огрубело, стало твёрдым, как сталь.       — Ещё раз спрашиваю, зачем? — мой голос почти перешёл на крик, сил сдерживаться не было от слова совсем. Кулаки сжались, словно мощные пружины, готовые к броску. Мышцы рук напряглись до предела, вены вздулись, а кожа натянулась, как тонкая плёнка. Пальцы крепко переплелись, образуя непробиваемую стену, готовую сокрушить всё на своём пути.       — Мы же с тобой договаривались, папа! — жалобно воскликнул я, беря полупустую прозрачную бутылку, от горлышка которой страшно разило спиртягой. — Горилка с перцем, господи, ну и название, ты совсем дурак?       — Н-ну, п-прости меня, сынок, я шёл после работы и… и не сдержался, м-мне правда очень стыдно, — устало бубнел отец, осматривая пустой граненный стакан одним открытым глазом. Затем он не очень аккуратно, сопроводив это неприятным грохотом, поставил его на стол, а сам непонятно откуда достал вторую бутылку водки. Одиночное застолье проходило без какой-либо закуски, поэтому совсем неудивительно, что отец так сильно захмелел. Такие, лично у меня вызывающие брезгливое отвращение, импровизированные праздники проходили не часто, но всегда заканчивались одним и тем же: ссорой, моими истошными и яростными криками, а затем визитом сотрудников внутренних дел.       — А-а-а, господи, ты просто не представляешь, как я хочу втащить по твоей пьяной морде! — меня буквально трясло от злости, до краёв наполняющей мой организм. В глазах периодически темнело от внезапно нахлынувшей агрессии. — Ты понимаешь, что не сдержал своего слова, опять! Снова твоя поганая рука взялась за бутылку, сколько раз мы с тобой говорили на эту тему? Ещё когда в Поволжье жили.       — Д-да, ну говорили и д-дальше что? — его пьяная до изнеможения речь просто раздражала. Сейчас, как и несколько месяцев назад, отец начнёт качать несуществующие права, с пеной у рта заявлять, мол я — ужаснейший сын, неуважающий никого, кроме себя самого. Внутри меня всё кипело, казалось, что до драки между двумя самыми родными людьми оставались считанные секунды.       — С-с-сука! — рьяно выплеснули губы, — ты даже не хочешь признаваться в своих просчётах, пап. Так нельзя поступать, нельзя всё время прятаться за алкоголем, понимаешь? Он не сделает тебя расслабленнее или счастливее.       — А в-в-вот тут, мусье, в-вы не п-рр-равы. Водка прекрасный, а главное проверенный в-в-временем, коротатель часов, — старался шутить папа, натягивая на своё совершенно убитое, пропитое и уставшее лицо, наглую улыбку, тем самым приводя меня в чуть-ли не зверское состояние.       — А-а-а-а, не могу! — чуть ли не истерическим криком выплескиваю агрессию я, продолжая держать полупустую бутылку водки у себя в руках. — Я сейчас разъебу что-нибудь об твою голову, просто выводишь меня из себя, — не дожидаясь ответов моего неадекватного в данный момент родственника, я стал действовать гораздо решительнее: подойдя к раковине и с силой выдернув из бутылки серенькую заглушку, тем самым позволяющую «этиловому золоту» покидать стенки стеклянного изделия с просто убийственной скоростью.       — Н-ну-у-у з-зачем ты это сделал, Иуда, — отец завыл, взявшись трясущимися руками за голову. Со стороны он напоминал отчаявшегося короля какой-нибудь безымянной империи, который узнал, что у его огромного дворца скопились военизированные силы враждебного государства. Ничего не ответив на эмоциональный всплеск своего папаши, я взял вторую бутылку водки и сделал тоже самое.       — Т-ты ничего не понимаешь, Игорь. Ты вечно думал только о себе, не спрашивая об моих чувствах ничего! — глаза папы слезились, сам он перестал походить на безмерного пьяницу, каким рисовался мне пару минут назад. Это и заставило меня чуть охватить свой пыл, способный снести все существующие и несуществующие преграды с пути.       — Мне даже интересно, — хмыкнул я, пятой точкой уперевшись в столешницу кухонного гарнитура, предварительно выкинув обе прозрачные бутылки под раковину, где располагалось мусорное ведро. — Давай, говори, папочка, что и как тебя не устраивает. Мне очень любопытно…       — Когда умерла мама, т-т-ты закрылся от меня, буквально не замечал того, что я делаю для твоего б-блага. Воспринимал все старанья как должное, отказывался благодарить. Думаешь мне приятно п-получать такую отдачу? — папа замолчал, дабы перевести дух. Его молниеносный взгляд промчался по всей кухне в поисках заветной бутылки, на которую лучше б он сел, но потерпев неудачу, продолжил: — Телефон новый нужен — пожалуйста Игорь, пользуйся на здоровье. Папа, у меня нету карманных денег, ведь все их я потратил на сигареты, ибо думал, что ты не узнаешь. Опять же, получите распишитесь, — отец опять ненадолго замолчал. Хочу сказать, в невероятно занимательном состоянии находился мой организм. С одной стороны, обида, вместе со злобой на пьяного предка ещё сохранялась и окончательно пройти обещала не скоро, с другой же стороны в голове начинают появляться странные и необычные мысли, которые по началу кажутся чужими и далёкими. Они возникают из ниоткуда, словно призраки мёртвого города, и медленно заполняют сознание, вытесняя привычные размышления, наполненные ненавистью к отцу. Эти мысли кажутся нереальными и пугающими, они заставляют задуматься о том, что всё это время происходило вокруг. Такого он еще не говорил никогда.       — Ты не ставил меня авторитетом, Игорь, не считал меня за того с кем можно делиться своим самым сокровенным. Так уж вышло, что ты не доверял мне. Старался скрыть от мне всё, что мог, — я был поражён бесконтрольно поступающими мыслями в мою голову. Они заставляли сомневаться в своих уже вчерашних убеждениях и взглядах на мир, вызывая чувство тревоги и беспокойства. С каждой новой мыслью становилось всё труднее сосредоточиться на чём-то конкретном. Я чувствую, что голова превращается в ожесточённое поле битвы между старым и новым, между прошлым и явью.       — Н-но, — вывел меня из раздумий папа, — я н-нашёл ключ к твоему вниманию и доверию. Ты не заметил как мы общаемся?       — А как мы общаемся?       — Значит н-не заметил, — вздохнул отец, массируя виски двумя указательными пальцами, — ох уж эта проклятая в-водка, ничего хорошего в ней нет.       — Может тебя спать уложить? — предложил я, уж было срываясь с места, — легче станет.       — Нет! Рано ещё, мы не разобрались с делами. У нас осталось ещё что нибудь выпить? — профессиональный алкоголик с прищуром осмотрел комнату, пытаясь отыскать прозрачные бутылки с пшеничкой на этикетке, — эх ты, Павлик Морозов, ты же вылил всё, что у меня было!       — Хватит с тебя на сегодня, — строго проговорил я, не спуская глаза с этого, подверженного опьянению, человека. — И на всю оставшуюся жизнь, кстати, тоже.       — Точно, Павлик Морозов сын у меня… даже родному отцу выпить не разрешает, после его законченного рабочего дня, между прочим! Тем не менее я гораздо старше тебя, забыл? А ты тут, э-э-это, н-ну приказывать мне смеешь, чего делать, а чего нет.       — О, господи… — тяжело вздохнул я, приспустив плечи. Спорить на эту тему с папой не хотелось, тем более, что во многом он действительно прав. Взять хотя бы возраст: отец действительно во много раз страше меня, тем не менее я смею ему перечить и даже многое запрещать. Так не делают сыновья, так не делают дочери, но у нас немного нестандартная семья. — Может уже закончишь мысль и я тебя спать уложу, а пап?       — Да! — буркнул родитель и замолчал. Продлилось это около сорока секунд, может быть меньше. — Даже сейчас ты это демонстрируешь, не заметил, а я заметил, хорошо так заметил. Матом ругаться рядом с папкой… эха, чудна голова, да и та пуста, — отец с размахом махнул рукой. Хорошо, что на её пути не оказалось никаких посторонних предметов, например стакана. — Чтобы я ругнулся в твоём возрасте так при родителе, неважно каком, н-нуу… должна была быть веская на то причина. А как ты, сын мой, со мной общаешься, какие слова используешь… хрен, нахрен, за хрен и пошло поехало, нет конца и края. И сейчас… когда твой отец н-немного, — правой рукой он старательно попытался изобразить сколько, — употребил так сказать, хоть слова своего и не сдержал, признаю… виноват перед тобой, но! Ты как барышня-крестьянка орать на весь променад стал, слушайте соседи — дорогие наши, мой папаша законченный алкаш, — предок осуждающе оскалился, оголив передние, слегка желтоватые, клыки. Я же не решался возражать своему собеседнику, всё также продолжая стоять, опираясь пятой точкой на столешницу кухонного гарнитура.       — Я тебе мат — ты мне два, вот как мы общаемся, к сожалению. Потому что по другому, сын мой, ты отказываешься воспринимать меня. Мне пришлось пойти на хитрость: сделать так, чтобы ты начал считать меня своим другом, почти как братом. Начать общаться с тобой по пацански, по ребячьему. Где-то матом сказануть, где-то над собой пошутить дозволить, где-то над кем-то посмеяться… — отец тяжело вздохнул и взглянул на меня, я не смог ответить ему тем же. — А потом и ты уже начал перенимать это, разумеется потихоньку, Москва не сразу строилась. Мне это не нравилось, ведь должна быть субординация между отцом и сыном, так заведено предками. Но было одно предательское «НО», — родитель ненадолго замолк, — ты меня слушал как никогда раньше. Всё, что тебе говорил я, ты исполнял. Постепенно наладилась учёба, отношения со сверстниками улучшились, появились успехи и на личном фронте, — захмелевший собеседник слегка улыбнулся, сверля во мне своим нежным взглядом огромную дыру, размером с целую многоэтажку. — Как сейчас помню: забегаешь к нам домой ещё в Поволжье, взгляд такой улыбчивый, приветливый, радостный. Сам тяжело дышишь, пытаешься что-то проговорить, но не выходит — запыхался. Таким тебя я никогда не видел. Потом, значится, отдышка проходит и ты гордо, словно царь-батюшка, заявляешь, мол целоваться изволил в лесопосадке.        Стало как-то паршиво на душе, словно тысяча бездомных кошек скребли своими маленькими коготочками по моей ранимой душе. В голову резко пришло осознание всего происходящего. Отец говорил правду, о лжи или пьяном бреду не было и речи. И как же он так жил? Неужто пришлось воспитать во мне панибратство, чтобы хоть как-то строить отношения… Я почувствовал, как тяжесть происходящего навалилась на меня, словно сорвавшаяся бетонная плита. Сердце сжалось от боли, а в глазах появились слёзы, которые пока-что удавалось скрывать. Хотелось кричать от отчаяния, но голос пропал. Я стоял, оперевшись на кухонный гарнитур, обхватив его руками, и пытался осознать происходящее. В голове крутились мысли о том, что теперь делать и как жить дальше.       — А я же… всегда боялся ответственности, всегда трусил, как собака поганая хвост прижимал, — с сожалением добавлял папа, — я должен был в армию идти служить, а тогда время неспокойное настало, то и дело Чечня какая-нибудь случалась, был риск того… забрали бы меня. Ну я и откосил, как самый настоящий патриот своей страны. Затем мамка умерла, ты на контакт не идешь, — родитель снова тяжело вздохнул, — понимаю ведь, если тобой не заниматься — вырастет очередной всех ненавидящий человек, вот, на свой страх и риск принял решение, озвученное ранее. Только с тобой всё наладилось, как станция бомбанула, — прошипел папа, на мгновение закрывая свои красные, от усталости и водки, глаза, — разделив на «до» и «после» всё, что нажито. И я опять струсил… сбежал почти сразу вместе с тобой, ведь знаю, что бывает, когда человек допускает фатальную ошибку в системе. Опять позволил страху взять вверх надо мной, я же всю жизнь всего боюсь! Но ты меня не вини, Игорь, слышишь? У меня был мой сын, которому нужно расти и которому эту разруху, вызванную последствиями техногенной катастрофы, видеть не нужно! Я хочу вырастить тебя как полагается, — папа почти перешёл на крик, — хочу всё как у людей! Слышишь? Поэтому мы здесь, Игорь. Живём в чужой квартире, едим из чужих тарелок, смотрим чужой телевизор. Не вини меня, п-пожалуйста, я просто хотел как лучше…

***

      — Дядь Ген, у тебя был когда-нибудь самый ужасный день за всю свою жизнь? — монотонно проговорил я, смотря на растущие у подъезда васильки, создающие яркую и живописную картину. Их нежные голубые лепестки, словно маленькие звёздочки, украшают землю. Стебельки васильков тянутся вверх, стремясь к солнцу, которое дарит им свою ласку и тепло. Возле нашего подъезда васильки образуют пышный ковёр, который переливается разными оттенками голубого. Лёгкий вечерний ветерок играет с лепестками, заставляя их танцевать и кружиться. Папу в итоге я уложил спать, слава богу, обошлось без происшествий. Сам же вышел подышать свежим воздухом, дабы скинуть с себя этот печальный груз действительности, что упал на мои плечи совсем недавно. Спустя около получаса, когда на улице стало смеркаться, мои думы прервал дядюшка Гена, подошедший ко мне со стороны озера, Стефы с ним не было. А почему она должна была быть? Вместе этих «подружек» в последний раз я видал около трех недель назад. Или больше? Сколько воды утекло… в пустошь.       — Да-а-а, друг мой, у тебя действительно сегодня ужасный день, на тебе лица нет, — медленно и вдумчиво протянул Геннадий Петрович, скрещивая пальцы рук меж собой. Ладони были большими и грубыми, с глубокими морщинами и мозолями, вероятно, от тяжелой работы. Кожа загорелая и слегка потрескавшейся от долгих лет труда на свежем воздухе. Пальцы дедушки были длинными и узловатыми, с выступающими суставами. Они казались крепкими и надёжными, способными справиться с любой задачей, даже кажущейся на первый взгляд, невозможной.       — Ты чертовски наблюдателен, — проронил я, стараясь не смотреть на лицо старика.       — Ага, понятно. Ну, давай тогда так: что для тебя значит этот твой… ужасный день, м-м? Быть может, череда неприятных случайностей, преследующих твою душу или ужасное событие, потрясшее твоё, безусловно, ещё детское сознание?       — Нет, — тяжело вздохнул я, — когда последние три года ты думал, что ведёшь себя правильно, что за тобой нет никаких грехов, а на самом деле…       — А-а-а-а, вон ты про что, юноша, — заинтересованно проговорил старик, — всё бывает в первый раз. Такое непростое для тебя время настаёт, когда приходится принимать то, что принимать откровенно не хочется. И у меня такое было, и у тебя будет, — последовала пауза, — а я, друг мой сердечный, некоторые вещи понял, лишь пройдя через череду ужасных событий. Иногда лежу ночью перед сном и думаю: Господи, была б в моих старых грубых руках машина времени, всю свою жизнь бы изменил… — Геннадий Петрович тяжело вздохнул и посмотрел прямо в небо, словно ищя хоть малейший отклик свыше, затем на секунду зажмурился.       — Это был август 94-го года, — не раскрывая глаз, неспешно проронил старик, — дело шло в Югославии. Как сейчас помню… ранее утро двадцать пятого числа месяца. Суровый край, непростые времена, революция там шла, — дядь Гена снова замолчал, видимо воспоминания давались ему особенно тяжело. — Игорь, представь незасеянное поле ранним утром…       — Представил, дальше что? — сразу отозвался я.       — Так вот… с перелеском по правую сторону, поле было окутано лёгкой дымкой тумана, который медленно рассеивался под первыми лучами солнца, — дедушка постепенно открыл глаза. — Зелёная трава, влажная от росы, блестела в золотистом свете, создавая неповторимую атмосферу доброй сказки, герои которой были обречены.       — Дядь Ген, а что вы там делали?       — Не перебивай, тебе повезло, что я об этом вспомнил, попомни мои слова, — спокойно ответил он. — Перелесок, расположенный по правую сторону поля, был окружён стройными берёзками, которые своими густыми кронами защищали его от прямых солнечных лучей. Вдоль деревьев шла наша колонна… — рассказчик снова тяжело вздохнул. Его лицо отражало сожаление и отчаяние, а пальцы рук слегка потрясывались. Голос слегка подрагивал. Я насторожился. — На тонких ветвях берёзок иногда висели детские игрушки, непонятно кем здесь оставленные. Несмотря на дикость происходящего, они всё же добавляли нежности и воздушности этому дивному уголку природы. Вдалеке виднелся пылающий город, заражённый болезнью под названием «революция».       — Колонна состояла из четырёх танков, на неприступной броне которых гордо располагались флаги сопротивления, вместе с нашими. Мы медленно, насколько позволял ход тяжёлых машин, направлялись в небольшой пригород, чтобы объединиться с остальными повстанческими силами. Я, и с десяток другой ребят, над которыми, так уж вышло, взял шефство твой друг дядя Гена, сидели верхом на броне, — старик слегка улыбнулся, довольно сильно толкнув меня в правое плечо, тем самым почти спровоцировав падение на землю, благо цепкие руки успели ухватиться за конструкцию лавочки.       — Ну зачем толкаться то? — запричитал я, сдирая с ладоней предательски прилипшую краску. — А если бы упал?       — А ты слухай, да на ус мотай, коли жить в добре и здравии хочешь, — заявил Геннадий Петрович, казалось, не видящий ничего зазорного в своём поступке, чего нельзя было сказать про меня. — Проверку устойчивости прошёл, рядовой, теперь дальше слушай, — уже более серьёзно говорил он, — волею судьбы я оказался на броне второго танка, а мои товарищи с училища десантом поехали на первом. Так уж вышло, мой друг, — печально ухмыльнулся рассказчик, — быть может всё б иначе повернулось. Перед нашим выездом, я заобщался с одной очень симпатичной особой, она оказывала первую помощь раненным бойцам, приходилась медиком или его ассистентом, неважно. В общем неприлично задержался я, Игорь. Мои однокашники на первую машину погрузились, аа-а я по уставу не имел право к ним присоединиться, перебор бы выходил.       — Вон оно как у вас, военных, все происходит, — протянул я, скривив губы в неестественное положение.       — Всё верно, боец. Так у нас и происходит: каком к верху, — неспеша проговорил дядюшка Гена, снимая очки. — Знаешь, иногда возникает такое коллективное чувство блаженства и упокоения, когда перестаешь замечать всё, что тебя окружает. Бывало такое? Хотя, чего энто я, конечно бывало. И эта штука, как назло, приключилась с нами, никогда этого не забуду… — почти шёпотом говорил собеседник. — Резкая вспышка справа, глаза ослепил оранжевый всплеск — это были искры, — ровно и чётко, а главное громко заговорил отставной военный, казалось, пересказывая совсем недавние события, — раздался раздирающий скрежет металла, подпитывающийся звуком разъярённого танкового мотора. Я на мгновение закрыл уши: настолько пугающего и ужасного звука никогда в своей жизни ещё не слышал. Два брата-близнеца подхватили меня своими крепкими руками, иначе б на землю свалился… спасибо им большое, — кряхтел старик, вертя в руках очки, пристально рассматривая каждый их уголок.       — Прямо таки свалились бы на землю и никто кроме этих двух?       — Верно подметил, друг мой сердечный, если б не эти славные солдаты, родом с солнечной Молдавии, не балакал бы ты сейчас с дядей Геной, — цокнул рассказчик, складывая очки в специальный футлярчик.       — Мне прям интересно стало, что же там произошло такого? — заявил я, елозя по лавочке, пытаясь найти удобную для себя позу.       — Это хорошо, что интересно, значит ещё не всё потеряно, — протянул Геннадий Петрович, вглядываясь в цветочные посадки напротив, — Нашу колону атаковали диверсанты. Они дождались, пока мы доберёмся до лесо-посадок на танках, где их среди листвы будет сложно заметить, и ударили нам в бок. Головной танк с моими ребятами был атакован первым, — сказал дед. Переполненный эмоциями, он сидит неподвижно, не в силах больше произнести ни слова. Его руки слегка трясутся, выдавая внутреннее напряжение. Глаза широко раскрыты, а взгляд устремлён в одну точку. Лицо выражает смесь страха и волнения. Затем, словно по чьей-то команде, мужчина приобретает привычный мне дух, словно и не говорит ничего такого.       — В-в-в… в общем танк головной как спичка, вспыхнул сразу, а по моим сослуживцам автоматчики из засады ударили, за считанные секунды всех до единого положили, представляешь? Я так, глазами потупил, оклематься не сразу удалось, выстрелы заполонили остановившуюся колонну. Из объятых ярким пламенем люков первой машины, выскочил человек. Зрелище было, надо сказать, не для слабонервных: на его лице практически не было живого места, беспощадный огонь оставил бы ему клеймо, если б он выжил… весь окутанный пламенем, парень извивался и истошно кричал, выкрикивая до боли знакомое слово «мама», но никто ему не спешил помогать, ведь бой ещё не закончен. В конце концов, достав офицерский пистолет Макарова из широких чёрных штанин, танкист пустил себе пулю в висок, сопроводив это душераздирающим криком, слышимым, казалось, у самых стен города, — старик тяжело вздохнул, почесав кончик носа, отдалённо похожего на картошку, — половина моей группы погибла у этой проклятой лесополосы. Дальше мы не продвинулись — задача оказалось невыполненной, выжившие солдаты осматривали трупы врага, а я чуть поодаль своих друзей хоронил, представляешь Игорь? У всех пуля прямо в сердце. Вон как бывает в жизни. Всю службу вместе прошли, трудности преодолевали, добровольцами записались, вот только зачем мы это подписали… — протянул дядюшка Гена, всматриваясь в васильки, растущие напротив, — я обещал своим парням, что мы выживем. Выходит соврал…       — Ну эти ваши солдаты же стали почётными героями страны, правда? — с небольшой долей надежды сказал я, смотря на сидящего по правую сторону старика, — они победили?       — Эх, наивный какой ты, Игорь, — просмеялся отставной военный, — победа, слава, героизм, — тянул он, — у всех этих дурацких слов есть ужасающая разум цена. Никто не хочет хоть каплю поразмыслит о том, что происходит потом… когда до коли непревзойдённый враг побеждён.       — Дядь Ген, а если этого врага просто-напросто нет, тогда как поступать?       — Нет врага — не беда, — саркастически выговорил седовласый дедушка, — его нужно как можно скорее придумать, оболгать, заставить ненавидеть. И придумали, представляешь? Придумали и навязали, как безмозглым парнокопытным на пастбище. Тысячи смертей, поломанные судьбы, осиротевшие дети и потерявшие близких взрослые. Когда надуманный враг побеждён, никто не хочет задумываться о том, кем вернулись так называемые «победители». Я много таких видал, Игорь, — слегка дрожащим голосом говорил дедушка, — кто войною сломан… И главное, знаешь, — с горящими глазами встрепенулся он, — мне всю дорогу говорили: тащи со службы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость… представляешь? И самих судьба наказывала, а я целёхонький вернулся. Поступай по совести, Игорь, даже в таких, казалось, безжизненных местах, как война.       — Стараюсь, дядь Ген, стараюсь, — поникши проронил я.       — И самое страшное наступит тогда, когда замолкнут канонады пушек. Солдаты вернутся в родной дом, у двора которого до сих пор цветёт сирень, но он им кажется чужим. Ментально они ещё там, где рвутся судьбы миллионов… — медленно, чётко проговаривая каждую буковку, протянул дядюшка Гена.       — Пожалуйста, друг мой сердечный… — уже в который раз он тяжело вздохнул, — когда-нибудь, хоть на секундочку, хорошенько подумай, прежде чем безмозгло, почти напролом, идти туда, откуда чистыми не возвращаются, — последовала довольно-таки длинная пауза. — Тогда был самый ужасный день за всю мою жизнь, и я очень сомневаюсь, что твой день переплюнет мой.        Бесконтрольный поток мыслей завладел моим сознанием, словно бурный водопад, обрушившийся на меня с невероятной силой. Тут мысля, словно из неоткуда, появилась, затем другая, потом третья. И каждая была наполнена тем, что так не хочет испытывать человек: сожалением и грустью. Героям печальной сказки дядюшки Гены я ничем, к несчастью, помочь не мог. А хотел ли? Хороший вопрос, на который, пожалуй, ответа не последует никогда.       — Дядь Ген, — начал проговаривать я, спустя несколько минут молчания друг-друга. Считаю, оно было необходимым для каждого из нас. — А вот ты веришь, что нашего военного убили просто так? Нож всадили прямо в сердце, видимо целились именно туда. «Непонятно для кого и непонятно но для чего, я решил соврать. Это было неконтролируемое, самопроизвольное решение».              — Вот как, — протянул собеседник, — и кто же тебе такое сказал, что прямо в самое сердце?       — Следователь Искалов, он повстречался мне вон там, — я показал в сторону длинной дороги, соединяющий две части небольшого городка, — его звали также как и меня, а вот отчество постоянно путал.       — А-а-а, Искалов Игорь, знаю такого парня, два сапога пара… — язвительно высказался Геннадий Петрович, но я на это не обратил внимание.       — Ведь убитый мужчина — военный, так?       — Ну примем к сведению.       — И ты, дядь Ген, тоже ведь военный.       — Есть такая буква, безусловно, — проговаривал дедушка, доставая из маленького футлярчика очки.       — Ты же сожалеешь о том, что совершил, что ты был в горячих точках, правда ведь? Я не ошибаюсь? — говорил я, заглядывая прямо в глаза отставному солдату, надеясь на правдивость его слов.       — Н-ну, — вздохнул старик, отвлекаясь от своих очков, — неприятный эпизод моей биографии, здесь ты прав, сожалею об этом.       — А как ты думаешь, этот убитый тоже сожалел?       — Ты нас вдвоём в одну шеренгу не ставь, Игорь, — с нотками недовольства произнёс седовласый собеседник. — Мы хоть и наёмники, но разные до мозга и костей. Он — сумасшедший человек, прошедший множество конфликтов. А я — просто глупый паренёк, зашедший не в ту дверь и признавший это. Знаешь ли, приходилось общаться с этим психопатом, убийца и есть убийца. Солдат или мирный житель — ему плевать кого в унитазе мочить…       — А в прошлый раз ты очень сожалел его смерти, — ехидно сказал я, подмечая удивительную деталь.       — Знаешь, всё равно его жаль. Смерть она и есть смерть, назад человека ни за что не вернёт. У него жена была, мама под Львовом одна жила, как им теперь быть?       — А может это была месть? — выдвинул предположение я, заметно активизировавшись, — быть может он что-то неприятное сделал, за что его отыскали и убили!       — Ой, хватит уже, Игорь! — высказал дед Гена. — Одна смерть кругом с такими разговорами, прекрати.        Я перестал задавать подобного рода вопросы, не желая испытывать терпение моего мудрого и старого друга. Наши взгляды устремились вдаль, каждый погружён в свои мысли. На улице уже стемнело. Лёгкий ветерок играл с моими волосами, создавая ощущение свежести и обновления. Окружающий мир словно замер, оставляя нас наедине со своими мыслями и чувствами.       — И да… — выдернул меня из раздумий Геннадий Петрович, — в общем Стефа просила передать, что… — никак не мог сформулировать мысль дедушка, — вечером ты должен подойти к подъезду её дома и-и-и… она хотела куда-то с тобой пойти.       — А как я узнаю, где её дом и подъезд? — задал резонный вопрос я, смотря на своего смущённого собеседника.       — Ах да, там три дома — её самый крайний серый, схожий чем-то на наш. Подъезд первый, табличка над каждой дверью висит, не ошибёшься. По времени, она сказала, ориентируйся на восемь вечера. Странный ты конечно, темноволосый, с месяц уже общаетесь, а не знаешь где она живет.       — Ну извини, не доводилось спрашивать…       — Ох и молодёжь пошла, — усмехнулся мой поздне-часовый собеседник, — вот я в своё время… вообще! Понял?       — Конечно понял, как же тут не понять…       — Вот мотаю на ус, студент политехнического института, — последовала пауза, затем вздох, — а все-таки как тебе девка то? Хороша?       — Ну ты уже спрашивал… — засмущался я, теребя переносицу. — Да и вообще я ж отвечал уже.       — Ну что то вы уже это, — заметно громче сказал Геннадий Петрович. Нетерпеливый.       — Ну что то да.       — И что же?       — Г-гулять ходили, — без задней мысли стал перебирать я, загибая палец за пальцем, — мороженое ели, в музыкальном клубе музицировали, Стефа музыки меня учила. Она гитару свою показывала, знаешь сколько она стоит?!       — Понятно, — махнув рукой протянул седовласый. Очевидно не тех слов он ожидал от меня услышать. А каких тогда? Я же не телепат или экстрасенс, не ясновидящий в конце концов.       — И да… — напоследок протянул старик, протяжно так натягивая очки с серебристой оправой, — не заставляйте меня больше работать почтальоном, терпеть не могу носить весточки. Пользуйтесь телефоном, молодёжь!