4АМ в Таллинне

      — Эх, хороший был концерт, никогда такого не видела! — с улыбкой произнесла гордая блондинка, шедшая со мной рядом. — Мне особенно понравился конечный момент одной из песен, когда второй гитарист начинает играть еду заедающую мелодию, а затем музыка постепенно заканчивается.       В городе было около четырех часов утра… родное место окуталось мистической атмосферой, когда улицы города покрывались покрывалом тишины и туманом. Он спит, но его красота просыпается вместе с первыми лучами рассвета. Старый город Таллинн сегодня выглядит особенно волшебным, словно из сказки — старинные каменные здания, узкие извилистые улочки, утопающие в стремительно разрушающемся мраке, и красивейшие церкви, пестрящие своими цветными, и такими заворажительными куполами. Утренний туман придает каждому камню и дому загадочности и таинственности.       Аромат готовящегося хлеба из знаменитой городской пекарни пронизывают пустую пешеходную улицу. Совсем скоро работники предприятий, в спешке забегая в ту самую хлебную лавку, раскупят всё до последней булочки, и старому, но бойкому пекарю, работающему здесь всю свою жизнь, придётся снова заняться делом. Чайки истошно кричат вдали, а звуки городской жизни потихоньку пробуждаются ото сна: вот, в одном окошке резко включился свет, обнажающий полного мужчину, идущего, вероятно, на кухню. А вот старенький автомобильчик миловидного жёлтого цвета, который с трепетом протирает седой дедушка в серых брюках и пиджаке. Наверное куда-то собрался. Тишина пропитана ощущением величия и истории, которые овевают каждый уголок этого прекрасного города. Таллинн манит своей красотой и загадочностью, приглашая прогуляться по его улочкам и узнать все их тайны и загадки. В это утро город выглядит великолепно, словно пробуждается от долгого сна, чтобы встретить своих гостей своей неповторимой красотой и мистикой.       — Стефа, как его зовут, кстати? — продолжила говорить рядом идущая собеседница, тормоша моё левое плечо.       — Да не тормоши ты, — я нервно отодвинула руку подруги от себя, слегка при этом нахмурившись, — я засмотрелась, а ты Кометова, меня сбила.       — Да ладно тебе, Сандер, как всегда начинаешь ныть. Я же просто не могу устоять перед такой длинноногой красоткой, как ты.       — Käi persse, venelane — съязвила я и ещё сильнее сомкнула свои брови.       — Ого, какие мы националисты! Что то имеешь против таких, как я? — Александра Кометова застыла в недоумевающей гримасе.       — Mul pole midagi selliste lahedate sõbrannade vastu nagu sina. Kuid pole vaja mind torkida, kui ma mõtlesin… — практически всегда, когда Саша меня каким-либо образом обижала, я принципиально переходила на свой родной язык — Эстонский, ведь знала его если не идеально, то очень близко к этому. Таким образом выражала свой внутренний протест её необдуманным действиям. Она — чистой воды русская, переехавшая в Эстонию несколько лет назад со своей семьёй в поисках лучшей жизни. С пониманием разговорной речи у неё не возникало никаких трудностей, ведь эта девушка схватывала всё налету, а вот самой разговаривать… здесь появлялись, мягко говоря, неудобства.       — Может всё-таки разрушим наш с тобой языковой барьер, м-м-м? Я поняла, что совершила ошибку, взяв тебя за плечо, когда ты о чём-то там думала, — блондинка слегка улыбнулась, приглашая пойти дальше, оставив плохой настрой позади, на что я, чутка поколебавшись, согласилась.       — Ладно, разрешаю, — неуверенно проговорила я, вспоминая, как же зовут второго гитариста из группы, с которой мне довелось выступать сегодня ночью.       — Ну так как зовут того блондинчика с кремовой гитарой? Я только и делала, что наблюдала за ним, ну и за тобой, конечно… немного.       — Обожаю твою прямолинейность, Саш… — последовала небольшая пауза, — кажется, его зовут Эрик или как-то по другому.       — Ты не помнишь, как зовут твоего коллегу? — недоумевающе процедила подруга, оглядывая меня всю с ног до головы. — Come on, Стефа, вы же с ним на одной сцене выступали, как такое можно выбросить из головы?       — Ну Саш, — запричитала я, наигранно хмурясь, — мы с ним виделись два раза, на единственной репетиции за день до концерта и сегодня, в день концерта. Да даже если бы я с ним в одной постели лежала, то не запомнила б его имя.       — А чё, полежала бы? — Кометова заметно активизировалась, — докажи он классный, такой высокий, с прямой спиной, шикарными бровями… м-м-м, прям не могу!       — Ну нет! — открестилась я, жестами показывая своё призрение. — Он, конечно, правда красивый, с ровной спиной, как ты сказала… но не тянет, он страше меня на три года, а я помладше люблю.       — О, в тебе то я не сомневалась, Сандер. Всё у тебя должно быть младше, — подруга легонька пихнула меня в бок, заставив слегка улыбнуться.       — А тебе престарелые нравятся, всё закономерно. К тому же с младшими гораздо меньше проблем, для них ты — всё, а мне такое нравится.       — То есть с Эриком не переспала бы?       — Ну нет, Саш, конечно бы нет, он вообще мне не подходит, — последовала непродолжительная пауза. — Я бы взяла под своё надёжное крыло какого-нибудь кареглазого брюнета, мне будет двадцать, а ему… ну допустим, пятнадцать, в идеале, — мечтательно мурчала я, представляя свою идеальную жизнь с появлением такого человека.       — Эх Стефана, — вздохнула подруга, — всё у тебя как-то по мордовски что-ли…       — А что означает «по мордовски»? — не скрывая своего безмерного удивления спросила я, — это кошки такие неправильные или собаки?       — О боже мой! — чуть ли не на весь Таллинн расхохоталась Саша. Казалось, что сейчас все спящие люди в один миг проснулись и устремили свои взгляды на нас — двух дурочек, идущих по домам в четыре утра. — Никогда не говори такое в России, иначе тебя разорвут на части…       Время деньги — а потехе час, спустя ещё непродолжительное время мы, как в море корабли, разошлись. Саша пошла спать в общежитие, где она, вместе с ещё двумя девушками, проживала на время учёбы в университете. Проводив довольно измотанным взглядом её фигуру, ловко пролазавшую в едва приоткрытое окно первого этажа жилого корпуса, я поплелась через старую панельную застройку.       Раннее утро — это мое любимое время, когда город еще спит, но некоторые ранние пташки уже изволят приготавливаться к предстоящему рабочему дню. Холодный воздух приятно царапает кожу, а мимолётные птички издают приятную симфонию, призванную привлекать себе подобных. Фонари, один за другим, маячат мне дорогу, рассыпая свет по тихим улочкам. Где-то вдали уже слышится стук колёс первых трамвайных вагонов, сквозь звуки редких автомобилей. Ощущение покоя и спокойствия наполняет мое сердце, когда я бреду по улице, окруженной советскими панельными домами, каждый из которых имеет свою уникальную историю. Небо в это утро окрашено в темно-голубой цвет, словно предвещая приход нового солнечного дня. Я смотрю вверх, наблюдая за бесконечными облаками, которые плывут по небу, как вихри мечтаний и планов. Нет слов, чтобы описать красоту этого момента, когда я иду одна по улице, встречая новый день и новые возможности.       Раннее утро снова и снова пробуждает меня своим чарующим покоем. Я ощущаю, как прохладный воздух с новой силой ласкает мою кожу, а первые лучи солнца едва-едва проникают сквозь таинственный покров утреннего тумана. Прогуливаясь по тихой улице, я находя уютную лавочку возле безымянного панельного дома и решаю присесть на нее, чтобы насладиться моментом. Мгновение спокойствия обволакивает меня, руки медленно достают из кармана широких джинс пачку сигарет вместе с зажигалкой. Серебристое пламя мгновенно обжигает кончик сигареты, и я делаю глубокую затяжку, заставляя меня слегка вздрагивать от полученной дозы никотина. Дым расплывается в воздухе, образуя игривые узоры, которые танцуют перед моими глазами. Я закрываю глаза, погружаясь в мир своих мыслей и чувств.       — Хорошо… — медленно шепчут губы, выпуская из себя остатки противного, но такого манящего дыма. Сомнений не осталось, да они и не возникали, я — зависимая от этого медленно убивающего организм яда. Но мне это даже нравится.       Серый панельный фасад здания превращается в красочное полотно, отражающее утренние лучи солнца. Звуки природы начинают пробуждаться вокруг меня: пение птиц, шум листьев под легким ветерком, далекий звук машин. В этот момент я чувствую себя единой с городом, с этим тихим и уютным утренним миром.       — Да не наговаривай ты, всё будет хорошо! — послышался грубый мужской голос откуда-то сверху. — Они просто-напросто на это не пойдут. Представляешь, какие будут последствия?       — Стефан, я тебя уверяю… — следом заговорил другой, имеющий более благородный гонор. Кажется, голоса раздавались откуда-то сверху, вероятно с одного из балконов. Я притаилась, стараясь не издавать ни звука. Лишь изредка баловала себя длинными затяжками, как молотов дающих мне по голове. — Мы доигрались, meil kõigil on lõpp, kogu Eesti lõpp!       — Какой там игрались, Малевский, ещё ничего неизвестно, мы живём в такое время, где информации доверять нельзя, тем более из интернета!       — Да как же ты не понимаешь! — он буквально умолял обладателя грубого голоса поверить. — Война стучится в дверь, но ты отказываешься думать об этом.       — Это могут быть провокации, помнишь 2008 год? Толком то ничего и не было, так, популялись мальчики коровьим дерьмом и всё, понимаешь ли!       — Какой ты jobu Стефан, я тоже не верил, но факты! Информация из проверенных источников, говорю же, мой человек из госбезопасности два дня уже не спит, ждёт когда вражеские войска начнут наступление, нам осталось недолго, ещё немного и…       — Хуи, — твёрдо заявил обладатель грубого, такого привлекающего моё внимание, мужского голоса. — Брешит твой чекист, не верю я, вот и всё. В конечном итоге бомбой какой-нибудь умной пульнут и капут, понимаешь ли. Все эти мусорские рожи давно пора отправлять обратно, на Россию, а то засиделись здесь, понимаешь ли, чекисты хреновы.       — Ты правда думаешь, что сейчас всё будет решаться одной бомбой, пусть даже и мощной? — последовала непродолжительная немая сцена. — Ну уж не-е-ет Стефан, так не бывает!       Сигарета постепенно сгорает, а я наблюдаю, как ее пепел медленно падает к земле. Мгновение спокойствия и умиротворения, ещё недавно наполняющих мое сердце, сменяются тревожностью и недопониманием. Клянусь, эти бредни мужичков, что сверху, вызывали отнюдь не чувство юмора.       — Малевский, а ты как будто бы нет?       — Эти бомбы — всего-лишь устрашение для маленьких детишек, ждущих свою пьяную гулящую мамочку! — обладатель более звонкого голоса с пеной у рта уверял. — Никто не будет пускать по нам ЭТО! Всё куда прозаичнее… сначала нас попытаются взять быстро, как Гитлер в своё время, ожидая встретить минимальное сопротивление, а когда застрянут… — говорящий выдохнул, — расстреляют как ненужных подопытных крыс! Ненужная органика.       — Я всё-таки привык мыслить полее позитивно, хотя по моему виду так сказать сложно. Малевский, не думал, что ты утрируешь?       — И подожди ещё, дорогой Стефан, ещё не вечер, а только раннее утро. И по городам отработают, нас обязательно зацепят. Пройдет несколько дней, и живые будут завидовать мертвым! Вот увидишь, с часу на час начнётся бойня.       — Так мы в центре страны ж, пока дойдут и убежать успеем, — кажется тот, что отрицал всё, начинает прислушиваться к своему тихо истерящему другу.       — А мы с первых минут всё почувствуем на себе, не парься. И тебя вылечат и меня следом. В Таллинне все командные центры, лучшие умы, военные стратеги. В общем настоящие корифеи ведения войны, врагам невыгодно оставлять их живыми. А по нам попадёт, — иронично цокнул говорящий, — так это так, издержки. Эхо войны.       — А я всё-таки надеюсь на лучшее, Малевский, может не так всё будет у нас плохо, как ты говоришь.       — Надейся на лучшее, а сам не плошай. Индюк тоже думал, да бомбой прибило… и перестань называть меня по фамилии, я Герман! — следом голосов больше не следовало, лишь только неразборчивый бубнёж, но затем и он пропал.       В голове крутится множество мыслей, но самая неприятная из них — политика. Раздражение забирает все мои мысли, когда вспоминаю разговоры о политике, которые заполняют нашу повседневную жизнь.       «Политики. Грязные лжецы, которые так ловко вращают слова, чтобы убедить нас в своей правоте. Эти мрази обещают нам светлое будущее, но в итоге только воруют наши надежды и деньги. Конечно, твою мать. Наивно полагать, как же. Кажется, что для них нет границ между правдой и ложью — им важно только сохранить свою власть и престиж, какие же мерзкие существа. Каждому бы в кашу плюнула. Нет, сначала прикинусь милой и доброй, как это хорошо умею, а потом плюну!»       Я чувствую, внутри меня появляется печалящее разочарование. «Почему мы должны слушать этих людей, которые ничем не заслужили наше доверие? Почему наша страна, наш мир, наша жизнь подвергаются риску из-за их эгоистичных мотивов? Как же я устала от всей этой игры в политику, от этой постоянной борьбы за власть и влияние. Лучше б в песочницу поиграли, как дети! Хотя, там и сидят одни дети»        Мои мысли кружились вокруг темных перспектив и разочарования, пока вдруг меня не отвлекло что-то неземное. Передо мной, словно из ниоткуда, возникла живая чёрная кошка. Она остановилась, переглянулась со мной и пристально уставилась своими сверкающими глазами. Её взгляд был такой интенсивный, словно она хотела что-то сказать мне, передать некое послание на будущее.       — Боже мой, — прошептала я, глядя на эту «дурную примету». — Зачем ты здесь бегаешь, все ещё спят.       Я была как околдована этим моментом, словно время замедлилось, и весь мир сократился до нас двоих — меня и этой живой загадкой на четырех лапах. Её мягкая шерсть казалась такой приятной на вид, её ушки слегка дрожали, а хвостик колебался в воздухе. Этот неожиданный момент с кошкой отвлек меня от моих мыслей о политике. В течение нескольких мгновений я забыла обо всем, кроме этой загадочной кошки, стоящей передо мной. И вот, кошка наконец-таки резко повернула голову и убежала за угол дома, прекратив смерять меня своим таинственным взглядом, вызывающим лишь страх.       «Господи, ещё эта кошка проклятая. Дерьмо, чёрные кошки никогда ни к чему хорошему не приводят. В прошлый раз из-за неё я поссорилась с Сашей. Ну почему же всё так? Как же хочется мечтать о мире, где каждый человек будет оценен не по своему политическому и денежному статусу, а по своим действиям и убеждениям. Когда правда станет самой главной ценностью, а ложь и убийство — самым страшным преступлением? Видимо никогда…»       Я взглянула на неприметный балкон следующего панельного дома. В его маленьких окошках горел свет. «Наверное, папа встал в туалет, — подумала я, доставая вторую сигарету из ярко красной пачки, — или мама не спит, меня дожидается. В таком случае лучше ещё посидеть на улице, часов до пяти утра, тогда она точно уснёт. Но предупреждала же: буду поздно, меня не ждать, а ложиться».       Закурила. Возникло некое приятное ощущение, как будто кто-то очень аккуратный постукивал пальцем по моему виску. Этот легкий удар заставил меня прикрыть глаза и вдохнуть еще раз, чувствуя, как теплый дым заполняет мои легкие. Я почувствовала прилив энергии и легкое кипение в голове, словно искры веселья начали играть в моем мозгу. Я улыбнулась и продолжила наслаждаться этим моментом в полной мере. «Хорошо, что додумалась не подходить у своему подъезду. Не хочу, чтобы мама знала про мою глупую привычку. Она до сих пор отчитывает меня за грызение ногтей в десять лет, а за сигареты даже слушать не станет, сразу выгонит из дома».       Тишина. Небо над головой словно холст, украшенный бриллиантовой синевой и едва видными звездочками, мерцающими в танце ранне-утреннего вихря. Городская тишина наполнена прекрасной мелодией — щебетом соловья, далеким шорохом крыльев ночных птиц, стуком копыт лошадей из ипподрома неподалеку. Интересно, как долго может продолжаться эта идиллия?       Этот день с самого своего начала был запрограммирован на ошибку, так неудобно выскакивающую в самый неожиданный момент на экране персонального компьютера. Внезапно, совершенно тихо и едва уловимо, вокруг стал слышаться странный природы гул, напоминающий звук неправильно работающего мотора или летающего вдалеке самолёта. Я невольно напряглась, будучи уверена, что мои уши меня обманывают. Но этот гул становился все сильнее с каждой секундой, проникая в каждый уголок моего сознания, разрушая благородную утреннюю тишину, не давая в полной мере ею насладиться. Он словно пронзал воздух, заставляя мое сердце биться быстрее, чем обычно.       — Что это? — тихо произнесла я, вставая с лавочки в полный рост и направляя свой строгий взгляд к небу, будто пытаясь найти там ответы на свои вопросы. Бычок быстро выпал из пальцев правой руки, но мне не было до этого дела.       Вокруг раздался непонятный свист, словно пронзительный зов из другого мира, вызывающий у меня болезненное раздражение: «Почему он такой громкий? Что здесь происходит?».       С каждой секундой этот свист становился всё сильнее и сильнее. Он проникал в каждую клеточку моего тела, заставляя сердце бешено колотиться. Казалось, что все жители близлежа́йщих многоэтажных домов проснулись от такого резкого возникшего противного свиста. Тревога охватила меня с такой силой, что я почувствовала, будто невидимые руки держали меня в своих крепких объятиях, не позволяя оторваться от этого свиста. С каждой секундой становилось все труднее сдерживать страх, который охватывал меня. Я чувствовала, что этот гул несет в себе нечто нехорошее, некий дурной знак, который может изменить всю нашу привычную жизнь.       «Этот страшный свист, черная кошка, странные парни на балконе, может… всё-таки началась война?» — от этой мысли становилось нехорошо. — «Нет, я не могу, это всё неправда. Сейчас двадцать первый век, кому нужны бессмысленные жертвы. Нет, я уже схожу с ума» — я медленно стала массировать свои глаза, дабы постараться избавиться от всего этого дерьма. Сон как рукой сняло.       Но внезапно, словно подкрадываясь незаметно, этот неприятный звук резко прекратился, сменившись абсолютной тишиной. Я замерла, слегка приоткрыв глаза, исполнявшиеся зловещим предчувствием. Сердце моё начало стучать сильнее, чем когда-либо, словно пыталось выбиться из груди, чтобы убежать от этого ужасающего и необъяснимого чувства. Непонимание и страх обволакивали меня, словно плотная пелена, не давая мне, представить только, даже дышать нормально. Воздух стал пропитываться тревогой, приправленной ароматами страха и беспокойства. Они напоминали мне о том, что в один момент всё могло измениться непоправимо.       — Что здесь происходит? — почти шёпотом проговорила я, молниеносно стреляя взглядом то туда, то сюда. Я отчаянно искала ответы как внутри себя, так и вокруг, но лишь находила только пустоту и волнение. — Даже птицы перестали петь…       И вот, в тишине, которая вдруг овладела пространством, раздался невероятно оглушающий взрыв, оставив во мне только подавленное удивление и испуг. Я мигом упала на землю, ушибив об старый рельефный асфальт свои коленки, но обращать на это внимание в моей ситуации было бы непростительно глупо. Сердце стучало так сильно, что его звук заглушал все остальные. Через мгновение ещё один оглушающий взрыв раздался где-то рядом со мной. Теперь я поняла — началось то, о чём совсем недавно пытался уведомить тот сумасшедший.       Мои руки начали дрожать, словно от удара током. Я ощутила, как волнующий трепет прошёл по всему моему телу. Не способные удержать что-либо пальцы стали дрожать так сильно, словно до этого по ним каждый день били кувалдой. Я попыталась сжать их в кулаки, но это было бесполезно — они продолжали судорожно трястись.       — Мама… — только и смогла тихо высказать я, находясь в этом проклятом омуте, казавшимся ещё недавно мне райским местечком.              Следом, как гром средь ясного неба, совершенно не отставая от других, раздался ещё один взрыв. Он был непохожий на все остальные, которые я слышала до. Этот взрыв был ярким, сокрушительным, как бы это не звучало, неописуемо красивым в отражении окон квартир. Такой ярко багряный, сочетающий в себе множество красок. Но самое главное: он был совсем рядом, так близко, что я почувствовала ударную волну, проникающую в мои кости и эхом раздающийся в них. Я сжалась в комок, словно пепел в руке сжигаемой бумаги. Мое тело напряглось, силой схватившись за эту несчастную землю. Сомнений не оставалось: прольётся множество крови. Я закрыла глаза, постаралась взять глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но даже с закрытыми очами я ощущала, как мои руки продолжали трястись, словно старая, такая облезлая и умертвляющая, стиральная машинка.       Моё сердце замерло, когда я своими глазами увидела, как следующий снаряд взорвался совсем рядом со мной. Он медленно дрейфовал сквозь воздух, как пленник смертельной угрозы. Я могла видеть каждую искру, каждое пламя, ощущать этот чудовищный визг, издаваемый им. Страх охватил меня целиком, я не могла двигаться, словно оцепенелый суслик, смотрящий на ядерный взрыв. Снаряд угодил в недалеко стоящий многоэтажный дом. Всё сдвинулось с места, земля под ногами начала содрогаться от случившегося.       Свет взрыва осветил всё вокруг яркой ослепляющей вспышкой, и я увидела, как облака дыма и пыли начали подниматься ввысь, словно демоны, призванные вершить правосудие. Стены дома быстро разрушались, огромные куски строительного камня и панелей, вперемешку со стеклом, летели во все стороны, рассыпаясь на мелкие-мелкие осколки, погребая под собой множество ни в чём неповинных жизней.       Окна соседних зданий, включая и то, около которого я находилась, разбились под давлением ужасающей силы. Миллионы осколков стекла вихрем столкнулись и сотворили ломающую слух симфонию. Некоторые окна, не в силах выдержать давления взрыва, распахнулись, словно двери в мир тьмы и ка­тастрофы. Из некоторых повыпадали горшки с цветами, из некоторых повыпадали чайники с кастрюлями. Мой взгляд застыл на этом ужасе, и я чувствовала, как безмолвно молюсь за всех тех, кто оказался внутри. Осколки стекла упали на землю. Это был апокалипсис, который рождался на моих глазах. Возникало понимание, что жизнь никогда не станет такой, какой была. Я не чувствовала надежду ни на лучшее будущее, ни на чистое небо над головой. На это было просто-напросто глупо полагать.       Под пеленой утренних взрывов, беспощадно пронзающих тишину, вдруг раздался пронзительный детский крик. Эхо его словно отбрасывалось стенами, многократно усиливая моё беспокойство и даже вызывая раздражение. Ребенок кричал так громко, что, можно сказать, почти перебивал взрывы. Он ознаменовывал своим поведением весь тот кошмар, творящийся сейчас вокруг нас.       — Тебе что, жить надоело? — рявкнул молодой парень, появившийся непойми откуда. На вид ему было что-то около пятнадцати лет. Он был довольно худой, светловолосый и очень напуганный. — Ты что, дура что-ли?       — Нормально общайся, понял? — прокричала я, отрывая намертво прилипшие руки от ушей. К этому моменту компанию пополнил второй паренёк, являющийся точной копией первого, вплоть до формы носа. Вероятно, родной брат или двоюродный, тогда на эти размышления не было времени.       — Так, стоп! — судорожно сказал новоприбывший. — Не ругаться, не сейчас. П-п-послушай, ты н-не видела такого темненького па-цана, нет?       — Откуда, ты в своём уме? Я видела только асфальт и ничего, — довольно агрессивно отвечала я, не в силах тягаться с нахлынувшими ужасными впечатлениями.       — Сука! — громко выругнулся первый подросток, твёрдо, наверно от осознания своего бессилия, сжимая ткань тёмных штанов. — А почему в подъезд не пойдешь, тебе жить надоело?       — Ключи не подходят, я не с этого дома, — в ответ на мою реплику, светловолосый мальчишка молниеносно домчался до домофона, открыл его с помощью ключа и подставил под дверь какой-то обломок со стены или камень, не давая закрыться ей.       — Дима, мать твою, дима! — начал кричать тот, что открыл дверь. — Ты где, сукин сын? Выходи, пока тихо.       — Да не ори ты, бесполезно… он, наверное, опять забился куда-нибудь в угол и ждёт, пока пройдет паничка, — осадил его второй парень, являющийся, как я поняла, более психически устойчивым. — Вот, б-блин горелый! Когда всё началось, мы шли по дороге, а-а-а в… в один момент он куда-то пропал и сложно сейчас сказать… — блондин сделал паузу, — кажется он сюда побежал, здесь у него жила бабушка. М-может видела его, а? Правда. Такой низкий, горбатится, с тёмными волосами, Димой зовут.       — Нам срочно нужно его найти, пока опять не началось, — добавил другой мальчишка.       — Мальчики, я правда не видела вашего друга, — попыталась спокойно проговорить я, стараясь не повышать голос, получалось на троечку. — Н-ну, там где-нибудь посмотрите, — рука указала на большую старую площадку, частично усеянную небольшими деревьями, именуемыми декоративными, и кустами. Она находилась в окружении серых многоэтажных домов, подвергшимся бомбёжке. — Быть может, он спрятался там.       — Точно! — загорелся первый паренёк, тот, что более эмоциональнее. — Она правильно говорит, наверняка Димка где-то в трубе на площадке спрятался. Пошли! — аккуратно, в полуприсяде, эта команда из двух очень смелых подростков, направилась к очередному месту поиска, намереваясь найти своего пропавшего друга, а я же попятилась ко входу в подъезд, не смыкая с них глазу. Вот только у жизни были на этот счёт совсем другие планы, идущие вразрез.       «Лишь бы этих маленьких не зацепило бы» — пронеслось у меня в голове, глядя как почти уже в полный рост подростки идут на помощь своему товарищу, рискуя собственными жизнями. «И зачем я им сказала, что этот их пропавший друг может быть там? Я же толком ничего не видела. Получается, если они погибнут, то виноватой окажусь…»       Затем по всему двору раздался ужасный свист, заставивший сердце уже в который раз остановиться. И спустя пару едва уловимых мгновений наш двор разразили оглушительные и устрашающие взрывы, ложащиеся, казалось возле соседнего подъезда: уж настолько звук приближающейся смерти был рядом. Снова мои руки начали бесконтрольно трястись, будто обмороженные. Глаза быстро забегали по обстреливаемому двору в ожидании скорейшей гибели. Перед тем, как скрыться от всего этого дерьма в подъезде, я увидела тех самых двух подростков. Они оказались в безнадёжном положении: тут и там раздавались гулкие, пронзающие насквозь слух, взрывы, вероятно их обеих слегка контузило, так как оба держались за уши. А я стояла здесь, почти в безопасности, немая свидетельница всего этого ужаса, не в силах пошевелиться или помочь.       И вдруг, в мгновение ока, мир рухнул. Настороженное гундение озарило двор. Было уже слишком поздно… Шальной снаряд, видимо не самый мощный из всех, разорвался всего в паре метров от этих бедных мальчиков, попавших не в то время и не в то место. Яркий свет слегка ослепил меня, благо от потери зрения на несколько секунд, меня спасла вовремя подставленная собственная ладонь. Земля содрогнулась под воздействием взрывчатой силы. Одного из подростков, как куклу в руках судьбы, отбросило в сторону на пару метров, облака пыли скрыли его под своим кровом. А другой полностью принял удар на себя, так как находился ближе к разорвавшемуся ужасу. Светловолосого мальчика на моих глазах разорвало на части, кровавые брызги были заметны даже под поднявшимся столбом пыли. Нога оторвалась так хлёстко, что мне начал мерещиться этот угнетающий хруст, с которым она покинула юношеское тело. Даже если бы врачи нашли способ пришить её обратно, то держу пальцы, ничего бы не вышло. Казалось, осколки повредили её так, что уже без надобно. Рука и, вероятно, часть головы, точно нельзя сказать, оторвались следом, разбрызгивая багряную сучащуюся кровь вокруг куста, куда угодили. Видимо артерию задели. Я застыла в неподвижном ужасе, отказываясь верить в увиденное. Кровавое зрелище, разворачивающееся прямо перед моими глазами, было настолько впечатлительным, что навсегда отпечаталось у меня в памяти, без права на забывание.       Я слышу свои собственные крики, заполненные всеми нотками ужаса и отчаяния. Слезы текут рекой по моим щекам, никак не собираясь останавливаться. Сердце сжимается от бездействия и печали — за то, что произошло с этим молодым парнем, за то, что могло произойти со мной. Теперь я понимала всю беспринципность, беспонтовость и беспощадность войны, всю жестокость случайности и бессмысленность насилия. Я скрылась за подъездной дверью и застыла, медленно сползая вниз по стене. Слёзы куда-то пропали, остались только внутренняя дрожь и безумный страх. Что творилось тогда внутри меня — очень сложно себе представить. ***       Тяжёлая металлическая дверь с протяжных скрипом медленно отворилась. Казалось, это длилось более, чем вечность. Тяжело вздохнув, спустя два часа пережидания проходящего на улице ужаса, я наконец-таки могла выйти на свежий воздух и узреть то, во что превратился наш уютный двор, с детской площадкой, декоративными ёлочками вдоль каменных тропинок, новыми лавочками. Внутри меня не было никакой озлобленности, чувства мести и справедливости, моя душа ничего не чувствовала, я была опустошённой. Навстречу мне вышел молодой человек интеллигентной наружности, вид его оставлял желать лучшего: вся куртка грязная, светлые штаны испачканы, а на голове происходило нечто странное, будто он её и не мыл никогда.       — Здесь есть люди? — обеспокоенно проговорил он, судорожно обстукивая каждый карман. — А, нашёл, всё в порядке.       — Одна я, остальные по квартирам сидят, — хрипло, почти безэмоционально проговорила я, выходя на улицу.       — Сама как? Живая вообще, не зацепило?       — Н-ну… — ненадолго задумалась я, — не думаю, вроде бы нет.       — Да уж, досталось вашему двору, — мужчина интеллигентного вида огляделся, остановившись на побитой красной машине.       — Скажите… а так по всему городу? Может, вы знаете… какие-то районы пострадали не так уж чтобы?       — Не так уж чтобы… — тяжело усмехнулся моментный собеседник, — это война, дочка, трупы и разруха повсюду. Так заведено, никто не будет делать поблажки…       — А, да? Н-ну, л-ладно, я поняла вас, я-я пойду, наверное, ч-чего стоять то, — робко ответила я, стараясь не поднимать на него голову, но увы, вышло плохо.       — Скоро ты всё увидишь, — он на секунду замолк, смотря на меня леденящим кровь взглядом, — на что люди способны… — спустя пару мгновений, длившихся вечность, мы наконец отпряли друг от друга. Я кивнула мужчине, сделав вид, что с ним было приятно разговаривать, и направилась по двору, осматривая масштаб разрушений.       Картина предстала совсем не радужная: избитые осколками ракет и снарядов фасады высоких панельных домов, припаркованные вдоль подъездов автомобили, напичканные разбитыми стеклами, и будто специально, воткнутыми в их двери осколками. Под ногами трескались мелкие, размером с пол мизинчика, частички выбитых стекол, каждые из которых, при нахождении на них, шептали свою историю ужаса. Но могло бы быть и хуже, например, как в Сталинграде. В небе эхом раздавались возгласы сирен спасательных служб. Их печальный напев напоминал мне, да и думаю всем остальным, о страхе и опасности, что окутала наш город. Всюду слышались возгласы шокированных соседей, напоминая каждому проходящему мимо человеку о страшной цене содеянного. Я медленно шла по дорожке, то и дело шаркая подошвой, поднимаясь к своему дому.       Сердце билось в унисон с ритмом суеты, пронзающей утренний воздух. Разруха и хаос окутали улицы, заставили мир вокруг казаться каким-то чужим и нереальным, будто находишься в какой-то очень странной компьютерной игре, где всё вокруг заточено на убийство. Шаг за шагом, я приближалась к своей родной многоэтажке, точнее к тому, что от неё осталось. Взгляд стойко не хотел отрываться от бугристого дворового асфальта, как будто знал, что ничего хорошего от увиденного не будет. В моменте, я всё прекрасно стала осознавать: кто ещё с нами, а кого уже забрали на тот свет. Слёзы постепенно стали сочиться из глаз, не в силах сдерживаться. Я взглянула… остатки обрушившегося подъезда высились как молчаливые свидетели ужасов кровавого четверга. Неповторимый запах гари и пепла застилал сознание, делая дыхание всё более тяжелым и затрудненным. Беспомощность и отчаяние заставляли меня снова дрожать, как бездомную собаку, выброшенную беспечными хозяевами на глухой переулок. Подойдя ближе и почти приступив к исследованию руин, которые когда-то были частью моей, в общем то беззаботной, жизни, я вдруг остановилась. В этот момент казалось, что моего прошлого нет, что часть меня утеряна вместе с развалинами, в которых прошло бесчисленное количество незабываемых моментов. Сердце рикошетировало от смешанных чувств ужаса и горечи.       Каждая обломанная панель здания, на которую падал мой очернённый взгляд, являлась мучительным напоминанием о беспощадности войны. Я не могла поверить, что место, где когда-то царили радость и уют, теперь превратилось в степень пепельных развалин. Воспоминания о теплых семейных ужинах и веселых праздниках, где мама и папа весело общались, делились друг с другом самым сокровенным — любовью, бесконечно всплывали в моем разбитом сознании, вызывая тоски. Руины, которые разбросались вокруг, словно раны на теле моей родины, напоминали о бессмысленности войны и бесчеловечности тех, кто проливает кровь невинных. Моя душа заполнилась сожалением вперемешку с горем, утратив часть себя вместе с этими разрушенными стенами, за крепкими фасадами которых когда-то стояли мои родители, которых уже не было в живых. Это был настоящий ад, каким его описывают, настоящее пекло перед глазами.       С трудом держась на ногах, я коленками упала перед руинами. Внутренне я кричала ни сколько от боли падения на обломки, сколько от внутренней потери, которую я не смогу принять никогда. Трясущиеся измазанные руки прижалась к лицу, желая заглушить крики моей души, но даже сквозь пальцы слезы бесконечно струились, пронзая меня насквозь. Я рыдала безудержно, не щадя себя, словно это было единственное правильное решение. Тогда я поняла, что сошла с ума. ***       — И тогда она поняла, что сошла с ума, — печальный старческий голос разнёсся эхом по пустому ночному двору, — и тогда её мир пришёл в негодность.       — Знаешь, пройдёт ещё масса времени, Игорь… — дядюшка Гена продолжал рассказывать. — Прежде чем она окрепнет, закалится как сталь, огрубеет, но никогда Стефа не забудет то утро, забравшее у неё из рук всё, что она так трепетно долгие годы несла.       Я продолжал молчать, не решаясь проронить ни единого слова.       — В этом и безумность, в этом и кроется весь ужас. Понимаешь меня? — дедушка тяжело вздохнул, опуская свои до безумия красивые голубые глаза к цветам, что росли возле дома. — Она никак не может смириться с тем, что здесь у нас участники той войны — герои, проливающие свою чистую, как белизна, кровь в борьбе добра и зла. Их любят, их жалуют, их почитают. Каждый раз, когда она видела ветеранов тех полей сражений, её охватывал неимоверный страх вперемешку с гневом и лютой жаждой мести. Они забрали у неё всё, чем она долгие годы так дорожила, а она — забрала у них частичку общей души, маленького деревянного солдатика, не сумевшего найти себе применение в мирной жизни. И я её понимаю, и принимаю.       — Это натурально безумие, дядь Ген. Я не думал, что там всё так… вот так, — в ответ на это он лишь тяжело усмехнулся.       — Я знал её отца… — продолжил говорить собеседник. — Хорошим человеком был, часто приезжал сюда, вместе со Стефой и женой. Мы на рыбалку ходили. Интеллигент, профессор Таллиннского института международных отношений, мудрый мужик, — Геннадий Петрович качнул головой, будто внутренне соглашаясь со своими словами, — был мудрым… — последовала довольно продолжительная пауза. — Вот ты и узнал, юный друг мой, на что люди способны…