Сказка?

      «Я никогда не думал, что начну вести какое-то подобие дневника, всегда считал эту затею дурацкой, словно искать смысл в классической музыке, написанной ещё до эпохи индустриализации так называемыми «композиторами» с большой буквы, которые меня уж никак не восхищают. Но пообщавшись с некоторыми довольно «интересными» и привлекательными людьми, я очень быстро понял, что дальше вывозить происходящее мой организм не в состоянии, поэтому принял решение регламентировать на бумаге всё окружающее. Получается пока через пень колоду. В правой руке лежит синяя ручка, которой бог знает сколько лет, а левая придерживает кончики серо-голубого переплета дневника. Первые слова. Морально легче пока не стало, думаю, стоит подождать несколько дней. Но ладно, уж больно быстро и безболезненно хочу достигнуть результата, а так, к огромнейшему сожалению, не бывает»       — Боже-боже мой, неужели это случилось, и я наконец-таки решился? — вдумчиво проговорил я, аккуратным движением руки поправляя очки. Они были новые, что называется никого до меня не видали. Несколько лет, два или три года, точно уже не вспомнить, я ходил как слепой на базаре: постоянно вглядывался, задавал неуместные уточняющие вопросы. Была беда. В общем от этого приобретения только плюсы.       — Что ты там говоришь, Игорь? — донёсся голос из соседней комнаты. Он был таким родным, успокаивающим, дающим надежду на хороший расклад событий.       — Да так, — выкрикнул я, — открыл кое-чего, — говорил уже менее интенсивнее. Широкая улыбка прорисовалась на моем лице практически мгновенно, я вспомнил то время, когда писал эти строчки. Суровое, непростое, но такое беззаботное, лёгкое, что аж танцевать от удовольствия хотелось. Например, хип-хоп.       — 3-е июня 2020-го года, — медленно, букву за буквой, проговаривали губы. Разум не верил в происходящее. Каждый раз, открывая дневник, дабы сделать новую запись, я страшно боялся возвращаться туда, откуда начинались корни. Именно с той, казалось бы, довольно незамысловатой записульки подростка Игоря, брала свои истоки история с записями мыслей в дневник. — Поверить только, как… как руки повернулись на такое.       Читаю дальше: «Ну что же, начнём экскурсию. Зовут меня Игорь — я будущий переселенец, беженец, гастарбайтер, мигрант или эмигрант… Лет мне пятнадцать, родился я в городе, который никто не знает и не любит, в котором нет ничего интересного и цепляющего, в котором отсутствует перспектива стать богатым, известным, успешным. Где из выдающихся архитектурных сооружений только мэрия, да площадь возле неё. Остальные постройки лишь вежливый синоним слова «хлам». Город обиженных, город одиноких, город грехов. Думаю, вы (читатели) уже поняли, какие чувства я испытываю к этой точке на карте нашей страны. Негативные, если что. Ну ладно уж, слишком много слов написал о нем, хватит с него. Моя родина, с прописной буквы, оказалась в непростой и крайне неприятной ситуации. Авария на градообразующем предприятии: что может быть хуже?!»       — Боже мой, сколько лет, — шептал я, вчитываясь буквально в каждое своё слово. Подлинность написанного ставилась под большой знак вопроса.       Ещё около 20-ти минут мой скрученный силуэт сидел и вчитывался в собственные записи, дотированными разными, можно сказать, эпохами. Многое успело поменяться, многое осталось как есть, не в силах поддаться изменениям. Я какое-то время посидел, потупил над писаниной Ивана Грозного. Взял рядом лежащую шариковую ручку с чёрными чернилами в руку.       — Последняя запись датирована 23-м августа 2024-го, год уж с лишним пройти изволил, — говорил я еле слышно. Не хватало, чтобы пришедшая Стефа сбила меня с мысли. Всё-таки такой ответственный момент наступил.       «Привет. Это я. Снова здесь и снова не знаю почему. С момента последней моей записи в этом удивительном дневнике прошёл год. Точнее год и два месяца. Сегодня 25-е октября 2025 года. Даже не знаю что и написать… раньше как-то лилось без остановок, часами из-за стола зубами вырывали, а сейчас пусто. Не сказать, что мало событий, просто как немой: слово отсутствует. С чего бы начать, ну хотя б с того, что мы вместе со Стефой переехали к ней. На её историческую родину. Решение было непростым, можно сказать, ломовым. Она год меня уговаривала, всячески обрабатывала, пыталась донести свою точку зрения. Мы ссорились, ругались, кричали. Она оказалась не из робкого десятка. Что и показало время: мы в Таллине — центре этой удивительной Балтийской страны.       Я безумно боялся того, что меня просто-напросто не примут, откажут и заставят повернуть вспять. Всё-таки тут такое происходило, представлять страшно, до ужаса страшно. С уверенностью можно сказать: народ никого и ничего не забыл. Он всё ещё помнит эти ужасные события, с которых вот-вот миновало 6 лет. Это не просто память — это живая, дышащая рана, которая ноет при каждом упоминании, при каждом звуке салюта, при каждом кадре хроники, коими завален интернет с головы до ног. Люди не говорят об этом громко, но это видно в их глазах. Каждый проходящий мимо нёс на себе крест потерь, страха, сожаления. И затаившейся где-то глубоко внутри злобы, обиды, ненависти. Они никогда не забудут своё недавнее прошлое, даже под дулом пушки. Были мы близки — дороги, стали мы теперь — вороги. Что же ты творишь, ВОЙНА?       На крайних улицах города Таллина ещё стоят многоэтажные дома, снизу до верху изрешечённые пулями, снарядами, как немые свидетели тех чёрных дней. Дети играют рядом в войнушку понарошку, а взрослые проходят мимо, опустив головы, страшно боясь встретиться взглядом с призраками прошлого. На площадях — памятники и мемориалы, к которым несут цветы не только в праздничные, но и в обычные дни. Потому что это не просто история. Теперь это часть их самих, их культурный код. Часть, которую нельзя вырвать, нельзя позабыть. Каждый год, когда наступает всеми известная дата, связанная с войной, города затихают. Люди выходят на улицы с портретами тех, кто уже никогда не вернется. Их лица — молодые, такие улыбающиеся, полные надежд — смотрят на нас, напоминая, что цена мира, была непомерно высокой. И народ помнит. Помнит, потому что забыть — значит предать.       Но на мою участь обошлось, не без помощи моей любимой, конечно же. Я удачно закрепился на этом участке земли. Нашёл работу, зарабатываю по местным меркам вполне, надо сказать, неплохие деньги. Понятное дело, расти есть куда, техникум режиссёрской работы не мог дать полноценного понимания профессии, но костяк он взял на себя. Порой знания, полученные в застенках этого чудного учебного заведения имени Фёдора Бондарчука, давали мне колоссальные результаты при работе.       Стефана, частенько напоминающая мне грациозную, такую утончённую, и очень умную чёрную кошку, без дела тоже не сидела. Музыкальное образование давало ей шикарную возможность реализовывать себя и других, зарабатывая при этом потрясающие деньги. Надо сказать, у нас с ней получился неплохой союз. Хотя ясновидящие, если их так можно называть, предрешали скорейшее расставание. Но на злобу врагам — у нас все-таки всё получилось. Самое главное, что понял, в отношениях — это проявлять терпимость. Терпимость к личности, мыслям и желаниям. Без этого ничего не получится, уж поверьте. Она заменила мне маму, а я… смог заменить ей семью.       Псков, куда мы переехали из Заречного, оказался довольно симпатичным провинциальным городком. Такое тихое, спокойное местечко, где ковали своё счастье двое влюбленных до безумия людей. Через ссоры, непонимания и скандалы. Через тернии, как говорится, к звездам. Но кто сказал, что будет легко? Папа, безусловно, помогал на первых шагах, его сложно было остановить от вливания умопомрачающих денежных средств в регион, под названием «Я». С ним, кстати, всё хорошо. Он нашёл женщину, с которой снова смог поверить в любовь. Работают вместе, живут тоже. Там же, на городе у озера. Горя, наверное, не знают. Детей, говорит, планировать пока рано или поздно, я до конца так и не разобрался. Сорок с лишним им обоим уже, как-никак. Цепкие лапы алкогольной зависимости отпустили отца, не решаясь забирать его полностью в свою грязную паутину лжи. Моего бесконечно любимого дядюшку Гены судьба тоже не оставила в стороне. После нашего уезда из города Заречного, мы не раз приезжали навещать этого задорного, но одновременно с этим, серьезного старика. Усатый весельчак, словно 4-х летний ребенок, радовался каждому нашему визиту, чуть-ли не прыгая до потолка. Скоро ровно год, как его душа покинула этот мир. Инсульт. Ему было ровно 70-лет.       Убийство, вскоре после нашего отъезда, замяли. Вероятно из-за отсутствия внятных доказательств. Стефа хорошо постаралась, чтобы замести все следы. Молодец. Прокуратуре Псковской области в конце-концов надоело водить вилами по воде, подымая город и окрестности на дыбы. Следователь Искалов вскоре ушел со службы, смириться с проигрышем этому человеку было очень сложно. Рискну предположить, что невозможно. Народ поговаривал, дознаватель через некоторое время по чёрному запил, а потом, неожиданно для всех, уехал. Больше Искалова никто не видел. Найти убийцу ему было не суждено, город Заречный навсегда унёс это в историю».

***

      — А ты когда-нибудь бывал на mälestusmärk?— едва коснувшись моего плеча, проговорила темноволосая девушка. Тон её голоса приобрёл обеспокоенные краски.       — Нет, — как-то потерянно протянул я, с большим интересом наблюдая за безымянным дедушкой, что возился с маленькой рыбацкой лодкой у берега залива. Думаю, у него всё должно получиться.       — Igor, jänku, äkki lähme sellesse kohta? See pole kaugel, vaid peaaegu kilomeeter?       — Стеш, я не понимаю… — искренне улыбнулся я, чувствуя себя немного виноватым перед своей возлюбленной. — Давай по моему, так понятнее.       — Боже, Игорь, — совершенно по доброму негодовала эстонка, — мы живём здесь уже целый год. Неужели так сложно выучить язык? — Стефана сильнее прижалась к моей широкой фигуре. Всё-таки не зря мы купили это длинное тёмно-серое пальто. Оно делает меня визуально больше и сильнее. Вон, даже на тени заметно.       — Да с тобой выучишь, блин! — тихо вырвалось у меня. — Teil on kas oma või minu viis. Uudishimulik lits — сильный русский акцент слышался, казалось, у самих ворот Петрограда. Где в своё лихое время Екатерина Великая смела спать с разными, не похожими друг на друга, мужчинами, но это уже совсем другая история.       — Ну вот, — замурчкала эта чёрная эстонская киска, с умопомрачительно стройными ногами. Иногда возникало впечатление, что именно за них я когда-то, когда трава была зеленее, а солнце ярче, и полюбил её. — Можешь же, когда захочешь. И даже пошлые комплименты выучил, какой умный русский мужчина.       — Да, я такой, — проговорил я, внутренне соглашавшись со словами этой обворожительной эстонки. Возникла небольшая пауза.       — Пошли, тут недалеко, ты должен это увидеть, — после этого Сандер отвела от меня взгляд. Вид у неё снова стал какой-то не очень. Поникший что-ли. «Искусство менять темы разговора как перчатки у неё не занимать»       Я старался не обращать особого внимание на это. У Стефы часто такое бывало, особенно в осенний период, когда листья опадают, представляя деревья совершенно голыми перед людьми.       Уже стемнело. Штиль. Мы идём по каменной набережной, и её рука, такая тонкая и чуть дрожащая, лежит на моём локте. Она как всегда выбрала строгую повседневность: идёт в своём любимом чёрном пальто, длинном, достающим почти до самой-самой земли. Стешины тёмные волосы слегка касаются моего плеча, когда она поворачивает голову. Но сегодня что-то не так. Я чувствую её волнение. Оно передаётся мне через лёгкое дрожание её пальцев, через то, как она иногда задерживает дыхание, будто боится сказать нечто. Наверняка эта чертовка снова что-то задумала, снова куда-то меня тащит, дабы поделиться своим, собственным. А я, знаете, и ни капельки не против.       Под ногами — старые-старые камни, отполированные тысячами, если не миллионами, шагами. Они помнят столько непохожих друг на дружку историй, столько людей, которые шли здесь до нас — современников. И вот теперь мы здесь, вдвоём со своим человеком, в этом, не побоюсь этого слова, прекрасном столичном городе, где прошлое и настоящее переплетаются так тесно, что иногда воображается, будто стрелки часов на главной площади старого города позволили остановиться. Таллин дышит историей, и я чувствую её в каждом камне, в каждом отблеске фонариков на водной глади Балтики.       Вдалеке, за чёрной гладью моря, виднеются игривые голубоватого оттенка огоньки. Это корабль, большой, медленно движущийся по воде. Он кажется таким далёким, почти нереальным, как будто это и не настоящее судно, а призрак. Его огни порочно мерцают, отражаясь в воде, и я не могу оторвать взгляд. По ребячьим годам, мне так и не удалось видеть своими глазами огромные, по три футбольных поля, корабли. Всё-таки море далеко, океан тем более, откуда им в Поволжье взяться? А здесь другое дело: большой портовый город, как Одесса или Новороссийск, как Сочи или Севастополь.       Оба продолжаем идти. Я чую, как пальцы девушки сжимают мою руку. Стефа молчит, но её молчание говорит больше, чем слово. Мы знаем, что этот вечер — как тот большой-большой корабль вдалеке. Он плывёт куда-то, унося нас с собой в далёкие-далёкие пучины. Как в Комарово, где на недельку. И я не знаю, куда мы приплывём, но сейчас, это совершенно неважно.       — Вот, почти пришли, — прошептала Стефана, указывая на довольно больших размеров монумент. Он был серым и угловатым, чем то схожим на памятники, посвященные победе 45-го года. Здесь их тоже было предостаточно. Мне потребовалось лишь несколько секунд, чтобы догадаться, где я и зачем именно.       — Что это, Стеф? Зачем мы здесь? — с волнением процедил я, оглядываясь по сторонам: от оживлённой набережной мы ушли не так далеко, людей вокруг нас практически не было. Точнее только мы вдвоем у этого памятника и околачивались.       — Я-я-я… подумала, ч-что тебе тоже нужно здесь побывать, Игорь, — отвечала возлюбленная, пряча взгляд от моего. Думает ругать буду? Но за что? За какие-такие заслуги? — Вообще, — всё никак не могла собраться с мыслями она, — мне подругу надо проверить, она здесь лежит.       — Ты точно хочешь именно сейчас это делать? — понимающе проговорил я, как бы стараясь огородить девушку от нежелательных всплесков эмоций, которые со ста процентной вероятностью произойдут.       — Ну для меня это правда очень важно, навестить её, — последовал такой тяжелый многозначительный вздох. — Мы с ней сильно дружили. Ты никуда не уйдешь, постоишь, подождёшь, ладно? — Стеша взглянула на меня слезливыми глазами, в них смела отражаться скорбь и боль. Отказать был не в праве, да не сильно то и хотелось. Я медленно кивнул ей, в знак согласия и смирения, затем подождал, пока она подойдет к монолитной плите с именами. Выдохнул, решил тоже подойти, встал за спину девушки. Смотрю.       В горле комок. Каменные плиты, имена, даты… Каждая буква будто специально врезается в меня. Я смотрю на эти строки, фамилии, большинство из которых совершенно русские, и пытаюсь представить их лица. Кем они были? Что чувствовали в последние минуты жизни? Иванов, Овчинников, Звягинцев, Захаров, Жданов. Мне становится страшно — не просто от мысли о смерти, а от осознания, что всё это было взаправду, на самом деле. Люди, настоящие люди, с мечтами, надеждами, семьями… Они погибли, нету их больше. Стефа, конечно постаралась, сейчас я не могу отделаться от мысли, что их смерти — это наша вина. Наши решения. Мы — кузнецы этого всего добра.       Я не могу улыбаться. Чего уж там, не могу даже говорить. Внутри только тяжесть, как будто кто-то грудь бетоном залил. Внутри думается о том, как легко мы забываем о прошлом, как быстро оправдываем себя. Но здесь, перед этим несчастным памятником, который по-хорошему и появиться не должен был, оправданий нет. Только смерть и сожаление. Огромное, всепоглощающее сожаление. О том, что мы натворили. О том, что мы не смогли остановить. О том, что мы до сих пор не научились быть лучше.       — Прости, — шепчет девушка, вжавшись рукой в камень, — прости, что не смогла уберечь, — уже более громче говорит Стефа. Её голос, кажется, вот-вот сорвётся от внутреннего давления и волнения.       Я отвернулся от всего-этого, не в силах продолжать. Просто-напросто не мог выносить окружающей обстановки. Думаю, что любой нормальный человек поступил бы как я, а лучше б ушёл без оглядки. Стефана молчала, но молчание это было громче любых слов. Она едва развернулась в мою сторону. Я бросил на неё взгляд и увидел, как её губы дрожат, а когда-то выразительные глаза наполняются слезами. Она не сразу плакала, нет, что вы. Сначала это было тихое хныканье, едва-едва слышимое, но от этого ещё более пронзительное. Плечи девушки, скрытые под чёрным длинным пальто, начали трястись, а сама она будто стала медленно оседать, как будто земля под ногами начала расходиться. Лицо Стеши, такое обычно светлое и улыбчивое, теперь было искажено болью, слёзы текли по щекам, оставляя мокрые следы за собой.       — Прости меня… — только и успела выплеснуть брюнетка, всхныкивая и всхлипывая.       Я не стал думал и гадать над её чувствами, словно в кроссворде каком-нибудь. Просто подхватил, прижал к себе, как родную кровинку. Она не сопротивлялась, не отталкивала. Наоборот, вжалась в меня так сильно, как будто пыталась спрятаться от всего мира, от этой боли, от этих отнюдь не радостных воспоминаний. Её тоненькие руки сжали моё плотное длинное пальто, а лицо уткнулось в грудь. Стефа плакала. Не просто плакала, а рыдала, как будто всё, что она держала в себе, вдруг сумасшедшим потоком вырвалось наружу. Я чувствовал, как её тело сотрясается от каждого вздоха, как её слёзы пропитывают мою одежду. Редкие прохожие смотрели на нас с неким сожалением, скрываемым внутренним переживанием. Внутренний голос говорил: они всё прекрасно понимали. Я не знал, что сказать, поэтому просто держал её. Крепко. Надеясь, что хоть так смогу забрать часть её боли. Да и разве нужно ли было говорить что-то? Тогда, у этого монолитного монумента, я понял, что некоторые раны не заживают. Они просто остаются с нами, и нам приходиться учиться с ними жить.       — Прости нас, Стефа, — убаюкивающе шептал я, сам кое-как сдерживая неожиданный наплыв эмоций. Не хватало ещё и моих слёз. — Чего-ж мы наделали…

***

                                                      От автора произведения       Здравствуйте, дорогие юные друзья. Вот и подошёл тот момент, когда чтение можно считать завершённым. Это первая моя серьезная работа, в которой я продумывал множество ходов, множество деталей, правильность написания тех или иных мыслей. Было сложно, иногда не очень то и понятно, но трудности, слава богу, остались далеко-далеко позади. «Город у озера» очень личное для меня произведение, были такие периоды моей жизни, когда я этим рассказом жил. Шёл в институт и думал, а как же должен поступить главный герой в тех или иных возникших ситуациях. А что будут думать на этот счёт те немногочисленные читатели? Как отреагирует публика? Были и такие времена затишья, когда писать откровенно говоря не хотелось. Когда даже словечко простое написать становилось невыполнимой задачей. Но мою всегда двигало чувство незавершенности, незаконченности идеи, которую во чтобы то ни стало нужно реализовать. И реализовал.       Рассказ я придумал под впечатлением от очень неприятных событий, происходящих в мире. Наверняка распинаться как индюк не стоит, всем понятно о чём идёт речь. 2022-й год стал, безусловно, одним из самых худших и неожиданных. А 2023-й стал его смелым подражателем, ведь лучше не становилось. Сложно с этим поспорить. Летом, примерно в начале июля, я под впечатлением от фильма или песни, выдумал такого своего героя, отражающего внутреннее моё состояние. Это была молодая девушка, которой совсем недавно стукнуло 18-ть лет. Она живёт беззаботной жизнью, наслаждаясь последними днями перед взрослой жизнью. Как вдруг начинается война: её дом разбивают, а родители погибают в нём. Всё нажитое таким тяжким трудом становится равным нулю. Бесценок. Ужасная ситуация, что уж говорить, а ещё ужаснее то, что таких вот «моих героев» полным полно. Стефана реальная. Она вполне похожа на тех, кто с ужасом на глазах убегал с приграничных территорий от смерти. Главного героя — Игоря, выдумать не составило практически никакого труда. Это вылитый я, за редким, разумеется, исключением. Он говорит, мыслит, ходит и выглядит также как и я. Да даже зовут меня также, как и его, Игорь. Мотив Стефы, других второстепенных и не очень героев, место происходящих событий и главный смысл произведения додумывались уже потом, при написании третьей или второй главы. Общее время написания заняло у меня, со всеми перерывами, чуть больше года. Даже как-то не верится, что вот уже совсем-совсем скоро плашка «в процессе» сменится на «завершено». Хочу выразить благодарность всем тем, кто помогал мне в переосмыслении написанного, в поисках многочисленных ошибок. Оля из Львова, спасибо тебе за работу и терпение, низкий поклон, да каравай русский. Белоглазов Кирилл, мой дорогой друг, искренняя благодарность за уделенное время прочтения, за добрые слова и поддержку. Бабушка Наташа, спасибо за подаренное тобой вдохновение, за темы, которые ты невольно заставила поднять в этом рассказе. Хоть тебя уже давно и нет, но дело твоё, писательское, будь уверена, живёт во мне.       Каждый, кому я давал прочитать этот рассказ, понимает его по своему. В голове у чтецов рождаются мысли, порой, не совпадающие друг с другом, а иногда даже и противоречащие. Для меня «Город у озера» является хорошим, не побоюсь этого слова, антивоенным произведением. Хотя самому себе звания не выдают и не хвалят, но я, пожалуй, разочек позволю нарушить эту заповедь. Рассказ показывает, что "эхо войны" никогда, в полной мере, не забывается, что оно как коршун: появляется в самых неожиданных и отдалённых местах нашей необъятной России, а затем также неожиданно и уходит. Война всегда возвращается туда, откуда пришла. И цена этому безгранична. Это исключительно моё видение. А что, прочитав этот рассказ, поняли Вы?