Дурак

      Что может быть лучше, чем чувство выполненного долга перед человечеством? Может быть, плотный обед после изнурительной тренировки? А может, кружечка охлажденного разливного пива перед продуктивными во всех смыслах выходными? Нет — скажу уверенно и четко. Чувство выполненного долга — это когда ты целый час стоял у плиты, готовя своему папе его самое любимое блюдо, которое он по достоинству сумеет оценить после тяжелой рабочей недели.       Руки немного дрожат от усталости, но в то же время внутри чувствуется какая-то приятная, знаете ли, легкость. Старая Советская сковородка в моих руках — горячая, тяжелая, словно наполненная не только едой, но и всем временем, что я провел здесь, у плиты. Различные ароматы свободно витают в воздухе, словно садовые собачки без поводков, смешиваясь в единый насыщенный коктейль. Чувствуется, как запах чеснока, поджаренного лука и специй окутывает меня, будто теплый плед холодным осенним вечером, навевая воспоминания о давно ушедших временах.       Я осторожно, насколько это вообще возможно сделать, ставлю сковородку на соседнюю конфорку кухонной плиты. Металл тихо звякает о её поверхность, и этот звук кажется таким… важным. Таким завершающим. Как точка в конце длинного и содержательного предложения. Ноги отступают на шаг, затем вытираю руки о полотенце, висящее почти у самого пола, на ручке шкафа. На сковородке — золотистая корочка, местами подрумяненная, местами чуть темнее. Все это выглядит так аппетитно, что я не могу не улыбнуться. Результативно. Я чувствую, как по лбу стекает капля пота — плита, конечно, без дела не сидела: нагрела кухню, как баню. Но это все лирика.       — Сегодня 29-е число, папе, должно быть, дали зарплату. Вот он и задерживается, — я немного нервничал. Отец непривычно задерживается, стрелки часов уже несколько раз сменили цифры циферблата, а его по прежнему не было дома. Должно быть, занят. Вот только чем? Сегодня вечером планировался серьезный разговор. Возможно, самый серьезный в моей жизни. А его все нет и нет.       Легким движением руки я открываю небольшое квадратное окошко, дабы качественно разбавить всю эту нагроможденную палитру ароматов. Вот он — этот воздух. Такой свежий, прохладный, не холодный. Он пахнет чем-то неуловимым, неразборчивым, но приятным. Травой, которая уже остыла за день, едва уловимым ароматом цветов с соседского балкона, может быть, даже землей после легкого дождя, которого, кажется, сегодня и не было. Но он есть — этот запах, точно говорю. Он обволакивает, как мягкое одеяло, и ты вдыхаешь его полной грудью, чувствуя, как он разряжает тебя.       Я взглянул на него. Небо… Оно такое, что словами не передать. Как будто кто-то взял акварель и размазал по холсту все оттенки розового, оранжевого и сиреневого. Облака — такие легкие, воздушные, словно вата, подкрашенная в золото. Они плывут медленно, никуда не спеша, будто знают, что у них впереди множество дорог, целая вечность. А вот выше, там, где солнце уже почти скрылось, небо становится глубоким, насыщенным синим. Нет, однозначно, природа Псковской области гораздо красивее, неописуемее, чем у нас, на родине, в Поволжье. Спорить об этом бессмысленно.       Где-то вдалеке слышно, как дети смеются. Их голоса доносятся, будто сквозь воду, такие приглушенные, но такие живые. Когда-то и я был как они, теперь уже, обстановка значительно изменилась. Все ушло без права на возвращение. Входная дверь нашей квартиры аккуратно открылась, затем, с легким скрипом закрылась. У прихожей послышались аккуратные, можно сказать даже неуверенные, шаги. Как всегда кричать на всю Питерскую со словами «кто пришел» не хотелось. Да и сдавалось мне, что там не совсем тот, кого ожидаешь. «Это точно не папа, — пронеслось вихрем у меня в голове, — он так не разувается, его слышишь, его чувствуешь».       — Привет, — абсолютно спокойно, что называется, по домашнему, проговорил я, оглядывая женщину с шелковистыми золотисто-медными волосами. Желанная гостья из прошлого.       — Здравствуй, хозяин, — улыбчиво заявила она, проходя дальше в кухню.       — Да ладно тебе, — рука вцепилась в подоконник, — какой же я хозяин. Здесь у меня роль исключительно осведомителя.       — А ты хоть слово то такое знаешь? — в комнате повисла непродолжительная пауза. «А осведомитель это кто вообще такой? Оповещающий или заведующий? Или, быть может, вообще кричащий о ком-либо».       — Ну как же… — на миг завис я, прокручивая все возможные варианты, — конечно знаю. Что ж я буду не зная говорить все подряд? В общем заведующий я в этом доме. Хозяин еще на работе.       — Папка не пил больше? — серьезнее начала говорить мама. Нас разделяло каких-то жалких полтора метра, но сближаться мы, увы, не спешили.       — Да вроде нет.       — А если без «вроде» и без «может быть»?       — Если так, без всего вот этого, то… — тянул я, опуская голову, — не должен. Он слово давал, купеческое.       — Ну время покажет, — недоверчиво сказала в прямом смысле нереальная собеседница. — А то он слово дал, слово забрал. Тебе не привыкать, Игорь. Помнишь его обещание по поводу нового телефона?       — Что-то ты уж слишком недоверчивая к папе.       — Зато ты доверчивый, — точно подметила матушка, усмехнувшись, — а я нет. Противоположности притягиваются. А про телефон — чистая правда. Обещал пол года назад, по зиме, купить к новому году новый телефон. Купил? Нет конечно, — она тяжело выдохнула. — Обещал бросить выпивать? Да, говорил, перед днем рождением твоим. А по итогу имеем ложь и только ложь.       — Может быть ты и права, мам, — я поджался к подоконнику, прикусывая губу. — Вот только люблю его я, понимаешь? Каким бы он не был: косым или кривым, иногда не держащим слово, специально обманывающим. Люблю и все тут.       — Ну, этого никто не запрещает, — она развела руками и отвернулась, как бы невзначай осматривая кухонные шкафчики. А что их осматривать, собственно говоря. Какой толк и профит? Предметы интерьера как предметы интерьера. Зайди в любую кухню обычной русской домохозяйки и увидишь примерно похожую картину. Понятно дело, существуют исключения, в лице богатых хозяек, жён, например, высокопоставленных чиновников или иных государственных служащих. Но это ничего не значащая капля в море, таких неприлично мало.       «А может она возразить не может ничего, вот и не говорит. Боится рассориться со мной? Да нет, это невозможно, ей этого не нужно, а я этого не позволю. Чтобы она не говорила в мой адрес. Мама же, частичка меня, пусть и немного в странном обличии».       — О чем задумался? — мама наконец-таки закончила рассматривать кухонные столы и тумбочки. За окном послышались радостные возгласы проходящих мимо детей, заставивших меня обернуться. Видимо, с озера возвращались, купались на том берегу. А не рано ли? У нас в это время только вода едва-едва прогревалась, становилась более-менее теплой. Но плавать мы начинали как по отметке, каждый год 1-го июля. Маме же я отвечать не сильно спешил.       — Да так, как всегда, — моя рука ненадолго отцепилась от подоконника, — о своём, насущном.       — О ней, я права? — точно попала в цель мама. Она как всегда права, на все 100 с лишим процентов. Я спокойно кивнул, матушка продолжила. — И что же?       — Да вот… — длинный вздох, — все никак не пойму: как же это так… — повисла тонкая пауза, — она убила человека, подставила другого.       — А ты Игорь не путай: убитый и человек — понятия абсолютно разные и ничем не связанные.       — Что же он там такого сделал, мам, что она его так?       — А там это где? — возникало ощущение, что ответ на этот глупый вопрос она знает.       — На ее малой родине, где же еще? — руки инстинктивно развелись в стороны, словно две половинки моста в одном известном культурном городе.       — Тебя надо спросить.       — А-а-а…. А я почем знаю? Стефа не говорила, отмалчивается, не хочет рассказывать.       — Ну и правильно, что не хочет, — ровно говорила матушка, сунув руки в карманы, — это ее дело, у каждого свои секреты. Военный на свою смерть работал, только это знать и нужно.       — Со мной же могла поделиться! Я же не безразличный ей человек, ведь так?       — Да так оно так, — маменька заострила взгляд на мне, — вот только как-то у вас быстро все простирается. Слишком быстро.       — Почему ты так решила? К чему это вообще сейчас? — в моей интонации читалось легкое недопонимание.       — Потому что ты так решил, — из этих слов было мало что понятно, — и не более того. Всего то.       — Ну не неси отборный бред, мам. Я ничего не решал…       — Как знаешь, — бросила собеседница, — значит ничего не решал.       — Вот я тебя не понимаю, мам, честное пионерское, — стоящая возле стола посмотрела на меня более внимательнее. — Какими-то фразами говоришь, заумными, запудренными. Я же мужчина, — голос стал более нежнее, — а мы точность любим, но никак не намеки, — последовало молчание со стороны родителя. Я, было, ждал чего-то, хоть слова маленького, но напрасно. Тишина и улыбка.       — Вот ты сказала… — потерянно тянул я, в который раз оглядывая силуэт родного человека, — что Грозный на свою смерть заработал, а на какую участь заработал я?       — Придёт время, все станет известно. Все карты сами раскроются перед тобой. Пока люби ту, с которой и на край света поедешь, коли решите. Или я, — ехидно тянула матушка, — ошибаюсь?       — Не ошибаешься, — последовал тяжелый вздох, — я правда не понимаю. Люблю, но не понимаю ее. Она так добра ко мне, так обаятельна. Когда Стефа смотрит на меня, внутри, на миг, появляется ощущение полета, космической невесомости, такой неописуемой легкости. Я ощущал это лишь единожды, с тобой, понимаешь? — в ответ мама понимающе улыбнулась, будто гордясь своим положением, — она так напоминает мне тебя… ее руки точь в точь как твои: нежные, ласковые, уверенные. Голос… г-голос почти такой же, правда. Я не вру! Его хочется слушать вечность, целую-целую вечность. Его вечно не хватает, как кислорода в открытом космосе.       — А чего же ты не понимаешь, Игорь?       — Я-я… никак н-не могу понять одного, — я ненадолго замолк, собираясь с мыслями, — а можно ли построить счастье на крови? Вырастет ли тот дом, чистый для любви?       — Любимый, — бархатно начала говорить мама, подойдя ко мне и обвивая мои плечи своими тонкими любящими руками, — ты должен сам принять решение, не маленький. Я уже не могу тебе вечно подсказывать, куда ступать, а куда нет.       — А что я должен думать? — искренне удивился я, воспринимая слова матери, как нежелание участвовать в жизни.       — Думай так, как считаешь нужным, — матушка пыталась сохранить спокойный тон разговора.       — Я не знаю, что и думать, мам. Честно. Я не знаю, смогу ли с ней жить долго и счастливо. А если она меня решит… того.       — Не говори глупостей, Игорь! Перестань строить из себя глупое дитя, все ты сможешь, — мои руки слегка оттолкнули родителя.       — Я не могу! — громко проговорил я, пребывая в легком смятении.       — Можешь, — властно и нагло заявил родитель, явно не восторгаясь моим жестом. Я ее поджег.       — С чего ты взяла? Неужели хоть раз повод давал? Неужели был претендент?       — А ты хочешь сказать нет? — нетерпеливо говорила мама.       — Нет, — жестко отрезал я, — что случилось? Ты всегда помогала советом, когда приходила. Не так часто, как хотелось бы, но всё же, — потихоньку слова становились все громче и громче, а тон более напористее, злее, — что же сейчас случилось? Я жду твоего слова.       — Ты уже не маленький, учись принимать решения самостоятельно.       — Я не могу, как же ты не понимаешь! Мне сложно, невероятно сложно.       — Если ты вечно таким вот образом будешь себя хоронить — ничего не добьешься!       — Разве так сложно помочь? Разве это как-то мешает мне, моему развитию личности? Всегда помогала мне ты! — казалось, если в тот момент замерить температуру между нашими телами, то термометры просто-напросто сошли бы с ума. — Ты и только ты! А теперь хочешь лишить всего этого?       — Да какой же ты дурак! — яростно выплеснула мать, в момент превратив меня в камень. — Ты до сих пор не понял? Нету никакой «меня», нету от слова совсем!       — Ч-что? — тихо проронил я, чувствуя, как усиленно вздымается грудь. Эти слова были ударом в самое сердце.       — Меня нет, Игорь, очнись! — мама перешла на шепот. «Всю ее напористость как рукой смыло, удивительно»       — Я галлюцинация, просто-напросто образ, выдумка, как в старой сказке.       — Какой еще… с-старой сказке? Что все это значит?       — А то и значит, — мрачно тянула мать, — призрака мамы не существует. Никакой «меня» в твоей системе координат нет. У тебя с детства было два таланта: непонятно откуда взявшееся обаяние и фантазия, — в кухне осела пауза. — Так вот последнее, по жизни, очень тебе помогало. Ты недооцениваешь, но это так. Когда тебе становилось невыносимо тяжко, например при переезде в этот замечательный город у озера, — паясничала мать, — перед тобой являлась я. Успокаивала, давала надежду, возвращала к жизни, можно сказать, реанимировала тебя, словно больного. Душевно больного. Почему до переезда из Поволжья ты не пошел к врачу?       — Потому что это бред, — попытался огрызнуться я.       — Бред говоришь? — мама застыла в слегка безумной улыбке. — Говоришь все это к худшему? Посмотри на себя! — воскликнула она. — Ты разговариваешь сам с собой и до сих пор не можешь понять эту простую истину! Нету никакой «меня», нету никакой «мамы», она давно лежит в земле и кормит своим гнилым мясом червей, удобряя землю. Есть Ты, ты и только ты, никого другого.       — Я н-не понимаю… К-к-как такое вообще возможно.       — Ну ты и вправду дурак! — воскликнула матушка, скептично обрамляя мое худое юношеское тело. — Меня нет! Призрака нет! Духа никакого нет! Все ощущения, связанные с потерянным родителем, ты себе всего-навсего выдумал, как ребёнок в детском саду. Не было никаких встреч… мы не гуляли с тобой до школы, где ты познакомился со знойной девчонкой Верой. Мы не встречались на заправке, по пути из Поволжья. Я не приходила к тебе в квартиру тогда, совсем-совсем недавно. Все, что ты хотел слышать, ты слышал от меня. Занимательная математика, не правда ли? — мама широко улыбнулась. — Нет никакого материнского экспертного мнения, я ни грамма не думала над ответами: все мои слова — это все твои мысли. Пускай тайные, запретные, отторгающиеся самим сознанием, но твои.       В комнате повисла тишина. Свет, исходящий из кепок уличных фонарей, бесцеремонно пробивался через наше кухонное окошко, становясь таким резким и болезненным, словно укол. Я медленно прошел от края подоконника до стула, мирно стоящего возле такого же старого стола. Сел. Внутри все сжималось, сгибалось. Я ощущал себя поехавшим странником, бродившим множество лет по пустыне, в поисках того, не зная чего. В голове кружат мысли, накрывающие меня будто океанская штормовая волна. Почему? Как? За что? Все предположения разбиваются о крупинки прошлого, словно о острые-острые камни.       — Нету никакого чуда, — с легкими нотками тоски говорило это «нечто», плод моего разбушевавшегося подросткового воображения. — Ты не особенный, к которому сам бог снизошел, послав призрак умершей матери для утешения блуждающей души. Да, понимаю, чувствовать свою уникальность ты до безумия любишь, но пора и честь знать, господин товарищ барин. Просто сказочник, Игорь: не больше не меньше. Ты дурак.       Я сижу. Просто сижу, стараясь лишний раз особо не выделяться среди всего этого симпатичного кухонного интерьера. Голова роится от бесконтрольного перебора всех возможных вариантов и мыслей. Какая-то она непривычно тяжелая, будто в нее налили свинца. Руки сами собой сжимаются в кулаки, потом, спустя непродолжительный период, разжимаются. Я смотрю на ладони, рыская по поверхности в поисках, понятных только мне, ответов. Но там ничего. Только линии, которые я никогда не понимал.       — А я сам виноват, — огрубевшим голосом проговорил я, смотря в одну точку, которая находилась примерно… где-то. — Надо было папу послушать, вот дуралей. Я подслушивал разговор, — на лице приступила улыбка, отражающая далеко не радость, — слышишь? Я подслушал разговор. У него друг из больницы был, он предупреждал его, что с сыном могут произойти необратимые вещи. Он, тогда, — я замолчал, прикусывая нижнюю губу и вспоминая хронологию давно ушедших лет, — сказал, этому другу, что предложит мне пройти курс у психо… кого-то. Не соврал, подошёл как-то вечером, вот только я отказался… дурак.       Секунда следует за секундой и с каждым ударом настенных часов я понимаю, что это моя новая реальность, в которой придётся существовать. К сожалению, я стал жертвой своего собственного обмана. Проделок до ужаса, теперь уже без украсок, больного сознания. Ну как мог допустить такое? У меня хорошо развито чувство собственного сознания и осознания. Я никакой не сумасшедший, не биполярщик, извращенец, прости господи. Мысли — ясные, как июльский прогноз погоды. Речь — ну лучше только у телеведущих, тут тоже без вариантов. Может, дело не в этом? Так в чем же? Внутренне я чувствую, как рушится вся моя система координат, связанная с таинственными видениями загадочной фигуры. Она как большая стопка карт, сложенная аккурат в башенку, падает и разбиваются. Но должен признаться, это не самое худшее, что могло произойти.

***

      Дверная ручка с небольшим треском хрустнула — с той подъездной стороны её кто-то сильно дёрнул. Она не поддалась, ещё бы: замок закрыт. Благо, у пытавшегося зайти были собственные ключи. Если он тот, за кого себя выдает, зайти внутрь квартиры не составит практически никакого труда.       — Сын, я дома, — раздалось из прихожей. Интонация была благосклонной: ни поникшей ни злобной. Значит на работе всё получилось, предок, должно быть, в хорошем расположении духа. Это намного лучше, ведь впереди волнительный разговор. Как бы только аккуратно начать, как бы прикормить его.       — Привет! — попытался задорно ответить я. Получилось на редкость паршиво. Ещё бы, ситуация, произошедшая час назад на кухне всё никак не вылазила из головы, а вы не представляете, как хотелось забыть весь этот… получается монолог. «Я сумасшедший, дорогие слушатели радио Моимысли.Fm, смело задавайте свои вопросы, принимаю любые: от предпочтений в еде до предпочтений в постели».       Раздевшись и помыв руки, папа вошёл в комнату: он был очень радостный, улыбка не слезала с его морщинистого лица. Быть может, у него действительно произошло что-то праздничное, о чем пока не догадываюсь я. Мы поздоровались.       — Как вкусно пахнет, — внимательный отец прикрыл глаза, пытаясь на запах определить блюдо. — Должно быть ты приготовил мою любимую жареную картошку с замечательной корочкой!       — Как ты догадался? — я слегка улыбнулся, заметно оживая. Давалось это трудно, но тепло родного человека растопит даже многолетний арктический ледник.       — Как как, — хмыкнул мужчина, наигранно хмурясь, — по запаху! Как же ещё? Не телепатически.       — Давай наложу, не вставай, — предложил я, медленно вставая из-за стола. На что получил решительный отказ, мол готовил, устал, так ещё и теперь накладывай. Мне приказали отдыхать, сославшись на мой потрепанный внешний вид.       — Ну давай, рассказывай, что там слышно у кого? Кто бросил, кто наоборот, приобрел, — проговорил папа, поглядывая на меня во время того, как отвлекался от употребления жареной картошки. Это блюдо довольно незамысловатое, очень просто готовящееся. Его сложно испортить и легко сделать лучше, просто добавив чего-нибудь. Естественно, шоколад не в счёт. — У меня такое настроение сегодня, на редкость хорошее. Обожаю свою работу!       — Да что мне рассказывать, — вытянул я, посматривая за тем, с каким аппетитом предок уплетает блюдо. Моё блюдо. Это сильно грело душу, всё-таки что-то да умею.       — Ну что-нибудь, как жизнь молодая, что делал весь день, с кем виделся.       — Да спал, в телефоне зависал, кушать тебе готовил, — довольно сухо отвечал я. Хотелось как-то развернуто, как-то живо что-ли, но видимо оклиматизация после случившегося проходила неспешно, но лучше, чем предполагалось мною изначально.       — Экий ты лежебока, Игорь, — говорил папа, закусывая хлебом. Тарелка с жареной картошкой почти закончилась. — Я две недели всего работаю, сегодня 29-е июня, конец месяца, зарплату все получают. Так то не рассчитывал на выплату, а тут бац! И месячная пришла. Людочка из бухгалтерии, — папа заворожённо улыбнулся, отводя взгляд в сторону, — наверное постаралась. Выбила всё-таки у начальства, — не будь я погружённый в мысли о предстоящем с ним разговоре, то непременно б задал пару наводящих вопросов и по поводу Людочки, и по поводу этого странного взгляда, но сейчас не до этого. Первым делом самолеты, ну, а Людочки потом!       — Ну, чем богаты, тем и рады, — слегка нахмурился. Тяжело вздохнул, решался заговорить. «Перед смертью не надышешься».       — Да ладно тебе, — оборвал меня отец, вставая из-за стола за новой порцией ароматной картошечки, — а как же та девушка твоя, — он улыбнулся, — с который ты крутишься постоянно. Высокая такая, красивая, — темноволосый сел за стол, — взрослая. Наверняка старше тебя.       — А я тебе говорил? — легкая улыбка проступила на моей лице. — Не припомню такого, если честно.       — Ну в том то и дело, что не говорил, — тонко подметил папаша, — а мне взяли в бухгалтерии и рассказали! Мол ошиваешься с ней, ходишь к ней домой, гуляете. Про друга своего с той стороны города, оказывается, соврал. Вчера вас возле набережной видели, голубки. Ну мне донесли, — он хмыкнул, — говорят умненькая, баклуши не бьет. Смышленая. Не хочешь ничего про это рассказать?       — Кто же тебе из бухгалтерии всё доносит то, а? — улыбчиво проговаривал я, поджимая нижнюю губу. Кажется, это уже вошло в привычку. Но улыбка долго продержаться не сумела. Волнение нарастало.       — А неважно! — паясничал собеседник. Жареная картошка, кажется, ушла на второй план. — Ты таких все равно не знаешь, — он игриво прищурился. — Ну так расскажешь или нет? — я отрицательно помотал головой, стараясь спрятать бегающий взгляд. Надо сказать, папа не сильно расстроился, видимо рассчитывал спустя время дожать этот вопрос. Элементарная психология личности человека. — Ну ладно, хозяин — барин. Как хочешь. Тогда про работу мою поговорим…       — Папа нет! — скомандовал я, виновно опуская взгляд и вставая со стула. Напротив сидящий выглядел испуганным. — У меня есть что сказать! С этой умной, как ты сказал, девушкой, я встречаюсь. Ей 20-ть лет и мы собираемся уехать жить в Псков. Вместе. Вдвоём.

***

      Холодный июньский вечер окунул мир в атмосферу спокойствия и умиротворения. Голубое до неприличия небо постепенно теряло свою яркость, вежливо уступая место преимущественно серым и тёмным оттенкам. Приближающаяся ночь заполняла пространство тихим томительным ожиданием.       Ухоженная городская набережная, гордость места Заречный, извивалась вдоль озера, до момента, пока густой, устрашающий лес не обрывал жилой массив. Вдоль неё, то и дело небольшими кучками росли аккуратненькие сосны. Их шершавые стволы, обнявшие последние лучи стремительно уходящего за горизонт солнца, казались крепкими защитниками этого уединённого уголка природы. Обособленного от городской суеты. Кроны деревьев медленно колыхались, создавая завораживающий контраст с строгими линиями набережной, выложенной гладким камнем.       — Опять помаду размазала, — томно проговорила темноволосая девушка, неохотно отрываясь от моих набухших до неприличия губ. Затем она аккуратно, едва касаясь кожи, провела пальцем по щеке, нагло очерчивая свои намерения.       Воздух был наполнен свежестью, но не резкой, а такой-такой мягенькой, как лёгкое прикосновение шёлка. Прохлада вечера не вызывала дискомфорта, наоборот, она будто приглашала нас двоих, влюбленных до безумия молодых людей, завернуться в тёплый плед и наслаждаться протекающим моментом. Отсутствие ветра делало атмосферу особенно гармоничной, словно природа сама решила подарить нам этот вечер как подарок — тихий, спокойный и невероятно красивый.       Чувствую, как сердце мгновенно ускоряет ритм, когда наши c девчонкой взгляды встречаются. Её глаза — глубокие, как бездонная бездна, почти чёрные, они будто затягивают меня в какой-то другой, потусторонний, мир, где всё не как у нормальных людей. Неожиданно для себя самого я наклоняюсь ближе, и наши смущённые лица оказываются совсем рядом. Моя рука мягко, точь в точь аккуратно, касается её открытой уязвимой шеи, пальцы скользят по тёплой коже. Она слегка вздрагивает, ведь это Стешин любимый приём, часто застававший меня врасплох, но не отстраняется, а, наоборот, чуть приближается ко мне, давая зеленый свет к дальнейшим, не очень правильным, действиям. Наши дыхания смешиваются, и вот тот заветный момент: губы уже касаются друг друга.       Это наш не первый поцелуй за сегодняшний прохладный вечер, но к хорошему быстро привыкаешь, он словно растворяет все мыслимые и немыслимые границы между нами, возведенные непонятно кем и непонятно когда. Поцелуй начинается нежно, почти, как бы сказать, неуверенно, всё-таки я ещё не такой мастер. Но быстро, не без участия этой страстной 20-ти летней суки, он становится чуть более уверенным и страстным. Каждое прикосновение губ отзывается теплом внутри меня. В этот момент весь мир исчезает, остаёмся только мы — Стефа и я, запертые в своём маленьком, обособленном от людских глаз, уголке набережной. Губы брюнетки такие мягкие, такие нежные и самые желанные, они двигаются в такт моим, как бы принимая правила игры, моей игры. Лёгкий, только что появившийся, ветерок обвивает наши слившиеся воедино фигуры, не решаясь разрушить связь. В голове проносится тысяча разных не связанных мыслей, но ни одна из них не имеет весомого значения.       — Игорь, — как-то взволновано начала остролицая, не спеша отстраняясь, — мне уезжать надо отсюда, как можно скорее.       — Зачем, неужели здесь всё так плохо? — не на шутку встрепенулся я. В воздухе витала неопределенность вместе с неразрешенностью.       — Я боюсь, — выдохнула девушка, аккуратно поправляя волосы за ушко, — меня найдут. Клянусь, кто-нибудь что-то скажет.       — И что ты хочешь делать? — голова стала догонять: возлюбленная действительно говорит правильные вещи. Какой разумный человек, после убийства другого, менее разумного на мой взгляд, остается сидеть смирно, словно и не было ничего. Словно всё страшный сон.       — Мне в Псков надо, там есть несколько знакомых людей, которые могут помочь с переездом. Я квартиру уже нашла, вернее, — она поджала ярко красные губки, — мне нашли. Там осесть можно, а потом думать, что делать.       — То, что ты не уехала сразу после убийства, играет нам только на руку, — умно подметил я. — Менты не станут подозревать тебя, если вдруг заинтересуются. К тому же, ты всё спрятала, — взгляд пал на сидящую рядом брюнетку, обличённую в длинный черный тренч, достающий почти до самого асфальта. Она покорно, словно слуга своего короля, кивнула. — А как же я?       — А ты со мной поедешь, — уверенно, даже можно сказать, с нотками пытливой наглости, проговорила Стефана. Похоже, она не видела в этом никаких проблем, в отличии от меня. — Будем жить, работать, добро наживать, — остролицая нежно прижалась ко мне, заглядывая глубоко в мои павшие от её очарования глаза, — как ты можешь быть против, когда перед тобой такая, как я?

***

      На кухне установилась гробовая тишина, сменяемая только различными вторичными звуками, доносящимися откуда-то с улицы. Такого выражения лица я не видел никогда в своей жизни, клянусь. Оно одновременно отражало и ужас, и непонимание, и легкое, пока что, волнение. Боюсь представить содержимое мыслей отца, ведь разброс значений дальнейших решений был огромен: от дачи мне колоссальных размеров пиздюлей, до сдачи единственного ребенка в детдом. Он слегка поморщился, прокашлялся, хмыкнул. Затем посмотрел куда-то в сторону, видимо думал о своём о взрослом, долго думал. Насколько долго, что я уже было хотел спрашивать о самочувствии.       — Ты сейчас серьезно? — на удивление спокойно проговорил папа, осматривая меня с ног до головы. — Просто если это такая шутка, я… я не знаю как реагировать на такое.       — Да, — робко начал говорить я, обратно присаживаясь за кухонный стол и занимая заметно более выгодную позицию: с ровной, словно рельса, спиной. — Это не дурацкая шутка, а реальность. Я не шучу.       — Е-е-б-б-бать, — тяжело выдохнул отец, закатывая свои карие глаза к верху. Кажется, теперь он в полной мере осознал всю серьезность положения. — Господи, дай мне сил. Прошу тебя. Я хоть и не верующий, но смилуйся!       — А что, — небольшая пауза, дабы перевести дыхание, — что-то не так? — риторический вопрос. До такой степени риторический, что могу с легкостью получить по своему смазливому, как в сердцах говорила Стефана, лицу.       — А знаешь ли Игорь, — пытался не заводиться папа, — всё просто замечательно! Всё офигенно, как я и мечтал! Сын на хуй в Псков едет, между прочим, — глаза предка загорелись синим пламенем, но контролируемым, — в город, который ты никогда глазами своими безумными не видел! Ты даже на карте его с трудом найдешь, если метки стереть.       — Неправда! — стал защищаться я. — Знаю где Псков находится, по картам смотрел в интернете. Не надо говорить то, чего не знаешь и в помине.       — А что мне, етит твою мать, говорить? — отец расставил в стороны руками. — Мне мой сын, блять, говорит о том, что хочет уехать с какой-то девчонкой в другой город! А если она тебя там в притон сдаст, будешь с бомжами толчки драить! — на моем лице рисовался глубокий, как Марианская впадина, протест, папа не оставил это без внимания. — Нет-нет-нет, ты не подумай, сыночка мой. Не осуждаю твой выбор. Действительно, кто я такой? Может, эта как его… Стефана, имя то какое не русское, — невзначай добавил отец, — нормальная. Просто-напросто адекватная, рассудительная девушка…       — Так и есть! — выплеснул я. Разговор, пока что, был не то чтобы напряженным, нет. Скорее эмоциональным, слишком. «Ну уже нету тонны оскорблений и обвинений во всех тяжких грехах всего света и всего русского народа. Радостно. Как, все-таки, удачно время подобрал. Боюсь представить, какими бы фактами оперировал отец, если б не его отличное настроение».       — А что ты приказываешь делать мне? — тон голоса заметно снизился, именно в этот момент разговор перестал напоминать обстановку судейского зала заседания. — Сын приходит и говорит: папа, прощай, я с левой девкой уезжаю за 100 километров. Мы до безумия друг-друга любим. Ценю все, что ты для меня сделал, но пути господни неисповедимы.       — Я не так говорил, вообще то. И она не девка! — попытался защитить свою спутницу жизни.       — Да хоть Екатерина 2-я. Смысл один и тот же, — ловко подметил он. Тон его голоса перестал напоминать шторм где-нибудь в атлантическом океане. — Ты хочешь уехать туда, не зная куда. Более скажу, не зная практически ни-че-го. То, что ты прочитал в интернете, с легкостью может оказаться ложью. К гадалке не ходи. Ещё в довесок, — предок забавно, как мне показалось, скривил лицо, — где вы будете жить? Чем питаться? Как быт устраивать-делить.       — Ну Стефа вообще то работает, у неё музыкальное образование есть!       — А ты дрочить будешь? — саркастично выплюнул папа. — Жена б… — чуть не сорвался собеседник, чтобы не ругнуться, — пашет, музло пишет, что-то пытается сделать, а мужик сидит, причинные места чешет. В телефончиках своих торчит.       — А я тоже на работу устроюсь! — с несвойственной уверенностью проговорил я, чуть было не подпрыгивая со стула. Уж настолько хотел доказать справедливо тревожному отцу свою профессиональную пригодность. Кажется, его лёд начал таять. Лишь бы получилось.       — Офигеть, — медленно проговорил отец, осматривая всего меня. Дурак. Читалось в его карих живых глазах. — Квартиру снимать где будете? У кого? Сколько плотить придётся хозяевам. Учиться то где будешь, дорогой мой. Хрен с ним с остальным, стерпеть можно. Учёба то!       — Мы со Стефой вместе уже подыскали, где бы я мог учиться, — широкая победная улыбка украсила мою наглую моську. — Техникум режиссуры, отличный вариант. Я всегда мечтал снимать своё собственное кино. В нашей школе всегда просили меня помочь в съемке и монтаже различных мероприятий.       — А с жильём что? — переспросил мужчина, наконец-таки расслабленно расплываясь по стулу, при этом медленно закрывая глаза.       — С этим тоже порядок: у Стефаны есть парочка знакомых в Пскове, они уже отыскали нужную квартиру, помогут с переездом. На счёт денег… — справедливо задумался я, — найду что-нибудь. Пойду подрабатывать, пока лето. У тебя, если что, просить буду. Не возражаешь?       — Молодец, — ехидно протянул папаня, тяжело выдыхая. — Хорошо устроился. Девушка пашет, вопросы решает, а ты подрабатываешь и у отца деньги трясешь. Молодчина.       — Да ладно, — неловко протянул я, отводя взгляд в сторону. — Ничего такого не будет, даю слово: купеческое, — фирменная фраза отца. Он всю дорогу говорил её, сколько себя помню.       Мы говорили, долго-долго говорили. Кажется, что-то около часа. Голос папы — был ровным, спокойным, родным. Что-то в нем было такое, что заставляло меня слушать. Не просто слышать, а именно слушать. Каждое слово, каждую паузу, каждую букву. Он рассказывал что-то о своей молодости, о том, как сам когда-то стоял на распутье, выбирая между быть или не быть. И повесть его такая живая: я вижу молодого папу, его сомнения, его победы. И в какой-то момент ловлю себя на том, что перестал думать о своих проблемах. Они куда-то ушли, растворились.       На улице уже стемнело. На кухне тепло и уютно. Через открытую форточку врывается прохладный вечерний воздух, и я чувствую, как он легонько касается моего лица. Он пахнет свежестью, травой, может быть, даже едва уловимым ароматом цветущих где-то вдалеке лип. С воздухом в комнату залетает мошкара. Она кружится вокруг лампы, создавая какой-то странный, почти магический узор из теней на стене. Я смотрю на нее, и почему-то это не раздражает. Наоборот, это кажется таким правильным, само с собой разумеещимся. Как будто даже эти маленькие существа — часть этого момента. Часть разговора, самого важного за последнее время разговора.       И вот настало… я чувствую это. Это тепло, которое начинает разливаться где-то внутри. Оно начинается в груди, а потом охватывает все тело. Я смотрю на папу, на его руки, которые лежат на столе, на его лицо, освещенное мягким светом лампы. И понимаю: вот он. Человек, который всегда был рядом. Даже тогда, когда этого не замечал.              В этот момент я чувствую себя… в своей тарелке. Так, как будто все встало на свои места. Словно светлый стол, кухня, человек напротив — это мой островок спокойствия в мире, который иногда кажется таким хаотичным. Я вдруг понимаю, что мне не нужно ничего доказывать, не нужно никуда спешить. Здесь, сейчас, с ним — я могу быть собой. Настоящим. Я улыбаюсь. Не знаю, заметил ли он это. Но в тот момент мне было абсолютно все равно. Потому что я чувствовал — это мое место. Моя земля. И этот человек, сидящий напротив, — мой человек.       — Ты точно всё решил? — с лёгкой надеждой на отрицательный ответ проговорил папа, коротко окидывая меня взглядом.       — Да, — спокойно отвечаю я. — Думаю, что точно.       — Уверен в своём выборе? — небольшая пауза. — Все-таки не много лет знакомы, а самую малость. Я переживаю за тебя, Игорь. Вдруг что-то может пойти не так. Мало ли, всякое жизнь преподносит, — он тяжело вздохнул. — Знаешь, я не буду тебя отговаривать, как-то упрашивать, умолять. Ты все решил уже, не хочу ссориться. Но знай: я никуда не исчезаю, я до сих пор есть и до сих пор твоей отец, — с моей стороны послышался терпеливый вздох. Он понял всё без слов. Повисло молчание, нарушаемое только лишь стуком мошкары о поверхность лампочки. Интересно, как им? Не больно?       — А я… вообще то, — неуверенно начал отец, заметно нервничая, — я тоже нашел себе, Игорь.       — Кого? — заметно активизировался я, поворачиваясь в сторону папы.       — Ну кого-кого, — тянул собеседник, ухмыляясь. — Ну нашёл в общем, тоже себе одного… ч-человека.       — Да ладно, — с нескрываемым удивлением вырвалось у меня. Я заулыбался от радости за родную кровь. Нутро начало мгновенно разрываться от страшного чувства любопытства. — А кто она? Где вы познакомились.       Папа посмотрел на меня очень удивлённо. Так, как никогда до. Он отстранил взгляд на секунду, затем широко улыбнулся. — Я думал, ты будешь меня осуждать, отговаривать. По правде говоря, — отец будто бы пытался оправдаться передо мною, ему ведь не объяснить, что это совершенно лишнее, — мы давно с ней знакомы, около года. И-и-и переехали сюда, не потому что квартира у брата здесь есть, а она тут работает, где и я. Но, ты не злись сынок, правда, — предок в который раз вздохнул, — мне тоже же жить как-то надо. Я тоже хочу тепла. И кажется, после стольких лет, вновь сумел полюбить…

***

      — От, и ты тут как тут, вор Псковского анклава! — охнул мужчина, обличённый в лёгкую серенькую курточку времен бандитских 90-х. Город «Заречный» в те страшные и забористые времена почти не трогали, об мне как-то недавно, за кухонным столом, с большим интересом рассказывал папа. А что с него взять? Тихий ухоженный городишка, за которым каким-то неведомым чудом, вплоть до 2000-го года, приглядывал один очень и очень влиятельный человек. Вот почему город выглядит ухоженным. Честной народ поговаривал, что смотрящим был никто иной как сам Абрамович, мол его отец здесь в своё лихое Советское время жил, да службу авиационную служил. К тому же, а чего здесь брать? В этом городе-авиаторов то. Предприятий крупных нету, магазинов тоже. Наркотики не сбывают, спиртное не разливают. Скукотища, ровно также как и политика в Канаде. Стабильность.       Ночь была такая, будто её специально для меня нарисовали. Я встал у подъезда уже своей, можно с уверенностью сказать родной, пятиэтажки, и вокруг — ни души. Тишина, которая, казалось, назло велит звенеть в ушах. Только где-то вдалеке, за домами, едва слышно шумели волны, ударяясь о камни набережной. Это был такой мягкий, убаюкивающий стук, будто сам Заречный дышит.       Фонарь над серенькой дверью подъезда горел неярко, но его свет был каким-то… особенным, сегодня всё казалось мне именно таким. Он неохотно падал на лавочку, что стояла чуть в стороне. Дерево, старое, потрёпанное, вдруг стало видеться теплым, почти живым. Тени от веток деревьев ложились на неё причудливыми узорами, и казалось, будто это не просто лавочка, а какой-то портал в другое измерение, произведение искусства за авторством которого стоит неизвестный.       И на этой лавочке сидел он — её, можно сказать, постоянный обитатель. Мужчина преклонных лет, которого я видел здесь уже не раз, более того, был с ним знаком. Его лицо было изрезано морщинами, словно карта прожитых лет, а глаза, казалось, видели то, что недоступно остальным смертным. Фонарь освещал фигуру Геннадия Петровича так, что она казалась вырезанной из темноты. Свет падал на его седые волосы, делая их почти серебряными, и на его руки, которые лежали на трости — большие, узловатые, с жилами, словно корни старой ивы.       — Да, и я здесь, — мы обменялись рукопожатиями. Псковский анклав… — ехидно вырвалось из моего рта. — Дядь Ген, что ты так поздно здесь делаешь? Время то почти полночь.       — Воздухом дышу, — усмехнулся дедушка. Настроение у него, судя по всему, было замечательным. Одухотворяющим. В принципе, как и всегда, ничего удивительного.       — Я в окошко глянул, смотрю ты сидишь, воздухом дышишь. Дай, думаю, к тебе спущусь, — тон моего голоса был размеренным, можно сказать, спокойным, — вместе то, веселее воздухом наслаждаться.       — Да ладно, — отмахнулся старик, легонько улыбаясь, — я знал, что ты придешь. У тебя на кухне свет горел, значит ты не уснул. А вы, молодежь, такие интересные. Спите днем, а ночью активничаете. Как кошки, ё-мое.       — А у тебя была кошка? Или собака, например. Может, в армии, когда служил, довелось поухаживать за питомцами?       — Да нет, Игорь, — немного грустно протянул дядя Гена, — не удалось за 60 с лишним лет обзавестись. В армии собаками служебными кинологи занимались, а это не по моей части всё было. С кошками сложнее, разбегались по округе всегда, ищи свищи потом. Своей жизнью жили. Я вот, задумался, — вздохнул он, посмотрев на меня, — может попробовать завести? А то скучно…       — Дядь Ген, а ты вообще сам откуда родом? — последовала небольшая пауза, — Как здесь оказался? Или местный?       — Ох какой вопрос интересный, — прошептал собеседник, — давно меня никто не спрашивал про корни, лет… а нет, Стефа твоя недавно интересовалась. Я Гомельский, в смысле город такой есть — Гомель, в Белоруссии…       — Вообще-то правильно говорить Бе-ла-русь, — спокойно указал на ошибку я, едва улыбнувшись. Подкол засчитан. 1:0 в пользу тинейджеров.       — Да старый я уже, чего мне то объяснять: как правильно, а как нет. Знаю, что неверно говорю, но привычка, банальная привязанность к прошлому. Мы все так в молодости говорили.       — Дядь Ген, это ж шутки ради все, несерьезно.       — Понял, студент кафедры юмороведения, — усмехнулся седовласый отставник, — а ты с Поволжья сам, верно?       — Да, оттуда, — заулыбался я во все 32 зуба. Безумно приятно слышать название своей родной земли. внутри рождалась какая-то спящая до этого гордость.       — Бывал у вас, — последовал тяжёлый вздох. Воспоминания о совсем недавних печальных событиях наверняка уже посетили голову Геннадия Петровича. Невооружённый взглядом видно, что эту тему мусолить он не намерен. — Красиво там: леса, поля, равнины. Климат, правда, чуть холоднее. Но это не беда.       — Дядь Ген, — аккуратно начал я, пытаясь затронуть действительно волнующую меня тему, — тут такая ситуация вырисовывается. Мне Стефа…       — Да знаю я, — с хрипотцой высказал уроженец Республики Беларусь, — всё уже знаю. Она мне почти сразу рассказала об этом.       — Я не знаю, как правильно на такое реагировать, если честно, — последовали откровения. — У меня это впервые в жизни…       — Папка не против? Разговаривал уже с ним?       — Да не то чтобы против и не то, чтобы за. Недоволен происходящим, куда без этого. Пытался отговорить. Но, мол, если решил ехать, то мешать не станет. Ссоры избегает.       — Понятно, — коротко и ясно. — Ну, слава случаю, он не против твоей «взрослой жизни». Одной проблемой меньше.       — А ты как на это смотришь? — поинтересовался я, вглядываясь в освещаемый подъездным фонарем силуэт.       — Как я на это смотрю… — подмял губы отставной военный, — понимаешь, я Стефу люблю. Она единственная дочка моего хорошего здешнего друга. Профессора. У меня детей, внуков нету, так уж получилось по жизни, — дед как-то погрустнел, уставился на асфальт, — я хочу, чтобы у неё всё получилось по линии жизни, — затем он перешёл на шёпот, — чтобы она в тюрьме за свой гадкий поступок не сгнила, понимаешь? Для неё убитый — не человек. Так, мясо, расходный материал. Оккупант, принявший законное наказание. Она как-то говорила, что всех бы по меру пустила, была б её воля.       — А всех это кого? — говорил я так, чтобы кроме нас двоих, узников подъездной романтики, слова никто больше не услышал.       — Ну как кого, участников той войны, разумеется. Так вот, к сути то, — пояснил Геннадий Петрович, — ей уезжать надо, как можно быстрее, пока, как говорится, калина цветёт. Времени на исходе: бардак в расследовании и ходе следственных действий может в любую секунду прекратиться. Искалов рвёт и мечет, ему кровь из носу надо найти убийцу. У него уже мания, если он возьмет её, то не сомневайся, убьет без сожаления, с особым пристрастьем.       — А как ты об этом всём узнал? — удивлению моему не было предела.       — Где надо, там и узнавал. Ну-ж надо все карты на стол раскрывать? — я отрицательно покачал головой. — Игорь, ну ты в самом деле. Наивный, блин, такой. В центре у меня остались знакомые, у них и прознавал, — последовала небольших размеров пауза. — Понимаешь, ей одной тяжко будет, после того страшного, что она совершила. Стефана для меня как внучка, пускай и не родная. Потерю допустить нельзя. А вы ж оба немного того, — дед покрутил пальцем у виска, — ебанутые. А таким легче друг с дружкой жить.       — Ты правда так, дядь Ген, думаешь?       — Я правда так знаю! Жизнь повидал, не хреном на гору поднялся. Ты молодец пацан, — он легко похлопал меня по плечу, — показал свою истинную натуру. Стукачить не любишь. Когда правду о девочке своей узнал, к ментам пулей не помчался, — я тяжело выдохнул. Что-то ответить на это было сложно. Скорее даже невозможно, слов подходящих не придумывалось.       — А Стеша тебя любит, — прищурившись шептал дед, — ты не представляешь даже с какой силой, Игорь. Я мало такого у кого видал, чтоб за такой короткий срок образовывались такого масштаба чувства. Все уши прожужжала своей жужжалкой. Какой ты то, какой ты это, а самое главное: молодой, красивый, умный. Дети, говорит, красивые будут у вас. Когда о тебе молвит, — седовласый улыбнулся, — краснеет почти всегда. На Забаву из сказок русских похожа.       — Правда? — с надеждой высказал я, заглядывая собеседнику прямо в глаза.       — Конечно, — незамедлительно ответил он, — что, врать что-ли буду? Только, — Геннадий Петрович прищурился, — за что? Никак её не пойму: лицо как у скелета, волосы небрежные, худющий, брови тонкие, невыразительные… — подкол засчитан. 1:1 — боевая ничья.       — Дядь Ген, а что… — я собирался с мыслями, — а что если возьму… — треск лавочки нарушил привычную атмосферу, — и откажусь от её предложения?       — Значит дурак.