Глава 1. Франция, встречай

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

(2197 год) Кабинет Сомнуса всегда напоминал Одри дорогое убранство старинного театра, если бы театр был построен в далёком будущем, где свет и тени слушаются человека. Комната была просторной, но не пустой, здесь царила та идеальная упорядоченность, которую невозможно добиться ни уборкой, ни дисциплиной — только холодным умом. Стены кабинета были прозрачны, как лёд, внутри которого замёрзли тонкие жилки серебра: они то вспыхивали мягким светом, то затухали, словно дышали. За этой стеклянной завесой скользили фигуры сотрудников: их жесты были быстрыми, уверенными, но голоса глушились специальной звукоизоляцией. Всё происходило тихо, якобы в храме, где поклоняются не Богу — а времени. Сам Сомнус сидел за столом, который выглядел выточенным из цельного куска ночи. Глянцевый чёрный камень отражал всё вокруг, создавая иллюзию двойного пространства: верхнего мира и его зеркального отражения. На столе не было ни хаоса, ни лишних предметов, только один тонкий, невесомый полупрозрачный планшет, светящийся голубоватым холодом. Сомнус взял его двумя пальцами — медленным точным движением и протянул ей. — Агент Миллер. Ваше назначение. Одри взяла планшет, его поверхность чуть дрожала от бегающей по ней информации: схемы, архивы, временные карты, координаты прыжка. Она увидела дату. Апрель 1889 год. Париж. Её сердце — столь натренированное, спокойное, давно привыкшее к смертельным заданиям, сейчас пропустило удар. Девушка подняла глаза. — Я… я не могу выполнять это задание. Она говорила спокойно, но в голосе проскользнула едва уловимая нота тревоги. — Прыжки на такую дистанцию — это работа специалистов старшего ранга. Более опытных людей, — пальцы сжались на краю планшета. — Я недостаточно квалифицирована для столь глубокого перемещения. Сомнус не ответил сразу, слегка повернул голову в сторону прозрачной стены. Сквозь неё виднелись сотрудники, сосредоточенно занимающиеся своими делами. Несколько человек проходили мимо, искажаемые стеклянной поверхностью, как фигуры на чуть кривом зеркале. Бледнолицый вдохнул, поставил локти на стол, переплёл пальцы в замок и опустил подбородок на руки. Смотрел долго, не моргая. — Ты не понимаешь важности этого вопроса, Одри. Миллер почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло. Начальник редко говорил с ней таким мягким тоном. — Я уверен, — продолжил он. — Что это должна быть именно ты. И никто другой. Одри сжала губы. — Почему я? — в её голосе прозвучала усталость. И страх. Страх… который она не позволяла показать никому. Сомнус медленно откинулся назад, затем так же медленно наклонился вперёд, открывая нижний отсек стола. Оттуда он достал бумажную папку. Одри замерла. Бумага… Настоящая. Шершавая. С запахом старой древесины и времени. В их мире такое встречалось только в музеях, под стеклом, под охраной. Здесь — это выглядело почти как святотатство. Сомнус протянул ей папку. — Посмотри. Внимательно. Она взяла осторожно, боялась порвать. Картон был тёплым, с трещинками, с отпечатками чужих пальцев — чужого прошлого, хрупкого и живого. Раскрыла папку. Внутри лежали две старые, пожелтевшие бумаги. Текст шёл чуть неровным почерком, чернила в некоторых местах расползлись от спешки, но строки хорошо читались. Запись была свежей на старой бумаге. Одри провела пальцами по заголовку, на удивление аккуратному, написанному от руки: «Отчет наблюдений. Апрель, 1889.» Но это привлекло её внимание лишь на секунду. Потому что под бумагами лежало нечто, от чего у неё перехватило дыхание. Фотография. Настоящая, чёрно-белая, матовая. С оторванным краем. На её поверхности был едва заметный след пальца — отпечаток далёкого человека. На снимке стояли четверо людей. У троих из них… лица были выжжены. Безжалостно. Как будто кто-то ткнул живым огнём прямо в бумагу, оставив чёрные, неровные пятна вместо черт. Но одно лицо осталось нетронутым. Чётким. Ясным. Смотрящим прямо в объектив. Слишком уверенным для женщины XIX века. Молодая женщина с прямой осанкой и прохладным взглядом. Одри. Одри Миллер. Та, которой она была — или будет? Одри почувствовала, как в груди что-то падает, как камень в воду, подняла взгляд на Сомнуса. В её глазах плеснулась растерянность — настоящая, не маска. Голос сорвался: — Это… я? Сомнус сложил руки на столе, его лицо дрогнуло, не от сомнения, а от тяжести сказанного. — Да, Одри. Он говорил тихо, как врач у постели больного. — Это ты! Он кивнул на дату, видневшуюся маленькими цифрами внизу снимка. — Париж. 1889 год. Снимок из архива временных аномалий. Снимка, которого… не должно быть. Его и не было… Она смотрела на свою фотографию как на привидение. — Но я… я никогда… Шёпот таял в воздухе, её собственные слова пугали. Сомнус наклонился вперёд. Глаза чуть блеснули холодным светом. — Ты ещё не была там. Но будешь, — пальцы слегка коснулись стола. — И если ты не отправишься сейчас… мы никогда не узнаем, кто был с тобой на этом снимке, кто выжег остальные лица, и почему прошлое хранит твоё имя так глубоко, будто знает тебя лучше, чем ты сама. Одри закрыла папку, рука дрогнула, но она взяла себя в руки. Почувствовала, как холод начинает подниматься от кончиков пальцев к плечам. Она — на фотографии. В Париже. За триста восемь лет до сегодня. И лица тех, кто был рядом с ней, уничтожены как будто нарочно. Кем? Кто они? Люди за прозрачной стеной продолжали двигаться, как механические силуэты, но их мир казался бесконечно далёким от того, что происходило сейчас — под тонким светом панелей, возле чёрного стола, где судьба одной девушки и историй целых эпох вдруг сошлись в одну точку. Одри держала старую фотографию так крепко, что кончики пальцев побелели. — Одри… Я расскажу всё. Он придвинул папку ближе к себе, раскрыл её и коснулся тех двух листов, что лежали над фотографией. Пальцы его задержались на краю одного из них. — Эти документы, — сказал он. — Это отчёт. Единственный, который нам удалось получить. Отчёт бывшего агента Микаэля Гроссо. Имя это ударило по Одри неожиданно сильно, словно кто-то резко выдернул её из нынешней реальности и погрузил в годы назад, к её первому дню в отделе. Тогда в коридорах только и обсуждали громкий уход Гроссо — агента, чьи прыжки были идеальны, чья психика казалась непоколебимой, чьи навыки считались легендарными. Человека, от чьего имени у новичков дрожали колени. Но он бросил всё из-за любви. Одри помнила, как видела его случайно в холле в последний день — высокий мужчина со светлыми волосами, уставшими глазами и выражением, который уже сделал выбор и никогда о нём не пожалеет. Он шёл к телепорту. И Сомнус тогда позволил ему уйти. Позволил жить во Франции, в прошлом, навсегда. Она выдохнула: — Микаэль… живёт там? В 1889 году? Сомнус кивнул. — Мы поддерживали с ним связь некоторое время. Потом… он исчез на года. Но вчера мы настоятельно просили его помочь… Микаэль согласился. Он запнулся и медленно закрыл папку. Миллер задумалась: «а добровольно ли он согласился?» — Одри, вчера мы получили сведения о том, что некий учёный разработал формулу бесцветного газа. Газа, способного… регулировать численность населения. На миг она даже не поняла. — Регулировать? — Он считает, что мир обречён, Одри. Что единственный выход — уменьшить население. Радикально. Одри качнула головой: — Но… в то время жило не больше полутора миллиарда человек. Никакого перенаселения не было. — Верно, — сказал Сомнус. — Поэтому этот… Ирод, — так его называют агенты. — Нырнул ещё глубже в прошлое. Оставил там свои записи. Формулы. Чтобы однажды они были найдены приспешником, которому будут интересны. Одри подняла взгляд. — Приспешником? — Да. Сомнус разжал пальцы, и они неспешно легли на стол. — По докладам Микаэля за вчера, ему не удалось никого найти. Это логично. Одного дня не хватит на поиски такого рода преступника. Сомнус слегка пожал плечами, будто обсуждал не ужасное преступление, а статистику: — Фанатики всегда называют насилие — спасением. — Мне… мне нужно разобраться с этим последователем? — спросила она. — Да. Найти записи, формулу. Уничтожить. Уничтожить единомышленника. И не допустить, чтобы учёный выполнил то, ради чего он создал этот газ. — Интересно. Учёный хочет устроить геноцид чужими руками. Зачем? Девушка сглотнула. Во рту стало сухо, а затем наоборот, появилась слюна. — Что это за газ? — девушка опустилась на спинку кресла. — В чём его опасность? Сомнус на мгновение задумался, выбирал форму правды, которую она сможет вынести. Хотя Одри была крепким орешком. За десять лет службы она справлялась почти с каждым заданием. — Газ воздействует на человеческий мозг, стимулируя агрессию. Дикие инстинкты. Ненависть. Подозрительность. Он превращает людей… в убийц. Они уничтожают друг друга сами. У Одри перехватило дыхание. — Какой… кошмар, — агент закрыла глаза. — Почему такой варварский способ? Сомнус снова пожал плечами. — Наверное, думает, что если заставить людей убивать друг друга, то никто не обвинит его. Тонкие серебристые линии на стенах тихо вспыхнули и погасли, подтверждая его слова своим холодным сиянием. Одри смотрела на папку, на фотографию, на выжженные лица и понимала, что её жизнь, привычная и чётко выстроенная, трещит по швам. Её ждала Франция. Город красоты, начинающего прогресса, света и тьмы, что прячется за ярмаркой великолепия. Город, в котором она уже была. По крайней мере на снимке, где её лицо осталось единственным живым. Глубоко вдохнула. Пальцы сжались в кулак. — Что я должна сделать сначала? — твёрдо спросила она. И начальник едва заметно улыбнулся, не от радости, а от того, что знал: она всё-таки пойдёт туда, куда он её отправляет. Девушка перевернула старый снимок, чернила, выцветшие, потускневшие, сохранили короткую надпись: «Для моей драгоценной». У Одри защипало под рёбрами — резкое, неприятное чувство, будто кто-то пальцем нажал на старый синяк. Драгоценной? Она ничего не понимала, и ещё меньше хотела в этом копаться. Сомнус, наблюдая за ней, изучающий реакцию, спокойно произнёс: — За эту работу тебе хорошо заплатят. Хватит, чтобы отправиться в отпуск, о котором ты мечтала. Одри усмехнулась коротко, безрадостно. Отпуск. Да. Она действительно мечтала о нём… когда подписывала документы о разводе, когда собирала вещи по коробкам, когда думала, что если сбежит куда-то, куда угодно, то перестанет чувствовать пустоту. Но вместо этого она нырнула в работу с головой, с отчаянной жадностью. — Я… — тихо пробормотала она сама себе. Сомнус посмотрел на неё внимательнее, но комментировать не стал, лишь поднялся, пригладил рукав идеально подогнанного серого костюма и сказал: — Нужно поторопиться. Спустись на сорок восьмой. Я предупрежу, что ты идёшь. Одри положила снимок обратно на стол, аккуратно, боялась случайно поменять прошлое прикосновением. Встала, выпрямилась. — Кто сегодня на смене в лаборатории? Сомнус сел обратно, перекинул ногу через ногу, и в его глазах появилось выражение ленивое и… опасливо-лукавое. — Можно я… не буду отвечать? Миллер нахмурилась. — Вот же чёрт… Он улыбнулся так, будто именно такой реакции и ждал. — Ладно, — вздохнула она. — Переживу ещё одну встречу с ним. И она направилась к лифту.

***

Лифт опустился вниз слишком быстро, словно радовался избавиться от неё. Как только двери разошлись, Одри шагнула в коридор… и сразу почувствовала контраст. Здесь не было стеклянных стен, панелей с мягким светом, витых линий интерфейсов, глади мрамора. Сорок восьмой этаж был сердцем того, чего не показывали гостям, инвесторам и новым сотрудникам. Это место не любили. И оно отвечало взаимностью. Стены — серые, узкие, резко уходили вверх, давя высотой. Воздух — влажный, с металлическим оттенком. И время… время здесь будто тянулось иначе, вязло, сгущалось. Одри шла быстрым шагом, стараясь не думать о том, что каждый метр этого коридора пропитан чужими страхами, чужими надеждами, чужими провалами. Агент дошла до нужной двери. Даже не постучала. Просто толкнула её плечом. И в ту же секунду её накрыло: тот самый запах. Едкий. Горьковатый. Тошнотворный. Запах раствора для стабилизации молекулярного прыжка. Стоило вдохнуть и желудок уже взбунтовался. Тело вспомнило. Вот она — Одри, десять лет назад, новичок, с большими глазами. Вот Михаил Горбачёв — стоящий по щиколотку в её рвоте. Тогда девушка обливалась стыдом целую неделю, сейчас же только крепче стиснула зубы. — Я ещё не вошла, а меня уже мутит. И не только от аромата. Она сделала шаг внутрь: холодный свет лаборатории скользнул по лицу, блестя на металле, на стеклянных куполах, на контейнерах с растворами. Слышался тихий гул аппаратов, щелчки реле. Звук вращающихся стабилизаторов. И… — Ну здравствуй, агент Миллер. Давненько ты не попадала ко мне на смену. Договорилась, наверное? Голос раздался откуда-то справа — насыщенный, чуть издевательский, слишком довольный собой. И она уже знала, кто это. Даже не оборачиваясь. Она закрыла глаза и тихо под нос буркнула: — Господи… дай мне силы не придушить его сегодня. Звук шагов по полу лаборатории эхом разлетелся по пустым углам и за ним, словно по сигналу, из-за ширмы показалась фигура в белом халате. Высокий. Шатен с мягкими кучерявыми волосами, которые он вечно забывал убирать под шапочку. Светлые глаза — светлые настолько, что если смотреть слишком долго, можно было увидеть в них отражение собственных слабостей. Давид. Её бывший. Мужчина остановился в дверях, когда увидел её, и на секунду словно потерял способность дышать. Миллер же мгновенно натянула на лицо маску абсолютного спокойствия — ту, которой пользовалась на заданиях, переговорах и после бессонных ночей. — Здравствуй, — сухо произнесла Одри, проходя мимо. Просто направилась к столу, где лежал журнал учёта телепортаций — толстый, исписанный тысячами фамилий, дат, инициалов операторов. — Впиши меня. И давай начнём. Давид покатил к ней на стуле с колёсиками, перекинул ногу на ногу. Он всегда сидел так непринуждённо, будто жизнь не имела углов. Он не изменился. Совсем. И это ранило сильнее, чем если бы он был чужим. «Хорошо выглядишь» хотел бы сказать он, но удержался. «Я скучаю», хотел бы прошептать, но не имел права. Выбрал самый безопасный путь: — Переполох наверху заметен даже здесь, — Давид слегка улыбнулся. — Расскажешь, что происходит? Одри закрыла журнал, положила ручку на стол и медленно, устало сказала: — Если захочешь, возьмёшь отчёт и прочитаешь. Он улыбнулся шире: та самая обворожительная улыбка, которая когда-то заставляла её забывать обо всём. Та, которая сейчас только раздражала. Давид подъехал на стуле ближе, ловко, в одном движении и взял её руки в свои. Миллер опешила настолько, что секунды стояла неподвижно, забыв, что должна оттолкнуть его, что должна злиться, что должна сохранить дистанцию. — Одри… — его голос стал мягким, шёлковым. — Прошло столько времени. Ты всё ещё злишься. Может, стоит отпустить? Это же от этого тебе больно. Слова кольнули. Глубоко. Точно. — Отпустить? — прошипела она. Одри вырвала руки резко, словно они обожгли. Поставила носок туфли на сиденье его стула, между его ног, наклонилась так, что их лица оказались почти на одном дыхании. Её глаза сузились — стальные, опасные. — Если ты ещё раз вспомнишь о том, что между нами что-то было… Я тебя… Она оборвала себя, не договорив угрозу. Не потому, что смягчилась, а потому, что любое слово показалось бы признанием боли. Она просто толкнула стул ногой. Давида откатило назад, прямо к стойке с отвратительными растворами, хранящимися в колбах. Он еле успел схватиться за край стеллажа и шатен лишь рассмеялся: негромко, добро, по-детски. Так же, как смеялись они когда-то вдвоём по ночам. Он повернулся, взял нужную пробирку: самую мутную, с зеленоватым оттенком. — Спасибо, что подбросила, — сказал он, не оборачиваясь. — Я как раз до неё дотянуться не мог. Одри цокнула языком, сдвинув брови. — Как всегда. Детский сад, а не оператор телепорта. — Зато всегда в хорошем настроении, — отозвался он. — Для работы с тобой — это необходимое условие. Да и я, кстати, год как телепортируюсь на задания. Она фыркнула и отвернулась, но уголок её губ всё же дрогнул, почти незаметно. — Да, очень занимательная информация. Давид, подъехал ближе к панели терминала, пальцы его ловко пробежали по мерцающим клавишам. Экран отразил его довольную ухмылку, когда высветился пункт назначения: — 1889 год. Париж. Он присвистнул. — Ничего себе командировка. Одри, уже залезла в чёрный облегающий костюм из плотной технологичной ткани и шагнула под знакомую до боли арку сканера. В сотый раз и всё равно внутри защемило. Мужчина подошёл ближе, протянул маленькую пробирку с жидкостью. — Будет неприятно, — предупредил он. Она забрала раствор. — Я знаю. Горечь обожгла горло. Тепло быстро распространилось по телу, и сменилось на озноб. Кости словно кто-то сжимал изнутри, ломающим холодом. Колени дрогнули. — Пока ты переодевалась, я отключил твои импланты , — произнёс Давид нарочито небрежно. — И глянул сведения о деле. Он усмехнулся, взглянув искоса: — Тебя будет курировать Микаэль Гроссо?Знаменитый беглец. Одри кивнула, сжимая зубы, чтобы не стучали. Озноб накрывал волной, но она не позволяла телу показать слабость. Пальцы дрожали, а взгляд оставался прямым и уверенным. Давид проанализировал её ручным сканером. — Ты здорова. Я приступаю к телепортации. Его рука задержалась на её плече на одно лишнее мгновение. Та осторожно отвела взгляд. Арка ожила ярким светом. Лазерные линии, зелёные и голубые, побежали по её телу — от макушки до пят. Казалось, будто скелет вибрирует, мышцы подрагивают, а каждую клеточку тянет сильнейший магнит. Мир задрожал, как отражение в воде… И исчез. Тьма. Шум. Удар — не телом, а сознанием. Одри рухнула на колени, едва материализовавшись под другим сканером — старым, грубым, с торчащими трубками и проводами. — Чёрт… — прошептала она, не будучи уверенной, что это вообще голос. Спецкостюм местами дымился, волокна прогорели, оставив на щиколотке и запястье красные, пульсирующие ожоги. Земля покачнулась. Тошнота подступила комом. Девушка прижалась лбом к холодному полу, будто тот мог удержать её в теле, не дать сознанию утонуть в пустоте. Послышались шаги: стук по ступеням металлическими набойками. — Mademoiselle … Одри Миллер? — раздался над ней мужской голос. — Добро пожаловать. Она подняла голову: перед ней стоял мужчина в длинном тонком пальто старинного покроя, на поясе кованая пряжка, на ботинках грязные следы улиц. Волосы очень светлые, почти цвета солнца, спадали на плечи. Лицо красивое, но с усталой линией на лбу. Глаза внимательные, светлые, настороженные. Он протянул ей руку. — Микаэль… Гроссо? — выдохнула Одри. — Имею честь, — он чуть склонил голову. — Простите, мадемуазель. Телепортация… оставляет следы. Он говорил с легким акцентом, как будто не решал, к какому времени он принадлежит. Ему шли эти манеры — старомодные, но естественные. Девушка попыталась встать сама, но ноги предали. Микаэль поддержал её за локоть. — Позвольте хотя бы помочь, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Здесь не принято, чтобы барышни падали в обморок в первый же день их пребывания в Париже. — Я не барышня, — процедила Одри. — Я агент. Микаэль едва заметно улыбнулся. — Тем более не принято. Знаете о скольких агентах знают парижане? Правильно, не о скольких. Она огляделась: тусклая комнатка с каменными стенами, слабый свет газовой лампы, густая тень, пахнущая пылью и временем. Прошлое. Никаких голограмм. И никакого пути назад… пока задание не будет выполнено. Одри наконец сделала ровный вдох, стерла пот со лба. И выпрямилась. Микаэль отступил в сторону, делая изящный жест рукой. — Bienvenue а Paris, мадемуазель Миллер. Добро пожаловать в город чудес… и катастроф. Вы быстро привыкнете, — добавил он, кивая на её обожжённое запястье. — Париж любит оставлять метки на тех, кто врывается к нему без приглашения. Одри зябко поёжилась, то ли от холода, то ли от того, что впереди её ждет. Полумрак маленькой комнаты обволакивал, как плотная ткань, — густой, почти осязаемый. Миллер моргала часто, позволяя глазам привыкнуть; после белёсого света переноса здесь казалось темнее, чем на дне колодца. Тихо потрескивала от влаги доска под ногой, а в углу одинокая свеча бросала на стены неровные золотистые пятна. Микаэль, словно давно привыкший к этой полутени, отошёл к старому деревянному шкафу, который девушка сразу не заметила. Открыв створку, он оценивающе посмотрел на Одри — быстрым, практичным взглядом, без намёка на флирт; как портной, который прикидывает, насколько его модель совпадает с выкройкой. Мужчина что-то нашёл, вытянул руку внутрь шкафа, и ткань мягко прошелестела. — Думаю, это подойдёт, — сказал он, подойдя ближе и протягивая ей платье. — К одеждам нынешних дам нужно привыкнуть. Позже подберём что-нибудь благороднее, но пока примерьте это. Агент протянула руку и ткань приятно охватила её ладони. Платье оказалось неожиданно лёгким. Это был наряд из тонкого, чуть блестящего батиста глубокого сливочного оттенка, не белого, а будто пропитанного солнечным светом, который прошёл через парижскую пыль. Юбка ниспадала мягкими волнами, не слишком пышная, но достаточно широкая, чтобы красиво колыхаться при шаге. На корсете тончайшая вышивка серебряными нитями, завитки и флер-де-лисы , такие нежные, что казались нарисованными воздухом. Бретели были из того же батиста, украшенные маленькими кружевными оборками; плечи оставались открытыми — уязвимыми, но изысканными. Внизу юбку окаймляла чуть более тёмная полоска кружева, словно тень, подчеркивающая светлый цвет ткани. — Красиво, — тихо отметила Одри. Не вслух, а себе. Платье действительно было… прекрасным. — Там ширма, — указал Микаэль рукой на тёмный угол. — Я подожду вас. Позовёте, если понадобится помощь с корсетом. Одри, уже направляясь к ширме, но остановилась: — Микаэль… а мы можем перейти на «ты»? Он слегка приподнял бровь, будто не ожидал вопроса. — Можем, — согласился он спокойно. — Но с остальными, пожалуйста, общайся только на «вы». Здесь не принято иначе. Разве что если вы… слишком близки с кем-то. Одри фыркнула. — Поняла. Не переживай, я никому тут в объятия не бросаться не буду. Он усмехнулся едва заметно. Переодевшись, она вышла из-за ширмы и Микаэль коротко кивнул, подтверждая, что изготовленный им наряд подходит идеально. Он подал ей руку, помогая сделать первый шаг в новом образе, и через мгновение они уже выходили на улицу. Блондин прикрыл тайное помещение. Забросал вход ненужными досками и старым хламом. Здесь, видимо, не соблюдали чистоту как в 2197. Кареты и омнибусы , стуча колёсами, ритмично вздрагивали на ухабах, а в воздухе витал запах мокрого дерева… и навоза. Микаэль мягко потянул её под локоть. — Осторожнее. Тут неровно. Миллер подхватила его руку. Её волосы собраны в аккуратный пучок, украшенный маленькой шляпкой с тёмно-синим бантом. Корсет сдавливал грудь так, что она вынуждена была дышать короткими, точными вдохами — иначе начинало темнеть в глазах. — А это обязательно? — выдохнула она, пытаясь найти удобное положение. Микаэль чуть повернул голову и улыбнулся. — Если сотворишь более милую мордашку, от парижанки не отличишь. Потерпи. Одри пытаясь переставить ноги, запнулась о подол, который всё время цеплялся за туфли. Наставник мгновенно подхватил её под локоть: — И к длине придётся привыкнуть. — Да тут ко всему нужно привыкнуть, — пробормотала она раздражённо. — К одежде… к тому, что дороги неровные… и даже к запаху! Здесь что, лошади прямо в домах живут? Микаэль расхохотался глубоким, грудным смехом, в котором звучало настоящее наслаждение жизнью. — Ближе к центру не будет такого аромата, обещаю. Но ты привыкаешь быстро. Я уже не чувствую. — Так это у тебя иммунитет, — фыркнула Одри. Он повёл её дальше, мягко направляя через проходящих и шум. Все вокруг казались тенями — силуэты женщин в длинных юбках, мужчины в котелках, мальчишки-газетчики с пачками газет, которые пахли свежей печатью. — Мы почти пришли, — сказал Микаэль, не ускоряя шаг. — Хочу показать тебе место. Надеюсь, Ру ещё там. Париж может быть жестоким… но он честен, если умеешь смотреть.