Глава 41. Час, который стоит жизни

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

В бывшем классе приходской школы стоял шум: шёпоты, всхлипы, скрип половиц. Сквозь занавешенные окна пробивался мутный свет, в котором висела пыль, как дым после выстрела. Снаружи, за толстыми каменными стенами, гремели редкие выстрелы. Лошади ржали в панике. Внутри — больше тридцати человек. Раненые и целые: двое мальчиков, прижались друг к другу, словно щенки. Микаэль стоял у дверей, держа револьвер наготове. Его белые волосы выбились из хвоста и липли к вискам. Луиза помогала кому-то подняться с лавки, а Малек, весь в грязи, с разорванной на плече рубашкой, размахивал руками. — Вы не должны были отпускать её одну, Луиза! — голос его был напряжённым. — Ни при каких обстоятельствах. Ткань пропитана кровью, было видно: он прошёл через схватку. Лицо в саже, волосы взъерошены, на скулах следы грязи. — Вы же знаете её, месье. Она сама себе на уме. Решила, что должна принести чистой воды. Никто бы её не остановил. Эйфель цокнул языком, резко отвернулся, затем снова посмотрел на служанку. — В каком состоянии она явилась? — спросил уже холоднее. — Когда ушла? — Не так давно, — ответила женщина. — Думаю… вскоре вернётся. Он сжал челюсть. Слово «думаю» ему явно не понравилось. В этот момент в его спину вцепились: женские руки обхватили его талию и прижались так крепко, пытаясь удержать от исчезновения. Мужчина опустил взгляд на тонкие, испачканные пальцы, и на секунду замер. Затем резко вывернулся из хватки, повернулся лицом. — Одри… Брюнет притянул её к себе с такой силой, что у неё болезненно свело спину. Но агент не отстранилась и сильнее вжалась в него. — Ты с ума сошла? — прошептал ей в волосы. — Ты понимаешь, что происходит на улицах? Отстранившись, взял за плечи и отодвинул на расстояние вытянутых рук, внимательно осматривая. На ней были чёрные штаны и чужая рубашка — широкая, явно подростковая. Рукава закатаны, на вороте старое пятно. Лицо в грязи, локти в засохшей крови. Она сорвала мокрую ткань с лица: губы были пересохшими. — Это что на тебе? — хрипло спросил он. — Нашли в коробке… Твоя рубашка тоже не в лучшем состоянии. Художник машинально коснулся разодранного плеча, улыбнулся. — Царапина. Она провела пальцами по его щеке, стирая полоску сажи. — Я думала… слова богу ты здесь. Ты ранен? — коснулась его плеча. — Схватился с одним из солдат. Он решил, что я «слишком уверенно» двигаюсь для мирного жителя, — сероглазый усмехнулся. — Он промахнулся. — А ты? — Не промахнулся. Миллер не стала уточнять, обвела людей взглядом. — Мы не можем держать их здесь долго. Скоро начнут обходить дома… куда мы можем их увести? — Начнут. — Конюшня через дорогу. Можем попробовать найти ещё скакунов и перевезти женщин и детей… Брюнет внимательно смотрел на неё. Во взгляде была усталость, страх и облегчение. — Ты планировала уйти без меня? — Что? Нет. Я искала тебя. — А я тебя. По всему Парижу. Думал, если не найду… — Малек не договорил, и она коснулась его губ. — Нашёл. Всё хорошо, я рядом. Гроссо подошёл ближе, закинул хвост за спину: — Нам нужно решать. Патрули двигаются к северу. Через час они могут быть здесь. Малек кивнул, но не сводил взгляда с возлюбленной. — Ты останешься рядом, — сказал он так, чтобы присутствующие услышали его твёрдость. — Ни шагу без меня. — Попробуй удержать, — слабо усмехнулась агент. Эйфель улыбнулся в ответ, впервые за этот день. Лицо Микаэля было серым от усталости, белые волосы растрепались, на виске засохла кровь: чужая или его собственная, разобрать было трудно. — Одри, — негромко произнёс начальник. — Отойдём. Нужно поговорить. Шатенка стояла рядом с парижанином, так близко, что их пальцы всё ещё касались кончиками друг друга. — Говори, — ответила она. — Не здесь. — Он знает многое, скрывать незачем. Микаэль перевёл взгляд на мужчину и выдержал долгую паузу, тяжёлую, как приговор. — Хорошо. Тогда втроём. Ничего не сказав, Малек сильнее сжал её пальцы и прихватил свечу. Они втроём прошли узкий коридор, мимо старых школьных досок и облупившихся икон. В конце маленькая коморка под лестницей, где раньше хранили уголь. Начальник закрыл дверь и повернул ключ. Внутри было тесно, темно, пахло сыростью и чем-то странным. Художник стоял рядом, плечом касаясь плеча Одри. Разорванная ткань его рубашки оголяла рану, где всё ещё медленно сочилась кровь. — Всё уже случилось, — заговорил блондин. — Газ выпущен. Мы не успели полностью перекрыть цепочку. Кто-то завершил начатое. — Я знаю, — заявила агент. — Ты должна вернуться. Сегодня. Сейчас! Она заморгала. — Что? — Вернуться домой. Немедленно. Ты должна предотвратить это на другом уровне. Через Сомнуса, через источники. Если цепочка не здесь… значит, выше. Ты можешь вернуться домой и предотвратить это. Изменить точку запуска. — О чём он говорит? — Малек нахмурился. Миллер не сводила взгляда с наставника. В её глазах не было вопросов, только ожидание приказа или правды. — Я не могу вернуться сейчас. У меня ссадины, локти разодраны, плечо ушиблено. — Можешь. — Нет, — она возмутилась. — Может я уже вдохнула газ, а реакция наступит позже. Даже мельчайшая рана может повлечь непредсказуемый эффект при переносе. — Это устаревшие протоколы, — Микаэль отмахнулся. — Нет. Это базовый курс. Даже микротрещина может вызвать дестабилизацию материи. — Одри, — его голос стал жёстче. — Я… доработал костюм. Она замерла. — В каком смысле? — Благодаря порошкам и специальной ткани на основе растений из Китая. Помнишь образцы, что я ждал? Они стабилизируют поле… Я не только ерундовой занимался, в отличие от некоторых… — недовольное выражение говорящего вызывало недоумение. — Только глубокие ранения опасны. Я усилил структуру волокон, они стабилизируют переход. Агент машинально коснулась виска, проверяя, на месте ли мысли. — Ты уверен? — Да. Говорящий шагнул ближе, и в этом движении чувствовалась сила. — Сомнус прислал письмо накануне. Давид вернулся. Он подтвердил, что всё прошло штатно. И он… Сомнус просил отправить тебя назад как можно скорее. Миллер нахмурилась. — Давид? Он знает, что здесь происходит? — Со вчерашнего дня я не выходил на связь. Так что вряд ли. Малек смотрел на них обоих, не понимая половины слов, но прекрасно чувствовал напряжение. — Ты всё же собираешься вернуться? — спросил он. Шатенка повернула к нему голову. В глазах — боль. — Я… Блондин перебил: — Ты должна. Если мы хотим спасти Париж… и не только его. Бывший агент протянул руку и по-деловому обнял её за плечи. — Ты сильнее, чем думаешь, мадмуазель Миллер. Девушка стояла неподвижно. Она знала другое, знала, как на лекциях показывали отчёты о людях, исчезнувших в смещении координат из-за банального пореза. Как ткани «запоминали» повреждение и искажали входную точку. — Ты точно уверен, что такие раны не помешают? — спросила она ещё раз, глядя прямо в глаза Микаэлю. Пламя свечи плавно двигалось в зрачках. — Точно. — И никаких… побочных эффектов? — Никаких, — твёрдо ответил он. — Всё будет хорошо. Давид же вернулся. — Одри?.. — прошептал Эйфель. Возлюбленные недоуменно переглянулись. Девушка ответила парижанину: — Если я не вернусь домой, всё это продолжится. Я не могу жить и знать, что могла изменить исход. — Она вернётся, — аптекарь вмешался. — Ты обещаешь? — спросил брюнет. Собеседник выдержал взгляд. — Да. Собирайся, агент Миллер. Я подготовлю устройство для переноса. Она опустила взгляд на свои руки и вгляделась: кожа содрана на костяшках, багровые полукружья, в которых уже подсыхала кровь. На ладони тонкий порез от стекла, неглубокий, но жгучий. На боку, под рубашкой, расплывался синяк, фиолетовый, как ночное небо перед грозой. Малек осторожно коснулся её подбородка, большим пальцем приподнял лицо, заставляя смотреть на него: — Скажи мне правду. — Правда в том, что я не знаю, что будет, — она ответила взглядом. — Если ты уйдёшь сейчас… это будет последний раз, когда я тебя вижу? Одри шагнула к нему, и они соприкоснулись лбами. — Я не знаю. — Я ненавижу, когда ты так говоришь. И прощаться во вторых раз ещё хуже, — он прижал её к себе осторожно, чтобы не задеть её ссадины. — Проведи со мной ещё минуту. — У вас есть немного времени, — бросил Гроссо напоследок. — Чем быстрее мы вернём тебя, тем быстрее, возможно, это прекратится. Я бы не хотел рисковать. Она шагнула к блондину стремительно, обхватила его за талию под распахнутым пиджаком. Ткань была тёплой, пропитанной запахом пороха и чего-то терпкого, знакомого только ему. Её пальцы сомкнулись крепко. Лбом коснулась его груди, чувствуя, как под тканью рубашки гулко бьётся сердце. — Спасибо… за помощь и время, — прошептала почти беззвучно. Ладонь скользнула выше, к его плечу, и на секунду она действительно позволила себе это объятие. А потом чуть отстранилась, но рук не убрала. Теперь они стояли слишком близко, чтобы скрывать правду друг от друга. Каморка снова погрузилась в тишину, когда Микаэль вышел, плотно притворив за собой дверь. Шаги его затихли в коридоре и остались только они. — Чёрт с ним, что будет, — выдохнул Эйфель. — Останься. Медленно шагнув ближе, зеленоглазая коснулась пальцами его разодранной рубашки: под тканью горячая кожа и неровная повязка. — Может быть, через час на нас нападут и перестреляют… — А до этого… это будет самый лучший час в моей жизни проведённый с тобой. Она покачала головой. — Я так не работаю, Малек. — Значит… вернёшься? — Я не знаю, куда меня перенаправит Сомнус. Может, в то время, где мы с тобой не знакомы… И мне ещё раз удастся взглянуть на того нахального мужчину, который ругал меня за отоптанные ботинки. — Одри… — Мы уже попрощались с тобой. Сейчас в этом нет нужды. Не хочу больше тратить время на пустые слова, — шатенка подняла на него светлые упрямые глаза. — В замен я скажу, что ты лучшее, что со мной случалось за всё время. И мне нужно было побывать в разных эпохах, вернуться на триста лет назад, чтобы это понять. Малек судорожно вдохнул, а девушка продолжила: — Мне жаль, что не могу взять тебя с собой. Ты не сможешь перепрыгнуть самостоятельно такой огромный период за один раз. А я… я не могу остаться. Он шагнул к ней, прижал к стене. Смотрел на спутницу, и её слова причиняли физическую боль. — Я не могу тебя отпустить, мадемуазель Миллер. Я лучше выйду к солдатам… и пусть меня застрелят. Агент резко схватила его за ворот. — Послушай. Эй! Не смей даже думать о таком. Ты отпустишь меня! Ты уже отпустил вчера, и сделать это снова не так сложно. Оба знали, что это ложь. Даже для неё проститься снова было каторгой. Одри молчала, в голове вспыхивали обрывки: его первое раздражённое замечание; их спор под уксусными занавесками в больнице; ночи, когда город засыпал, а они — нет. Даже проклятые пиявки... Задание переросло в приключение. Приключение — в чувство. Чувство — в необходимость. — Когда и если встретишь меня… — сказала он. — Скажи мне одну фразу. Думаю, я буду в недоумении, но… может, тогда я буду не так груб с тобой. — Какую фразу? — «Когда свет гаснет, я зажигаю соль и огонь». — Что это значит? — девушка нахмурилась. — Ничего, — он улыбнулся. — Придумал её в детстве, когда отец уезжал надолго, я придумал себе пароль. Глупость, конечно. Но я повторял каждый раз, когда боялся, что останусь один. Никто не знает. Даже Рафаил. Миллер провела пальцем по его щеке. Художник внезапно притянул её к себе, поцеловал жадно, запоминая каждый сантиметр. Его губы нашли её с отчаянием, с болью, с тем самым упрямством, которое всегда выводило его из себя. — Вернись, — прошептал он ей в губы. — В любое время. Я буду ждать, даже если не вспомню тебя. — Я постараюсь. — Нет. Не постараешься. Вернёшься! Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты ужасно требовательный художник. — А ты ужасно упрямая женщина. Шаги в коридоре. Голос Микаэля: — Одри. Пора. Она отстранилась, но руки задержались на его груди. — Когда свет гаснет… — повторила, вспоминая его слова. — …я зажгу соль и огонь. — А теперь, Малек, слушай меня внимательно… Девушка изложила ему все свои мысли и догадки, а затем вышла из каморки, оставив за спиной мужчину, который стоял неподвижно, словно вместе с ней уходила не только надежда, но и часть его самого.

***

Чтобы попасть в скрытое помещение на цокольном этаже, Гроссо пришлось собственноручно раскидать старые, сломанные ящики из-под свечей и груды рассохшихся досок, сложенных будто бы для ремонта какого-то здания. Дерево скрипело, поднимая облака пыли; сухой запах времени щекотал горло. Одри стояла озираясь, прислушиваясь, как кто-то из спасённых неподалёку баррикадировались. Вдалеке прозвучал выстрел. Когда последняя доска с грохотом упала на пол, Микаэль, не оборачиваясь, произнёс: — Прошу, мадмуазель. Она спустилась первой. Комната встретила их холодом каменных стен. Низкий свод был влажным, в щелях известняка темнела копоть. Мужчина приблизился к единственному источнику света. Чиркнула спичка, коротко вспыхнув золотым язычком, и на мгновение осветила его черты. Он поднёс огонь к фитилю. Газовая лампа, оставшаяся с прошлого раза, вспыхнула неохотно. Пламя дрогнуло, будто сомневаясь, стоит ли возвращаться к жизни, и загорелось тускло, с приглушённым, почти больным сиянием. В углу стоял всё тот же шкаф: грубый, тёмный, с треснувшей ручкой. Рядом — ширма, за которой Миллер переодевалась в день своего прибытия. Тогда её сердце билось иначе… тревожно, но не так тяжело. Теперь оно стучало так, отсчитывая секунды. Арка для переноса — металлический контур, вписанный в камень, возвышалась в глубине комнаты. Она казалась чужой, невозможной среди этих известковых стен и запаха керосина. Микаэль сразу прошёл к фальш-стене. Постучал костяшками пальцев один раз. На пятый раз звук изменился: глухой, пустой. — Вот оно. Он снял панель. За ней зияла ниша. Одри поймала себя на мысли, что ни разу не задумывалась, где именно он держит препараты и детали для обратного перехода. Всё это время она принимала его профессионализм как данность. Блондин поочерёдно доставал предметы. Сначала сканер, тонкий металлический прибор с матовым стеклом. Потом пробирки с мутноватыми растворами. Пакетики с порошками. Ткань, аккуратно сложенную, тоже достал: та самая доработанная материя. — Как часто заряжаешь сканер? — спросила шатенка, касаясь пальцами шкафа. — Батареи хватает на несколько лет. Но я отправляю его на замену раз в полтора года. Не всегда угадаешь, как техника поведёт себя в полевых условиях. Кивнула в ответ. — Ты прав. Это разумно. Он подошёл ближе. Газовая лампа осветила его лицо: бледное, почти прозрачное на фоне тёмных стен. Белые волосы отливали золотом, в глазах сосредоточенность, но под ней угадывалась спешка. — Протяни руки. Девушка вытянула ладони вперёд. Металл сканера тихо загудел. Слабый отсвет лег на её кожу фиксируя лёгкие ссадины на костяшках. Тот медленно водил прибором: сначала руки, потом запястья. Шея. Волосы, слипшиеся от пота, крови и пыли. Одри чувствовала, как холод металла скользит по воздуху рядом с её кожей. — Пульс учащён, — заявил он. — Это нормально. — В Париже стреляют… устроили теракт и геноцид. Неудивительно. Сканер опустился к груди, к рёбрам, к животу. Агент машинально выпрямилась. Он присел, проверяя ноги. — Вот это… — задержал прибор на одном месте. — Царапина. — И ещё, — указал на порез на бедре, скрытый тканью. — Когда получила? — На набережной. Когда бежали. Микаэль выпрямился. — Это не глубокие повреждения. Одри внимательно смотрела на него. — Ты уверен? Мужчина встретил её взгляд, на секунду… всего на секунду, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. — Да. Мельчайшие порезы не повлияют на перенос. Она помнила лекции, помнила фразу инструктора: «Даже микроскопический разрыв ткани может изменить траекторию сборки.» Газовая лампа зашипела. — Ты колеблешься… — буркнул Микаэль. — Я думаю. Наставник шагнул ближе. — Одри, — голос его стал мягче, таким усталым. — Париж уже горит. Ты видела улицы. Если ты не вернёшься и не изменишь цепочку… это не прекратится и закончится печально. — Всё уже случилось. — Не для 2197 года. Происходящее сейчас, может изменить что-нибудь в будущем. Шатенка слышала собственное дыхание и сердцебиение в висках. — Точно ли такие раны не помешают? — Ты мне доверяешь? Он говорил уверенно и Миллер опустила взгляд на ладони. Вспомнила, как Малек смотрел на неё сегодня. Вспомнила его грязную рубашку, разорванную на плече. Его пальцы, которые дрожали, когда он касался её лица. — Я… больше никогда не вернусь… Малек это понимает… — Ты агент. Ты знала риски. И влюбляться… Девушка почесала переносицу. — Да. Было не профессионально! И всё же сердце её сейчас было не агентским. Оно было — его. Сканер тихо пискнул, завершая диагностику. Гроссо посмотрел на показания. — Параметры допустимые. Переношу тебя. Склонившись над узким столом, мужчина прищурился, всматриваясь сквозь темноту, и принялся растворять порошки в стеклянной колбе. Жидкость мутнела, зеленела, переливалась необычным отблеском. Он действовал сосредоточенно, точно аптекарь на рассвете, готовящий микстуру от горячки. — Одри, — произнёс вдруг, не поднимая головы. — Давид… что ты к нему чувствуешь? — вопрос прозвучал слишком буднично. — Почему ты спрашиваешь? — спросила та, проводя пальцами по холодному камню стены. Принялась ходить по комнате: под ногами похрустывал песок. — Любопытство, — отозвался он. — И здравый расчёт. Мне кажется, он любит тебя. Девушка остановилась. — Я… в замешательстве, Микаэль… Борюсь с собой. Блондин кивнул, ожидал именно этого. — Малек — это прошлое! Давид — будущее. Ты принадлежишь будущему, Одри. Не стоит путать сердце с долгом. Девушка кивнула, сделала вид, что задумалась. Хотя внутри всё холодело. «К чему эти расспросы? Зачем ему знать? С каких пор он вмешивается в мои чувства?» Гроссо выпрямился и протянул ей несколько аккуратно нарезанных кусочков ткани: тонкой, невесомой, с лёгким интересным отливом. — Возьми в шкафу облегающий костюм для переноса. Подложи между ранами и тканью эти вставки. Они защитят тебя от пагубного воздействия. Шатенка молча приняла ткань. Шкаф скрипнул, когда та открыла его створки. Внутри висели платья: корсеты, пышные юбки, рукава-буфы. В самом углу, спрятанный за бархатным платьем винного цвета, висел её костюм. Ткань всё ещё хранила следы прежнего перехода: на боку и рукавах виднелись прожжённые швы. Но теперь швы были укреплены, структура — изменена. Тонкие нити переплетались иначе. — Ты постарался на славу, — произнесла она, не оборачиваясь. — Была бы моя воля, я бы выписала тебе премию. Не видя его лица, знала — он улыбнулся. — Я давно не работаю на компанию. Мне незачем премии и признания. Миллер прищурилась. Её взгляд случайно скользнул глубже в шкаф, за груду пышных юбок, в тень. Там, у самой стенки, виднелись аккуратно сложенные листы бумаги. Агент обернулась через плечо, схватила спички со стола. Наставник как раз склонился над пробиркой, встряхивая её. — Эти порошки стабилизируют фазу, — продолжал он ровным голосом. — В твоём случае лучше усилить контур… — Ты ведь всегда был осторожным, — приседая, перебила мягко. — Даже слишком. Ты пример для подражания. Говорила нейтрально, продолжала прежний разговор. Пальцы уже раздвигали ткань юбок и та нащупала бумагу. Вытащила. Сердце забилось чаще. На верхнем листе эмблема компании, впопыхах она развернула его, чиркнула спичкой. Почерк Сомнуса узнала сразу: «В удовлетворении запроса отказано. Деятельность агента Миллер не подлежит оспариванию. Вмешательство в её работу, равно как и попытки воспрепятствовать ей, недопустимы.» Одри замерла, подумала: «В запросе отказано… Каком запросе? Что Микаэль просил?» Перевернула лист. Датировано за несколько дней после переноса. За спиной звякнуло стекло: Гроссо поставил пробирку. — Всё в порядке? — спросил он. Шатенка аккуратно сложила лист, пряча его в складках платья, но не поднялась. — Разумеется. Просто вспоминала, как переодевалась за этой ширмой. Пытаюсь теперь втиснутся в костюм. — Возвращайся к Давиду. Там твоя жизнь. В комнате вдруг стало душно. Шатенка сжала пальцы на ткани костюма. — Ты прав, Микаэль. Будущее нельзя игнорировать. Под слоями юбок и каркасов скрывался целый ворох писем, все с эмблемой Компании. Костюм оказался под её ногами. «Ваш запрос на телепортацию агента Давида Беккера одобрен. Агент прибудет к вам в течение нескольких дней.» Следующее письмо. «Запрос одобрен на усиление эмоциональной привязки агента Миллер к агенту Беккеру. Совместная легенда как пары повысит устойчивость поведения и снизит подозрения. Действуйте, бывший агент Гроссо. Подтверждаю полномочия.» Её горло сжалось. Она зажгла очередную спичку. С тех пор блондин больше не контактировал с Сомнусом. Пальцы девушки наткнулись на знакомую бумагу: собственные письма. Аккуратно сложенные, не отправленные. Все до единого. Каждый отчёт, каждое предупреждение, каждый её страх — всё лежало здесь, в этом шкафу, среди кружева и юбок. Внутри похолодело. Микаэль не отправил ни одного. Холодное лезвие прижалось к её горлу, та даже не успела пикнуть. Пальцы впились в волосы, рванули назад. Письма рассыпались по полу. — Я забыл, — произнёс мужчина у самого её уха. — Что ты и мёртвого из земли достанешь. Нужно было сжечь эти письма. На кой чёрт копалась тут? Лезвие сильнее надавило на кожу. Заложница почувствовала, как тонкая струйка тепла скользнула под ворот рубашки. — Это ты всё подстроил, — прошипела шатенка. — Чёртов псих. — Осторожнее, мадмуазель. Я всё ещё держу нож у твоей шеи. — Ты работал в нашей Компании… Ты давал присягу. Ты клялся соблюдать протоколы. — Протоколы? — его хватка стала крепче. — Ты скрыл отчёты. Ты изолировал меня. Ты управлял Давидом. Ты нарочно подталкивал меня к нему! Зачем? Что ты запрашивал у Сомнуса? — Я делал то, что было необходимо. — Ты лгал. Всё это время. Миллер резко дёрнулась, но начальник удержал её. За стеной донёсся глухой грохот, будто упало что-то тяжёлое. Потом крик. Женский. — Ты слишком привязалась к здешним местам. Ты должна была вернуться холодной. Рациональной. А вместо этого… Дура ты. Я и вправду должен был вернуть тебя… но теперь, сделка отменяется. — Вместо этого что? — её губы едва шевелились. — Какая сделка? — Ты начала сомневаться. — В тебе — да. Он резко развернул её к себе лицом, всё ещё удерживая за волосы, прижал к шкафу. Глаза — светлые, но в них не было прежнего спокойствия, там горело что-то фанатичное. — Ты думаешь, я хотел этого? Думаешь, мне приятно видеть Париж в крови? — Но ты допустил это! — Я дал случиться тому, что было предначертано. Агент замерла, вытерла тыльной стороной ладони шею, размазывая кровь по коже. — Зачем? Ты манипулировал мной. Использовал Давида. Лгал Компании. Перехватывал письма. — Компания, — голос Гроссо стал презрительным. — Давно играет своими агентами, как фигурами на доске. Я просто перестал быть пешкой. — И стал палачом? Лезвие снова надавило. — Я стал тем, кто принимает решения. Его взгляд скользнул к арке для переноса. Лезвие ещё касалось её кожи, но теперь между ними стояло не только оружие — стояла правда, которую он так долго прятал под слоями аккуратных отчётов и аптекарской педантичности. — Ты хочешь знать почему, не так ли, Одри? — Я вижу, что ты не безумец. Значит, у тебя есть причина. Давай, месье Гроссо. Удиви меня. — Всё началось задолго до твоего прибытия. Блондин вдруг разжал пальцы, отпустил так неожиданно, что девушка слегка пошатнулась. Он отошёл к столу, положил нож и взял одну из пробирок, покрутил в пальцах, словно ничего не случилось. Свет лампы преломился в мутной жидкости. Это было не проявление слабости, в его взгляде не мелькнуло ни растерянности, ни сомнения. Тот знал, что Миллер не станет умолять. Знал, что не переубедит его. Или, быть может, именно этого и добивался? Очередной ход в игре, где каждый жест был не случайностью, а частью продуманной комбинации. — Ты же была в оранжерее, так ведь… Шатенка вздрогнула, вспомнила стеклянные своды, влажный воздух. Переплетение лиан. Разбитые стёкла и обезумевшие люди. — И? — сжалась сильнее в шкаф, обдумая как ей поступить. — Я был там на очередном задании, ещё до того, как встретил Линду… меня почему-то манило это место, — имя его мёртвой спутницы прозвучало через чур мягко из его уст.

Оранжерея

Это было ранним утром. Микаэль тогда ещё подчинялся компании, был лучшим и перспективным агентом. Париж ещё дремал под дымкой угольного тумана. Влажная земля пахла гнилью и цветами одновременно, а в глубине оранжереи росло странное дерево — его стволы переплетались, словно коса, уходя ввысь к стеклянному потолку. Там он и увидел её. Линда сидела на низкой переносной скамье, в светлом платье, с карандашом в руке. Красавица зарисовывала листья экзотического растения, привезённого из Индокитая. Её пальцы были испачканы графитом и старыми красками, а лицо — сосредоточено и спокойно. Гроссо тогда имел другую фамилию. Настоящую, а не Французскую, хотя уже частенько представлялся окружающим в 2180 именно ею. Тогда он не был тем человеком, который стоит сейчас в комнате с ножом. Он шагнул ближе к художнице, но кое-что заметил… ткань, выглядывающую из-под корней того самого переплетённого дерева. Сначала подумал — мусор. Но ткань была слишком заметной. Его охватил интерес. Мужчина подождал, пока Линда отвлечётся, присел и потянул находку к себе. Под корнями, в сырой земле, лежал тот самый дневник. Кожа переплёта потемнела от влаги, на первой странице много зачёркнутых записей: там было одно и тоже слово, стёртое временем. Менялись только цифры. Блондин обернулся и отошёл в более темный уголок: щель в окне подарила ему необходимое освещение. Дальше не просто химические заметки, а расчёты. Точные даты. Схемы воздействия на нервную систему человека. Дозировки, при которых агрессия вспыхивает мгновенно или через время. Всё было настолько детально, что кровь мгновенно начала бурлить. И главное — комментарии: «Человечество эволюционирует через очищение. Слабые уничтожат слабых. Сильные выживут. Ты выживешь, Гроссо.»

Линда

— Ты начал экспериментировать, — прошептала Одри. Он кивнул. — Некоторые компоненты было легко добыть. Я аптекарь. У меня доступ к экстрактам, алкалоидам, редким растениям. Остальное… я синтезировал. — А деньги? — Мне нужны были средства для оборудования. Для очистки вещества. Мор финансировал лаборатории. Он думал, что создаёт оружие вместе со мной, хотя никогда не вдавался в подробности, никогда не спрашивал… чем именно я занимаюсь. А я… искал доказательство. — Чего? — Что формула работает. — Линда… на ней ты ставил эксперименты? Он закрыл глаза, услышав имя любимой. — Подвал, где я хранил препараты… был тем же, где она складировала свои картины. Линда не по воле дышала испарениями. Со временем её рисунки изменились. Сначала цветы, потом — лица. Искажённые. С перекошенными ртами, с глазами, вылезшими из орбит. Я добавлял микродозы в настойки… Под видом укрепляющих капель. Она ведь всегда была чувствительной, а я хотел наблюдать постепенное воздействие. — Ты травил её. — Я изучал. — Она была человеком! — Она была шансом. Для человечества. Миллер шагнула к нему, но вернулась назад. — И что случилось? — Однажды… она стала агрессивной. Бросила в меня кисть. Кричала, что стены шепчут, что хочет убить меня. Я понял, что перешёл грань. Тогда, в малой дозе, составляющие подошли идеально; хоть формула и была кем-то создана, с ингредиентами и доработкой мне пришлось повозиться. Ведь я хотел создать не только газ, а другие средства заражения. — Ты ставил на ней опыты, — голос агента дрожал не от страха, а от сдерживаемой ярости. — Следил за её поведением, записывал реакции, как учёный за подопытной крысой. Ты свёл её с ума. А в конце концов — убил. Начальник не отвёл взгляд, лицо оставалось неизменным, только жилка на виске предательски пульсировала. — Её смерть была случайностью. Я её любил. Линда оказалась не в том месте… не в то время… — Любил? Это ты называешь любовью? Больная, извращённая форма собственности — вот что это. Невозможно причинять боль тем, кого любишь. Невозможно ломать их, а потом прикрываться высоким словом. — Правда? Ты так считаешь? Ты разве ни разу не делала больно тем, кого любишь? Или не испытывала боль предательства? А если боль — единственный способ удержать? Если без неё человек уходит? Если иначе он не остаётся. — Тогда это не любовь, — отчеканила заложница. — Это страх быть одному. — А ты знаешь разницу? Любовь редко бывает чистой. Иногда она требует… жертв. — Только не чужих. И уж точно не лишение жизни. Ты говоришь, как фанатик. Ты правда веришь, что Компания позволит тебе переписать эволюцию? Глупо. Бывший агент опёрся бедрами о стол и посмотрел на спутницу пристально. — Компания боится радикальных решений. Поэтому я не отправлял твои письма. Ты же не думаешь, что мои действия односторонние? — Ты лишил меня связи. — Я хотел, чтобы ты увидела всё своими глазами. Чтобы ты поняла, что иногда необходимо дать катастрофе случиться, чтобы в будущем изменить сюжет, переписать под себя. За стенами снова прогремели выстрелы. Шатенка смотрела на преступника так, словно видела впервые. — Ты не спаситель, Микаэль. Ты просто человек, который решил, что имеет право играть в бога. Она ясно понимала: бездействие сейчас равносильно смерти. Каждая секунда, проведённая в ожидании, работала против неё. Начальник размышлял, а когда такие, как он, размышляют — это всегда заканчивается плохо для всех остальных. «Нужно сдвинуть его. Заставить действовать. Спровоцировать. Отвлечь.» Свобода не даётся — её вырывают. Взгляд девушки скользнул по комнате, расстояние до двери, положение его рук, тяжесть предметов на столе. Просчитывала варианты с холодной, чужой трезвостью. Но когда он говорит, он ослабляет внимание. Если разозлится… может потерять точность. Губы шатенки тронула едва заметная тень улыбки. «Нужно заставить его сделать первый шаг. И сделать то, что будет выгодно мне. То к чему я готова. А я готова!» Подняла на него взгляд прямой, вызывающий. — Я поняла, что ты что-то задумал, когда настаивал на переносе с ссадинами. Первое правило по переносу — чистая кожа без ранений! Его знают даже новенькие. Он медленно провёл ладонью по волосам, отбрасывая белые пряди назад. — Я уже понял. В тот момент, когда вы переглянулись с Малеком, так и думал, что ты заподозрила. А вот и моя оплошность. Знал, что ты не поверишь. А зря… Шагнул к столу, коснулся аккуратно сложенной ткани. — Благодаря технологиям будущего и здешним тканям из стопроцентных натуральных волокон, мне удалось доработать систему. Лён, шёлк, растительные смолы — в сочетании с фазовыми стабилизаторами… Мелкие ранения теперь действительно не влияют на перенос. Всё это написано в дневнике. Гроссо перевёл на неё взгляд. — Давид перенёсся без проблем именно благодаря этому. Агент невольно прижала ладонь к лицу. Только сейчас, среди всей этой ярости и предательства, мысль о Давиде пронзила её по-настоящему. «А вдруг… вдруг его расщепило? Вдруг он не вернулся обратно?» Микаэль, словно услышав посторонние мысли, вернулся к фальш-стене. Достал ещё один лист с печатью, но не стал читать вслух, лишь развернул, показывая подпись и эмблему. В темноте Одри не могла разглядеть, но наставник пародировал голос Сомнуса: — Успешный перенос агента Беккера подтверждён, — произнёс негромко. — Без отклонений. — Я тебе не верю, — фыркнула Одри. — Твоё дело, — пожал плечами мужчина. — Давид оказался умнее тебя. Он не вдавался в подробности. Доверился мне. — Или не заметил, что ты манипулируешь им. — Он не задавал лишних вопросов. В отличие от тебя. Это его спасло. Миллер посмотрела на арку для переноса: металл казался чёрным в тусклом свете. — Что ещё было в дневнике? Гроссо замолчал на мгновение, выбирая, стоит ли говорить. — Много чего интересного, Одри. Много чего интересного… — Конкретнее. — Тебе это ни к чему. Ты никогда не увидишь этот дневник и его содержимое. И никогда не видела. — Почему ты не убил меня, как только я прибыла? Списал бы на неудачный перенос, — спросила агент прямо. — Я проводила расследование. Я копала под Мора. Под исполнителя. Как оказалось, под тебя. — Не мог. Обещал не навредить до определённого момента. — Какого момента? Кому обещал? — До этого. Пока не убедился, что ты не примешь мою сторону. Её сердце на секунду замерло. — Ты рассчитывал, что я соглашусь? — Я надеялся. Ты умна, видела изнутри, как работает Компания. Ты знаешь, как легко они жертвуют агентами ради гипотетической стабильности. — А теперь можешь?.. Теперь можешь убить меня? Он встретил взгляд девушки без колебаний. — Теперь — да. — И ты сделаешь это? — спросила Миллер. Её голос звучал отстранённо — пугающе нейтрально для человека, стоящего лицом к тому, кто только что без тени раскаяния признался в геноциде. В этом спокойствии больше не было ни истерики, ни дрожи, каждое слово проходило через внутренний фильтр прежде, чем сорваться с губ. Гроссо едва заметно склонил голову набок, прислушиваясь не столько к её словам, сколько к тону. Свет скользнул по его лицу, и прядь сорвалась со своего места, упав на лоб и частично скрыв взгляд. Он не убрал, позволил ей остаться, придавая его облику небрежную, мальчишескую мягкость, которая странно контрастировала с тяжестью только что произнесённого признания. — Сделаю. В своей манере. Мужчина сделал несколько шагов вперёд. Сапоги глухо отбивали ритм по каменным плитам, звук отдавался в тесном пространстве тяжёлым эхом. Но, приблизившись, он всё же остановился — ровно на той дистанции, где мог чувствовать её присутствие, но не рисковал попасть в зону удара. Она — агент, и способна на что угодно. — Ты действительно интересная особа, Одри. Сомнус хвалил тебя. Говорил, у тебя процент выполненных заданий слишком высок для твоего возраста. Почти пугающе высок, — говорящий устало улыбнулся. — Я даже испугался, что ты всё испортишь… но всё, что написано в дневнике, оказалось правдой. Ты не смогла. Миллер резко вскинула брови: движение вышло быстрым, непроизвольным, но взгляд при этом остался прикован к началтнику. В её глазах мелькнуло не столько удивление, сколько внезапное осознание. Зрачки расширились, дыхание на долю секунды сбилось. Черты её лица заострились, линия подбородка напряглась. Она выпрямилась, будто хотела увеличить расстояние между собой и ним, не сделав при этом ни шага назад. — Про меня написано в дневнике? На короткое мгновение её внутренняя твёрдость дала трещину. Мысль, быстрая и острая, скользнула под рёбра: «Это блеф? Или он действительно сказал правду?.. Нет, это чертовщина. Сомнение — самый опасный яд. Он действует тише любого газа.» Блондин вдруг торопливо похлопал себя по внутреннему карману пиджака. Жест вышел суетливым, будто он боялся, что не найдёт то, что ищет. Плотная ткань оттопырилась, пальцы нащупали предмет и осторожно извлекли наружу. Стеклянная капсула, небольшая, не длиннее мизинца. Тот лениво покрутил капсулу в пальцах; стекло поймало свет лампы и на секунду блеснуло. — Здесь приличная дозировка, — произнёс задумчиво. — Думаю, в течение пяти минут ты перестанешь контролировать себя. Возможно, быстрее. Пока вещество запечатано, оно безопасно, но контакт со средой изменит это… кислород завершит реакцию. Ты ничего не увидишь и не почувствуешь. Одри инстинктивно попыталась отступить, но пятиться было некуда, она лишь беспомощно топталась на месте, словно загнанное животное. Мужчина без предупреждения разжал пальцы и капсула ударилась о камень у самых её туфель. Хрупкий треск стекла прозвучал в тишине подвала через чур оглушительно. Агент резко вжалась спиной в шкаф. Платья за её спиной зашуршали, костюм для переноса смялся под ногами. Сердце ударило так сильно, что звук, казалось, заполнил всё помещение, вытеснив остальные шумы. — Не поможет, Одри. Шатенка машинально задержала дыхание. — А как же ты? — пробурчала на выдохе. — Ты тоже вдохнул. Гроссо наблюдал за ней внимательно, с тем холодным интересом, с каким смотрят на лабораторную мышь в момент эксперимента. Если бы в его руке сейчас оказался блокнот, он непременно делал бы пометки: частота дыхания, расширение зрачков, напряжение мышц. — Разумеется вдохнул. Он не отступил, не закрыл рот, не зажал нос. Стоял неподвижно, якобы на сцене, ожидая развязки. Шатенка почувствовала лёгкое покалывание в пальцах. Или это воображение? Горло пересохло, лёгкие требовали воздуха, и удерживать его стало невозможно. Она сорвалась, вдохнула. Ничего. Ни резкого запаха, ни сладкой горечи, ни обжигающего жжения в груди. Её зрачки расширились ещё сильнее, почти скрыв зеленый ободок радужки: взгляд стал тёмным. Понимала, если сейчас не примет то, что украла… всё пойдёт наперекосяк. Пальцы медленно скользнули к карману, там, под подкладкой, скрывалось то, что скорее всего спасёт от безумия. Но резко остановилась. «Нельзя! Рано, Одри, рано! Если это антидот — тогда я спасена, но надо чтобы он сам дал ответ. Если нет — я хочу чтобы моя обезумевшая ярость разорвала его на куски.» — Что ты сделал… Теперь мы с тобой убьём друг друга! Ты же тоже чувствуешь, как зрение становится мутным, как непроизвольно сокращаются мышцы. — В дневнике, — заявил он. — Описана одна особенность. Люди с сильной волей сопротивляются дольше. Но ломаются глубже. Мне было любопытно, к какой категории относишься ты, — он похлопал себя по другому внутреннему карману. — И что же ты увидел? — Что ты боишься не за себя. Очень преданная, даже жалко тебя. Не умеешь расставлять приоритеты, тебя разве не этому учили? Девушка смотрела на предателя, не мигая. — Так почему ты не боишься газа? Руку девушки резко выкрутило, мышцы уже реагировали. Тело готовилось. Гроссо дёрнул головой; белые волосы рассыпались по лицу. Он нервным движением убрал их назад и снова сунул руку в карман. — Прежде чем смешивать ингредиенты, — произнёс торопясь. — Я создал так называемый антидот. Рисковать собой мне не хотелось. Агент медленно опустилась на колени. Нарочно, словно силы покидали её. — Так ты, значит, примешь антидот? — она подняла на него глаза. — Умно. Но ты разве не боишься, когда я одичаю… я разобью тебе твою милую мордашку и сдеру с тебя кожу? Её голос прозвучал хрипловато, с тенью насмешки, происходящее забавляло её куда больше, чем должно было. Микаэль уже лихорадочно шарил по карманам, движения стали резкими, лишёнными прежней холодной выверенности. Пальцы цеплялись за подкладку, ткань шуршала, но он не находил того, что искал. — Ты лучше переживай за тех, кто остался в школе, — бросил он сквозь зубы. — За Малека. Все, кто пил воду, скорее всего, уже вышли из ума. Твой парижанин тоже пил. Я лично видел. — Хорошо, сто я успела принести чистой воды. Мужчина снова невольно дёрнулся. — Да где же… где эта дрянь? Она смотрела на него снизу вверх, демонстративно сунула руку в собственный карман. Вытащила крошечный стеклянный пузырёк. — Не это ищешь? Гроссо замер. Лицо в темноте побледнело так стремительно, словно кровь отлила разом. Взгляд впился в её руку, в тонкие пальцы, сжимающие стекло. Она не дала ему ни секунды, зубами сорвала пробку. Травяной запах с металлической ноткой ударил резко. Не позволяя себе передумать, запрокинула голову и сделала короткий, быстрый глоток. Жидкость обожгла горло, как тонкая огненная дорожка прошла по пищеводу, оставляя за собой жар и спазм. Мир качнулся. Каменные стены подвала дрогнули и на мгновение поплыли, будто растворяясь в сыром воздухе. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в напряжённых мышцах шеи. Только теперь зеленоглазая подняла глаза на психа не как жертва. Тот отчаянно ринулся к ней, но на втором шаге что-то изменилось. Его движение дало сбой — едва заметный, но фатальный. Одна нога словно одеревенела, стала тяжёлой, чужой. Начальник покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Не смог, рухнул на одно колено, пальцы судорожно вцепились в камень, дыхание сорвалось. Страх… вот что он испытал. — Ты что… дура… наделала? — выдохнул он, хватаясь за голову одной рукой. — Обокрала меня? Дай другие флаконы, живо! Миллер медленно поднялась, свет лампы лёг на её лицо — бледное, но уверенное. — А у меня их нету, наставник, — произнесла она, подчеркнув последнее слово. Тишина стала острой. — Я отдала их… как ты там его назвал? Парижанину? Вот ему. Людям в школе нужнее, чем тебе. — Ах ты мразь! Нужно было убить тебя! — Микаэль вскинул голову. Скованность вдруг исчезла, агрессор пополз к ней. Непонятно, подействовал газ, пробравшийся в лёгкие, или это была личная обида. Возможно, и то и другое. Её мышцы были напряжены до предела, но она отступила в сторону. Антидот горел внутри, словно расплавленный металл. Вскинула ногу, целясь каблуком в сустав и оттолкнула нападавшего. Но тот оказался быстрым, перехватил её туфель, пальцы сомкнулись на щиколотке. Резкий рывок, и мир для неё перевернулся. Девушка упала на колено и он навалился сзади, прижал её к полу локтем, надавив между лопаток. — Думаешь, перехитрила меня? — прошипел он прямо ей в ухо. — Думаешь, ты умнее? Я исследовал формулу годами. Я создавал её из крови и плоти, а ты решила сыграть в героиню? Будучи сзади, мужчина сжал её шею пальцами. — Я вскрою тебя, Одри. Разберу, как механизм. Посмотрю, что делает тебя такой особенной. И когда ты начнёшь выть — я буду смотреть тебе в глаза. Миллер захрипела под его натиском. — Ещё разговаривать… можешь? — она закашлялась. — Не превратился, ублюдок? Я подожду… пока ты потеряешь себя… и разобью твою голову о камень. Пальцы нападавшего дёрнулись, мышцы сократились судорогой. Хватка ослабла. Агент извернулась, локтем ударила его в грудь, сбросила с себя, потому что тело его дрожало, но он не сдавался. Послышался посторонний звук. В проёме показался мужчина, глаза его не привыкли к темноте; он щурился, пытаясь различить дерущиеся силуэты. Голос Миллер прорезал пространство: — Нож. На столе… слева от тебя! Малек метнулся к столу, туфли звонко ударяли набойками по каменным плитам. Мужчина случайно задел пробирки, стекло посыпалось на камень, жидкость растеклась тёмными пятнами, оставляя неровные отпечатки на холодной поверхности. И тут Гроссо дёрнулся в последний раз как человек. Ужасная трансформация: уже не учёный с аккуратной осанкой и холодным рассудком, а зверь, заточенный на одну цель. Он вцепился ей в шею зубами, готов откусить кусок. Крик сорвался с губ несчастной, рваный и хриплый. Эйфель рванулся к ним. Клинок в его руке вспыхнул холодным отоплением, когда он вошёл в шею злодея с влажным, скользким звуком. Брызги разлетелись по лицам троих. Одичавший захрипел, судорожно пытаясь освободиться, но парижанин не останавливался. Рука, сжимавшая нож, действовала как шестерёнка в идеально смазанной машине: выдернул, всадил снова, и ещё раз. Каждый удар был синхронным, точным, без единой капли промаха. Художник оттолкнул его от неё, когда нападавший обмяк. Тело рухнуло на камень, глаза остекленели, рот приоткрылся — словно он всё ещё собирался что-то сказать, но слова так и не появились. Жизнь выжалась из него точными механическими движениями клинка. В воздухе висела тяжёлая, железная тишина. Девушка зажмурилась, вдохнув неприятный запах крови. Эйфель не опускал взгляд, и был готов в любую секунду снова защитить её или уничтожить того, кто осмелится приблизиться. Рухнул на колени перед ней. Кровь стекала по его щеке, пропитывала воротник, оставляя полосы на ткани. Он поймал её лицо ладонями, а в ответ, Миллер ловко схватила его за запястья. — Смотри на меня, — прошептал он, голос дрожал, как струна на пределе. — Смотри. Если ты сейчас исчезнешь… если рассыплешься у меня в руках… я сожгу этот город к чёртовой матери и останусь в его пепле. Ты слышишь? Его глаза горели безумием, но не из-за газа. Одри коснулась своей шеи, пальцы сильнее испачкали ворот рубашки. — Вот упырь… он укусил меня. Малек перевёл взгляд на свежую рану, и вдруг уголок губ дрогнул, образовав странную усмешку, как у человека, который одновременно доволен и озабочен последствиями. — Ну что ж, теперь ты точно останешься со мной… пока не заживёт.

***

Рана на шее заживала медленно. Укус был глубоким — не просто прокол кожи, а рваное повреждение, где зубы Микаэля прошли чуть ниже линии челюсти, зацепив мягкие ткани. К счастью, сонная артерия осталась цела. Иначе у этой истории не было бы продолжения. Кровь остановили быстро. Малек, не слушая её возражений, сам промыл рану спиртом из разбитых пробирок, сам перевязал плотной тканью. Первую ночь Одри почти не спала, рана пульсировала, отдавая в висок. На второй день появился жар. К третьему — края начали стягиваться, но любое резкое движение отзывалось болью. Полное заживление такой раны не меньше трёх недель. Две — чтобы кожа сомкнулась. Ещё одна, чтобы шрам стал бледным и перестал тянуть при каждом вдохе. Одри осталась, потому что перенос с открытой, не до конца затянувшейся раной был слишком рискован. Она осталась — ждать. Это были не дни в любви. Не дни покоя. Газ, выпущенный в день открытия выставки не исчез бесследно. К счастью, действие не было вечным — спустя примерно десять дней, те, кто вдохнул его в рассеянной форме, начинали приходить в себя. Точнее — те, кто выжил. Те же, кто сталкивался с концентратом, находил разбитые капсулы в закрытых помещениях, где газ осел густым слоем, — дичали снова. Вторая волна безумия была не лучше первой: люди уже знали, что происходит, и именно это знание ломало их окончательно. Город стал похож на больного, который то приходит в сознание, то снова падает в бред. На набережных стояли пустые экипажи, на окнах домов — заколоченные ставни. Церкви были переполнены не молитвой, а шёпотом, испуганным, надломленным. Рафаил и Фелония выжили. В тот день, когда всё началось, они сделали, как велел Малек — заперлись, не открывали никому. Их спасло не чудо, а осторожность. — Я ненавижу, когда ты оказываешься прав, — буркнула Фелония опосля, вечером, сидя у окна с зажжённой свечой. Малек только пожал плечами. Одри наблюдала за друзьями со стороны и всё чаще молчала. Газ не вышел за пределы Парижа. Ни в Марсель, ни в Лион, ни за границу. Возможно, Микаэль рассчитывал, что паника и перемещение людей сами разнесут заразу дальше. Возможно, он не знал точной продолжительности одичалости. А возможно — это был только первый этап. Миллер иногда просыпалась среди ночи и думала: «если бы он выжил — сколько бы городов сгорело?» Связь с компанией удалось восстановить лишь на пятый день. В подвале, где ещё пахло кровью, девушка отправляла письма начальнику. Сомнус отвечал не сразу. Она коротко изложила всё: текущую ситуацию, дневник, смерть Микаэля, локализацию заражения. «Агент Миллер. Доклад принят. Агент Беккер вернулся. Перенос для него прошёл успешно.» Её пальцы сжались на краю деревянного стола. Сомнус не выразил сожаления. «Ваше возвращение разрешено после стабилизации состояния. Задание считается частично выполненным. Геноцид предотвращён в глобальном масштабе.» Частично. Это слово застряло в её груди. Когда город начал дышать ровнее, когда стрельба стихла, а крики стали редкими — она поняла, что время пришло. Рана затянулась, шрам был небольшим, но заметным: тонкая дуга под ухом.

Перенос домой прошёл без вспышек и грома. Только лёгкая вибрация в воздухе, знакомый металлический привкус на языке. Тошнота. 2197 встретил её стерильной белизной коридоров. Ни дыма. Ни криков. Ни запаха крови. Давид был жив, Сомнус ждал отчёт. Мир продолжал существовать. Агент вернулась домой. С зажившей раной, но разбитым сердцем.