Глава 40. До рассвета

────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Миллер брела по узкой улочке, где дома стояли близко друг к другу. Между ними висели бельевые верёвки, на которых покачивались простыни, теперь тёмные от сажи и копоти. По пути ей пришлось вступить в бой. Первый набросился внезапно — молодой человек в жилете, с окровавленным подбородком и пустыми глазами. Агент увернулась, ударила коленом в пах. Расправилась быстро, не утруждая себя. Он рухнул, и дотут же попытался подняться, словно боль не существовала. Пришлось приложить больше силы, чтобы вырубить дикаря. Второй был тяжелее, попытался схватить девушку за ворот, рвануть на себя, прижать к земле весом, но она среагировала быстрее, чем он ожидал. Инстинкт сработал раньше страха. Шатенка шагнула в сторону, перехватила запястье и, развернув корпус, подставила ногу. Подножка вышла чистой, отработанной. Мужчина потерял равновесие, его тяжёлое тело по инерции пролетело вперёд. Рухнув на колено, бурчал что-то невнятное, и тут же попытался подняться, замахнувшись вслепую. Одри ударила локтем в челюсть. Он зарычал, схватил её за единственный уцелевший рукав: ткань треснула. Девушка дёрнулась, выскользнула. Её учили не сопротивляться силе, а уходить из-под неё. И когда мужчина снова бросился вперёд, шагнула навстречу, толкнула его ладонью в грудь в тот самый момент, когда он переносил вес на ногу. Одичавший опрокинулся навзничь, ударившись спиной о землю. Миллер отступила на шаг, тяжело дыша, готовая к новому рывку. Сердце колотилось, ладони дрожали, но взгляд оставался холодным и сосредоточенным. Мужчина не поднялся, видимо сильно приложился затылком. — Как бы сейчас пригодился пистолет… или нож, — пробормотала она сквозь ткань. — Любое колющее-режущее… Мне главное не раниться. Иначе не смогу перенестись. Полное дерьмо… Послышались шаги. Сначала отдалённые, но с каждой секундой становились отчётливее. Не беспорядочный топот обезумевшей толпы, а чёткий, выверенный звук. Будто по мостовой шёл строй солдат, чеканя шаг в такт. Каблуки били по камню синхронно. Военные. Агент замерла. Переварив информацию, быстро прижалась к стене, скользнула вниз и присела за бочками, что стояли у дверей лавки. Прикрыла глаза, вслушиваясь. «Один, два, три… Двадцать восемь… тридцать… Тридцать пять. Целый отряд.» Когда они показались из-за поворота, сомнений не осталось. Французская форма, винтовки на плечах, штыки. Лица напряжённые, но не искажённые безумием. — Организованная зачистка? Дверь дома напротив распахнулась. Оттуда выбежала пекарша Маргарет, что держала лавку на углу. Маленькая, сухонькая старушка с вечным мучным пятном на переднике, что по утрам выставляла на витрину ещё тёплые багеты и посыпала мукой подоконник. Девушка узнала её сразу. — О милостив ко мне Господь! — воскликнула женщина, раскинув руки. — Хвала небесам! Спасение! Спасение! Одри задержала дыхание. «Если она разговаривает, значит не надышалась. Маргарет чиста.» Главнокомандующий — высокий мужчина с лёгкой щетиной и холодным взглядом, даже не замедлил шага. Отдал приказ: — Огонь! Выстрел прозвучал и старушка замерла, ладони быстро опустились. Рухнула лицом вниз, тонкая струйка крови потекла по щербатому камню, смешиваясь с мукой, осевшей на её фартуке. Тишина длилась секунду. Агент прижала обе руки к лицу, сильнее вдавливая ткань, чтобы не закричать. Горло сжалось, грудь свело спазмом. «Нет. Нет. Она была здорова. Она говорила. Они…» Один из солдат подошёл, наклонился, коснулся шеи старушки. — Мертва, месье. — Движемся дальше, — ответил командующий. «Неужели они… отстреливают всех? И заражённых, и здоровых? Что здесь происходит?» Отряд двинулся прямо по улице. Если хотя бы один из них повернёт голову… если заметит белую рубашку в тени… Ей пришлось опустится на живот и поползти по грязи. Булыжники царапали колени, мелкие камни впивались в кожу. Под телегой пахло гнилью и мокрым сеном, но она протиснулась глубже, игнорируя боль в локтях. «Только не дышать глубоко. Только бы не кашлянуть.» Солдаты прошли рядом, их тени останавливались возле каждого лежащего тела. Иногда звучал одиночный выстрел — контрольный. Военные знали: обезумевшие не прячутся, они бросаются, кричат, нападают. Заглядывать под телеги им не было нужды. Один замедлил шаг прямо у её укрытия. Миллер видела только кожаные сапоги в засохшей грязи. К подошве прилипла солома, и при каждом шаге та тихо хрустела. Мужчина в форме остановился, и сердце агента ударилось о рёбра. Ей пришлось замереть, прижавшись щекой к холодной земле. Но тот не наклонился. Через несколько бесконечных секунд шагнул дальше. Шеренга продолжила движение. Только теперь шатенка заметила, что ладони полны грязи. Она сжимала землю так сильно, что под ногтями остались чёрные полумесяцы. Лежала ещё несколько секунд, не веря, что жива. Мир казался нереальным, словно её уже не должно было в нём быть. Осторожно выбравшись из-под телеги, выпрямилась, чувствуя, как ноют затёкшие мышцы, как холод пробирается под мокрую ткань. В нескольких метрах лежала Маргарет, волосы разметались по камням, одна ладонь была раскрыта, словно что-то отпускала в последний момент. — Простите… — прошептала Миллер, не зная, кому именно. Быстро пересекла мостовую и вошла в дом Маргарет. Дверь оказалась не заперта. Внутри пахло выпечкой, дрожжами и чем-то сладким. Вошедшая прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Впервые за последние часы — тишина. Сняла с лица намокший рукав, но оставила ткань висеть на шее, на случай, если снова придётся бежать. Рубашка давно испачкалась грязью и кровью, штаны покрыты землёй, тонкий каблук туфель оставлял на полу влажные следы. Гостиная поразила её. Вязаные накидки лежали повсюду: на столике, на серванте, даже на спинке кресла. Тонкая ручная работа, аккуратные узоры. Маленький фарфоровый пастушок под стеклянным колпаком. Кружево, связанное терпеливыми руками, словно кричало, что хозяйка пыталась укутать мир в мягкость. Часы с маятником стояли в углу, отсчитывающие время с размеренным, утешительным звуком. Тик. Тик. Тик. Словно снаружи не лежало тело хозяйки. — Вы любили уют, мадам, — заявила девушка, проводя пальцами по кружевной салфетке. «Так люди защищаются от одиночества». Прошла дальше, на кухню. Помещение оказалось неожиданно большим, скорее всего когда-то две комнаты объединили в одну. Потолок высокий, медные кастрюли висели на крючке в ряд, отражая тусклый дневной свет. На столе — следы недавней готовки. Просеянная мука тонким облаком покрывала доску. Несколько видов сит лежали рядом. В углу — большой мешок с мукой, аккуратно перевязанный шпагатом. Самодельный лоток с яйцами стоял на подоконнике, словно их только что вынули из курицы. Миллер провела пальцами по столешнице. — Даже в такое время… пекла выпечку. Ждала на посетителей? Окно выходило прямо на ту самую улицу. Шагнув ближе, тут же увидела серый силуэт на мостовой. Тело Маргарет лежало там, где упало. Маленькое, одинокое. «Готовила это утром, перед тем как выйти. Перед тем как поднять руки к солдатам.» Она резко отвернулась. — Не смотри, Одри. Она уже ничего не чувствует. А ты ещё чувствуешь всё. На столе стояла стеклянная пиала с ещё тёплыми слоёными треугольниками. Тесто золотистое, слои аккуратно поднялись. Шатенка машинально взяла один. Пальцы дрожали. — Ты серьёзно, Одри? Сейчас? Дрожь? Откусила. Грибы, соль, теплое мясо. Тесто рассыпалось на языке. Она вдруг поняла, насколько голодна, желудок болезненно сжался, словно вспомнил о себе только сейчас. — С мясом… — поглядела на начинку. Ела быстро, жадно. Слоёное тесто крошилось на белую рубашку. Организм требует топлива, без него не будет ни боя, ни спасения, ни переноса. Второй треугольник исчез так же быстро. Она вытерла пальцы о край фартука, висевшего на крючке, потом остановилась. — Спасибо, мадам, — сказала в пустоту кухни. Вытерла губы тыльной стороной ладони. На секунду ей захотелось остаться здесь. Закрыть ставни, переждать. Но крики вдалеке напомнили, всё только начинается. — Если солдаты вернутся — будут проверять дома. И тогда… — она быстро оглядела кухню. — Нож! Обычный кухонный нож с деревянной рукоятью лежал у разделочной доски. Девушка взяла его в руку. — Лучше, чем ничего. Пистолет явно старушка не хранила. Намочила рукав ещё раз из кувшина на столе и туже намотала на рот и нос. Ткань стала тяжёлой, холодной. «Главное не сильно поранится, Одри. Ни царапины. Если потеряю сознание — не смогу вернуться. Если истеку кровью — всё закончится здесь.» Бросила последний взгляд на кухню с кружевами, на аккуратно расставленные чашки, на муку, не убранную в мешок. Покинула квартиру, прикрыв за собой дверь.

***

Небольшая конюшня находилась в нескольких кварталах от дома Маргарет. Одри помнила её: низкое здание с кованной вывеской, где за пару монет можно было арендовать лошадь или оставить свою. На коне и с ножом в руке ей было бы спокойнее. Холод стали в ладони возвращал ощущение контроля. Пока оружие при ней — она не совсем беззащитна. Хотя сложно было назвать Миллер беззащитной. Улица на которою она вышла, казалась странно нетронутой. Несколько выбитых стёкол, перевёрнутая тележка, но ни трупов, ни дыма. У самой конюшни мирно жевала сено кобыла — гнедая, с белой отметиной на шее и лбу. Живность фыркнула, переступила копытом, но не выглядела напуганной. «Если животные спокойны — газа здесь не было. А воздействует ли оно на животных?» Девушка осмотрелась и осторожно вышла из-за угла, удерживая фокус на лошади. Штаны уже подсохли от грязи, но на локтях проступили бурые пятна крови. Послышался тонкий, надрывной детский плач. Агент замерла. Крик доносился из здания напротив, бывшей приходской школы при церкви Святого Семи. Небольшое двухэтажное строение с узкими окнами и облупившейся штукатуркой. Когда-то там учили грамоте детей рабочих районов. Теперь ставни были закрыты, а дверь заперта. — Ребёнок?.. — прошептала себе. — Там плачет малыш? Отчаянный плач повторился. «Он остался один? А вдруг его родители…» Мысль оборвалась. Шатенка спрятала нож за пояс, чтобы не выглядеть угрозой, если внутри действительно прячутся выжившие. — Тише… тише… — шепнула себе. — Без резких движений. Дверь оказалась заперта. Девушка дёрнула ручку — безрезультатно. Тогда, оглядевшись, подошла к окну сбоку здания. Одно стекло было выбито, проём неумело заколочен изнутри. Подтянулась, уцепившись пальцами за раму. Локти снова заныли: ссадины разодрались о шершавое дерево и камень. Протиснулась внутрь, стараясь не задеть доски. Плач звучал отсюда, но к нему примешивался другой звук — тихий, монотонный женский шёпот. — Ш-ш-ш… тише, сокровище… мама здесь… всё хорошо… И ещё шёпоты. Несколько голосов. Сдержанных и напряжённых. «Не одичавшие! Люди.» Но всё равно Миллер не хотела выдавать себя. Медленно, пригнувшись, прошла по коридору, где на стенах ещё висели выцветшие таблицы с буквами и святыми изречениями. Она выглянула в большое помещение — бывший класс. Комната была просторной, с длинными столами и лавками, а окна завешены тканью. Внутри — люди: женщины с детьми, мужчины, и даже пожилой священник. Облегчение накрыло её почти физически, будто тяжёлый камень сняли с груди. Колени едва не подкосились, но та шагнула внутрь. Несколько детей тут же прижались к матерям, один мальчик закрыл лицо ладонями. Плачущий младенец продолжал надрываться на руках у женщины с бледным лицом. Одри сняла рукав с лица, чтобы не выглядеть чудовищем. — Тихо. Я не причиню вреда. У вас здесь укрытие? И вдруг её взгляд зацепился за знакомый силуэт. — Луиза? В дальнем углу, у стены, стояла служанка. Женщина в чепчике выглядела измученной и грязной, что-то передавала мужчине: спирт или воду. Та подняла голову, лицо в тени, но глаза узнаваемые. — Мадемуазель Миллер?.. Одри?.. — прошептала, и в голосе прозвучало облегчение и страх одновременно. Девушка направилась к ней, не забывая скользить взглядом по лицам собравшихся, ища глазами знакомых: Малека и Микаэля не нашла среди присутствующих. Многие были ранены, на полу лежал мужчина с перебинтованной грудью, бинт давно пропитался кровью. — Что здесь происходит? — спросила агент. Один из мужчин, невысокий, с закатанными рукавами, ответил: — Они стреляют во всех, кто выходит. Говорят… ради порядка. Другие стали больными на голову. Укусил меня, чертов сосед… — Мы закрылись, когда это началось… — прошептала экономка, когда подошла. — Месье приказали… спрятать женщин и детей в этом месте. — Какие месье? — спросила Одри. — Микаэль и ваш Малек. — Значит, они живи? Слава богу. Где они сейчас? — Ищут уцелевших. Ей отлегло. Как только девушка услышала имя Эйфеля, внутри что-то распрямилось. Воздух стало легче вдыхать, мысли перестали метаться. Он жив! Прикрыла глаза на мгновение, позволяя себе короткую слабость. Не страх, не слёзы, а простое человеческое облегчение. Если Малек жив, значит, ещё не всё разрушено. Значит, у этого хаоса есть противовес. Осталось только дождаться его. Здесь. Не рваться вслепую. — Как давно они ушли? — спросила, снова становясь собранной. — И куда именно? — Я совсем потерялась во времени… Здесь нет часов. Миллер невольно взглянула на запылённый настенный крест. — Больше часа? — уточнила она. — Наверное… да. Может больше двух. Здесь время кажется вечностью. Каждая минута — как целый день. В груди разлилось странное спокойствие, не безрассудная вера, а знание его характера. Малек не стал бы действовать импульсивно. Он просчитывает. Снаружи послышался топот, не строевой, скорее беспорядочный. Кто-то бежал недалеко. Дети снова прижались к матерям, плач ребёнка разрывал тишину, но десятки глаз следили за новенькой. Служанка подошла ближе. — Вы видели, что творится на улицах? Шатенка встретилась с ней взглядом. — Видела, — перед глазами вспыхнул образ старухи Маргарет. — Солдаты стреляют во всех. Даже в здоровых. Я так понимаю, зачищают районы. Возможно, чтобы остановить распространение. Или… чтобы скрыть его. По залу прокатился испуганный ропот. Она оглядела помещение. — Сколько вас здесь? — Двадцать три, — ответил один из мужчин. — Включая детей. «Значит, есть шанс вывести их подальше отсюда. Но как и куда? Их слишком много, чтобы вывести незаметно. Нужно обязательно согласовать с Микаэлем!» Она посмотрела на дверь, на разбитые окна, на расстояние до конюшни. В уме выстраивалась карта квартала: узкие проулки, дворы, арки. Снаружи снова раздался отдалённый выстрел. — Здесь небезопасно, — сказала девушка негромко. — Если солдаты прочёсывают кварталы, они дойдут и сюда. — Тогда дождёмся месье Гроссо и Эйфеля. В комнате стало ещё тише. Даже младенец будто на секунду задержал дыхание. Луиза быстро подошла к ней и взяла её за руки. Ладони служанки были холодными и сухими, испачканными чем-то тёмным — засохшей кровью или сажей. — Мы не хотели оставлять вас одну, — заговорила та поспешно, сдерживая дрожь. — Вы же знаете рвение Микаэля всем помочь. Сразу после того, как мы уложили вас, он заметил неладное. Будить вас не стал, сказал, что вы и так еле на ногах держались. Миллер напряглась. — Нужно было разбудить. В её голосе не было упрёка, только злость на обстоятельства. Женщина покачала головой. — Мы не понимали степени тяжести. Думали… стычка, драка… Париж не впервые бурлит, а потом начались выстрелы. Я покинула квартиру позже, когда поняла, что месье, скорее всего, не вернётся так скоро. Но нашла его быстро… — она запнулась, бросив взгляд на раненого мужчину у стены. — Он помогал выносить людей из домов... Агент проследила за её взглядом. Мужчина лежал бледный, с перебинтованной грудью. Экономка снова сжала руки Миллер. — Я безумно рада, что вы здесь… в целости и сохранности, — она оглядела спутницу внимательнее: испачканная рубашка, разодранные локти, засохшую грязь на брюках. — Я принесу вам, милочка, свежую одежду. Вы вся в крови. Шатенка опустила взгляд. Ткань рубашки, некогда аккуратная, теперь была вся в бурых разводах. Рукав на шее всё ещё влажный — импровизированная защита от газа. — Тут есть что-нибудь на мальчиков? Экономка удивлённо моргнула. — На мальчиков?.. — Да. Простая рубаха, штаны. Без кружева и лент. — Я поищу. В кладовой остались старые вещи. Может, подойдут. Одри коротко поблагодарила. Когда собеседница договорила, девушка подошла к окну и осторожно отодвинула край ткани. Серое небо над Парижем было низким. И внизу… кровь на мостовой. — У нас почти нет воды, — заговорила женщина с веером, словно вышла на показ. — И еды немного. — Если дождёмся темноты, можно попытаться вывести вас дворами. По двое, по трое. — А если поймают? — спросил мужчина у стены. Одри встретилась с ним взглядом. — Тогда будем драться. Умеете? — она произнесла это без бравады. Луиза вернулась с узлом одежды. — Нашла! Рубаха и штаны. Немного велики, но… — Подойдёт, спасибо, — взяла свёрток и направилась к двери в соседнюю комнату, на ходу снимая намотанный рукав с шеи.

***

*Глава от лица Малека Ночь казалась бесконечной. Вдалеке, помимо криков, теперь раздавались выстрелы — не хаотичные, а размеренные. Малек шёл быстрым шагом по улице, ведущей к дому Одри. Камни мостовой были влажными от тумана или от чего-то другого… он не хотел проверять. Рукав сюртука разорван у плеча, ткань пропиталась кровью. Эйфель прижимал ткань ладонью, чтобы остановить сочение. — Я должен её увидеть. Я должен найти. До рассвета оставалось несколько часов. Небо только начинало светлеть у горизонта, но фонари ещё горели. И тогда он увидел Микаэля: тот стоял посреди улицы и в отчаянии уговаривал пожилую пару. Мужчина с седыми бровями и женщина в ночной накидке, прижимающая к груди молитвенник. — Прошу вас, — настаивал Гроссо, снимая шляпу. — Это небезопасно. Нужно идти в укрытие. — Мы никуда не пойдём, — упрямо отвечал старик. — Это наш дом. Мы пережили коммуну, переживём и это. — Месье, это не бунт и не пожар, — голос блондина был напряжён. — Люди сходят с ума. Это может быть болезнь. — Болезнь? — фыркнула женщина. — Мы здоровы. — Болезнь не спрашивает, здоровы ли вы сейчас! Пошлите! Эйфель приблизился, обходя стоявшего чуть поодаль мужчину с тревожным взглядом. Тот показался ему подозрительным. Малек подошёл к Микаэлю и коротко кивнул. — Доброй ночи, — прижал рукой дырявый рукав. Аптекарь бросил на него быстрый взгляд. — Малек? — В чём дело? — Господа отказываются покидать дом. Старик смерил художника подозрительным взглядом. — И вы тоже собираетесь нас пугать? — Месье, — брюнет медленно перевёл на него глаза. — Из-за вашего упрямства этот благородный человек не сможет спасти других. Пока он уговаривает вас, кто-то может умирать. Женщина медленно опустила глаза, сжав в пальцах потёртый молитвенник, страницы дрогнули то ли от сквозняка, то ли от её дрожи. Старик с густыми бровями сглотнул. — Мы… не хотели быть обузой. — Тогда не будьте. Через минуту они уже суетились. Одеяло, сумка с документами, узелок с деньгами, перевязанный выцветшей лентой. Женщина всё ещё держала молитвенник, не решаясь оставить на столе. Пока пожилые возились в доме, шепча друг другу, Малек повернулся к начальнику Одри. — Это газ? — Вероятно, — Гроссо устало выдохнул. — Где Одри? — взгляд брюнета потемнел. — Спит. Ей… пришлось дать успокоительное. Ваше расставание ей трудно далось. Эйфель резко поднял голову. — Она в порядке? — Физически — да. — Мне нужно к ней. Мужчина развернулся, готовый немедленно покинуть спутника, но рука аптекаря легла ему на плечо. — Малек, подождите. Она крепко спит. И, скорее всего, ещё не знает о происходящем. Эти слова подействовали странно. Он почувствовал облегчение, оно накрыло резко, как будто кто-то внезапно ослабил тугой ремень, стягивавший грудь. Мужчина медленно выдохнул, и воздух обжёг лёгкие. «Она спит. Не слышит выстрелов. Не видит крови. Пусть хотя бы сейчас всё это её не касается.» Он на мгновение представил её в своей рубашке: тонкая ткань смята под ладонью, волосы рассыпаны по подушке тёмным облаком. Ровное дыхание, приоткрытые губы. Беззащитность, которую он привык ненавидеть в других и беречь — в ней. — Её нужно предупредить, — всё же сказал он. — До утра пусть отдохнёт. Стресс ей ни к чему. Лучше помогите мне, а утром я вернусь за ней и приведу к вам. Такой расклад вас устраивает? — Устраивает. Эйфель закрыл глаза, потом снова стал тем, кем должен быть. Пожилая пара вышла. Четверо двинулись по улице. По пути к ним присоединились ещё двое — молодая девушка, испуганно кутающаяся в чужой плащ, и её брат, слишком взрослый для своих лет. Затем мужчина с перевязанной рукой. Они собирали людей, как осколки разбитого города. И тогда впереди показались солдаты. Шеренга, движение в такт, ружья на плечах. Микаэль тихо произнёс: — Они вооружены. — Я вижу. Отряд остановился на перекрёстке. Несколько солдат отделились, проверяя дома. Художник смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается холод. — Мы покончили с Мором. И… с моим отцом. Отец Фелонии и остальные — за решёткой. Неужели… они провернули всё это заранее? — Кто знает, кто ещё мог быть соучастником. Недоброжелателей много. Вдруг из соседней улицы раздался крик. Мужчина, выбежавший из тени, будто споткнулся о собственную тень. Упал и кровь расползлась по мостовой тёмным, густым пятном. Пожилая женщина рядом с Малеком вскрикнула. Брюнет резко притянул её к себе, прижал ладонь к её плечу, заслоняя обзор. — Не смотрите. Молитвенник выпал, страницы раскрылись на камне. — Нам нужно обойти их, — добавил он. — Через рынок, — подтвердил Микаэль.