XXVIII

Нелюбимая (Назлы Шадоглу)

Назлы аккуратно поставила перед свекровью стакан, пододвинула сахарницу, чтобы Гюль ханым могла без труда дотянуться, после чего расставила остальные стаканы — себе, мужу и сыну, а затем передала поднос стоящей рядом кухарке Нигяр, и только после этого села на свое место. Гюль ханым кивнула Нигяр, и та, быстро подойдя к столу, разлила хозяевам чай. Насух тут же достал газету и отгородился, если так можно выразиться, от всего мира. Назлы тем временем передала Хазару вилку и улыбнулась, глядя, как сын старательно принялся уплетать за обе щеки омлет. Она налила ему чай и, не удержавшись, погладила по голове. Хазар поднял на нее взгляд и улыбнулся, Назлы хотела было спросить, не хочет ли ее дорогой сын добавки, но тут Гюль ханым повернулась к ним и, недовольно поджав губы, проговорила: — Ты опоздаешь в школу, Хазар, доедай быстрее и отправляйся! — Да, бабушка, — миролюбиво отозвался Хазар, — я уже все. Он в два глотка допил свой чай, вскочил со стула, порывисто обнял Назлы, поцеловал руку Гюль ханым и подошел к отцу. Насух наконец-то соизволил оторваться от своей газеты и взглянул на сына: — Удачи тебе, Хазар, да хранит тебя Аллах! — Спасибо! — просиял Хазар. — Пока, пап! — он быстро чмокнул Насуха в щеку, отчего глаза его ярко засияли, и выбежал за дверь. — Не забудь свои учебники, сынок! — прокричала ему вдогонку Назлы. — Мальчик совсем разболтался! — поморщилась Гюль ханым. — Он опаздывает, не слишком-то прилежно учится, вчера явился весь в грязи… — Мама, не надо так преувеличивать! — махнул рукой Насух и взял себе еще один кусок сыра. — Он в конце концов растет, ну, поиграл со своими приятелями на улице, подумаешь, немного испачкался. Вспомни меня в его годы! — Дело не в том, что он испачкался, а в том, с кем он играет и общается, Насух, — строго взглянула на своего сына Гюль ханым. — Но тебе, я вижу, все равно, что Хазар водит дружбу со всяким отребьем! — Мама! — укоризненно покачал головой Насух. — Ладно, молчу, — вздохнула Гюль ханым, — я привыкла, что тебе плевать на мнение своей родной матери, ведь я тебе говорила, что Хазара следует отдать в приличную школу, а не в этот хлев! А ты, — в упор взглянула она на Назлы, — могла бы настоять на том, что мальчику следует общаться лишь с людьми его круга. Впрочем… — Хватит, мама! — в раздражении Насух швырнул свою вилку прямо в тарелку, отчего остатки салата полетели на скатерть. — Я отдал его в нормальную школу. Потому что хочу, чтобы мой сын рос приличным человеком, а не избалованным папенькиным сынком. И друзья у него — дети из хороших семей. — Нищие! — Это не мешает им быть порядочными людьми! Все, — он резко встал со стула, чуть было не опрокинув его при этом, — мне пора ехать в офис. Много дел. До свидания, мама! — кивнул он Гюль ханым. Назлы же даже и кивка на сей раз не удостоилась. Она еще раз вздохнула и, пробормотав, что ей пора кормить маленького Джихана, поспешила убраться из столовой. Джихан уже проснулся; горничная Мерве, которая присматривала за малышом, если Назлы нужно было куда-нибудь отлучиться, как раз заканчивала переодевать его. Честно говоря, Назлы с трудом смогла смириться с присутствием Мерве в доме, потому что не хотела доверять сынишку посторонним. Дело в том, что Гюль ханым сразу же, как только Джихан испустил свой первый крик, распорядилась найти и привезти для него из поместья няньку и кормилицу. Она заявила, что Назлы не пристало самой кормить ребенка грудью, поскольку «в приличных домах это не принято». Хорошо хоть Насух, тут стоит отдать ему должное, воспротивился и без обиняков заявил матери, что, во-первых, пусть она оставит эти «пещерные предрассудки», а во-вторых, «нечего плодить в доме лишних нахлебников». В конце концов они сошлись на том, что нянька — пусть, так уж и быть, а кормилица все ж таки явно лишняя. Назлы — мать, и потому справится сама. Хватит уже и того, что Гюль ханым заставила невестку рожать ребенка дома, заявив, что она де родила Насуха безо всяких «глупых больниц», поскольку «врачам-шарлатанам» она никогда не доверяла. Гюль ханым вызвала из поместья повитуху, старую тетушку Фазилет, которая и помогла малышу Джихану появиться на свет. Потом она запросила у Гюль ханым плату вдвое больше обещанной, потому как роды были сложными, и все могло окончится плохо, да видно «Аллах все же сжалился и помог». Назлы и правда промучилась довольно долго, ей те часы показались чуть ли не годами, но зато потом она была вознаграждена, когда взяла наконец на руки своего сыночка и прижала его к груди. — Здоровый родился и сильный! Вона, как ты раскричался, мой молодой господин, — приговаривала тетушка Фазилет, обтирая малыша чистой пеленкой. — Помню, Насух бей тоже таким был, когда родился! А Гюль ханым тогда все плакала, говорила, боится, кабы не помереть, такая трусиха была! А вот когда я внука ее принимала, спустя не один десяток лет, разумеется, то Насух бей весь день под дверью проторчал, не хотел, как он говорил, свою Айше одну оставлять. Насилу уж я его выставила! Зато когда мальчонка родился, уж так Насух бей радовался. Да… Кто бы знал тогда, что скоро страшная беда случится… Ой! — осеклась она. — Простите меня, старую, госпожа моя, совсем я заболталась! — Да уж, явно не соображаешь, что мелет твой язык, Фазилет! — осадила ее вошедшая в комнату Гюль ханым. — Поди прочь! Пока свекровь рассматривала внука, Назлы изо всех сил старалась не расплакаться. Даже в такой день не обошлось без того, чтобы не вспомнить о женщине, тень которой и поныне не дает покоя семье Шадоглу.

***

Да, приходится признать, что Назлы тяжело бороться с призраком, а ведь прошло уже больше семи лет. Хазар подрос, он уже ходит в школу, год назад родился Джихан, скоро, как любит повторять Гюль ханым, он станет взрослым и сильным мужчиной. Они навсегда оставили поместье и живут теперь в городе, а до того больше года провели в Стамбуле. И лишь одно осталось неизменным: Насух не в силах забыть ту женщину. Родную мать Хазара. Назлы немного было известно о ней: она работала в поместье простой поденщицей, сумела, опять-таки по словам вездесущей Гюль ханым, «охмурить» наивного дурачка Насуха, родила от него, а он «совсем голову потерял» от страсти к ней. Кажется, он собирался на ней жениться, пусть даже вопреки воле своих родителей. Об этом как-то раз проболтался сам Насух. Они тогда еще жили в Стамбуле, и он частенько являлся домой ближе к полуночи, и притом изрядно навеселе. Назлы с жалостью смотрела на него, а потом помогала дойти до спальни. Обычно он благодарил ее, а после всегда прибавлял, что не стоило беспокоиться, и она может теперь идти к себе. Но в тот вечер он, кажется, перебрал больше обычного, поэтому попросил Назлы посидеть с ним, потому что «на душе так тоскливо»: — Год, — прошептал он, глядя в одну точку. — Уже целый год прошел, Назлы, ты понимаешь?.. Ровно год назад я вернулся домой, и… Почему, ну почему я не послушал ее?! Надо было сразу их с Хазаром с собой забрать! Уехали бы, поженились, стали жить… И она бы не умерла… не умерла! Спрятав лицо в ладонях, он расплакался, а Назлы не нашлась, что ответить. Ей было безумно жаль мужа, она осторожно погладила его по плечу, хотела было сказать что-нибудь, утешить, но так и не смогла подобрать нужных слов. Назлы помогла мужу лечь в постель, поправила одеяло, выключила ночник и, немного подумав, прилегла рядом. Насух быстро уснул, а она почти всю ночь провела, не сомкнув глаз, просто лежала рядом и смотрела на него. Под утро она не выдержала, придвинулась чуть ближе, обняла его и невесомо поцеловала в щеку. — Ее больше нет, — прошептала Назлы, — но я-то здесь, я с тобой! И мы будем счастливы, я тебе обещаю. И вдруг Насух вздохнул, повернулся на другой бок и еле слышно проговорил: — Айше… Нет, не уходи, Айше моя, не оставляй… Назлы подскочила, будто ужаленная, быстро поднялась с постели и убежала в свою комнату. Остаток ночи она проплакала в подушку… Да, конечно, ей было прекрасно известно, что Насух любил другую женщину, был с ней в связи, и у них даже успел родиться ребенок. Гюль ханым сказала ей об этом еще в тот день, когда предложила стать женой ее сына. Да и сам Насух вовсе этого не скрывал. Накануне свадьбы он заявил ей, что согласился с предложением матери исключительно ради благополучия маленького Хазара. Он не любит Назлы, и вряд ли сможет полюбить ее, как женщину, но тем не менее постарается, чтобы оба они «обрели в этом браке покой»: — Так будет лучше для сына, — вздохнул он. — Я стану вам примерной женой, Насух бей, — кивнула Назлы. Она приняла правила игры, но все же в глубине души надеялась, что пройдет время, и боль от утраты утихнет. Назлы все сделает для этого, поскольку она поняла вдруг, что полюбила его по-настоящему. Она верила, что сможет завоевать его любовь, и Насух попросту не сможет не оценить ее верность и преданность, рано или поздно он ответит на ее чувства. Все то время, что они прожили в Стамбуле, Назлы пыталась привлечь внимание собственного мужа. Она купила себе в киоске неподалеку от дома модный журнал, и когда гуляла с Хазаром в парке или по набережной, внимательно изучала «последние новинки весенне-летнего сезона». Потом ей удалось сэкономить немного денег (по рекомендации домработницы она стала заказывать продукты в лавке в соседнем квартале, хозяин которой готов был продавать по более низкой цене), и она купила себе два модных платья, помаду темно-вишневого оттенка и карандаш-подводку для глаз. Вечерами Назлы отсылала домработницу, укладывала сынишку спать, а потом накрывала стол к ужину, наряжалась и ждала Насуха. Он же, придя домой, лишь сдержанно кивал ей, потом молча ел свой ужин, а после шел проведать сына. Повозившись с малышом, он передавал его Назлы и говорил, что слишком устал и лучше ему пойти к себе. Иногда, когда Насух возвращался в небольшом подпитии, он сразу шел спать, говоря, что «слишком устал, потому что день выдался тяжелым». Она вздыхала и шла обратно в детскую… Баюкая маленького Хазара, Назлы не переставала размышлять, что ей еще предпринять, чтобы Насух наконец понял: она — его жена, и им самой судьбой предрешено быть вместе. Однажды она даже пришла к нему в спальню сама; набралась смелости, и, еле сдерживая дрожь, постучала в дверь. Насух открыл, недоуменно уставился на Назлы, а после поинтересовался, не случилось ли чего. Она пролепетала какую-то глупость, мол, ей показалось, она слышала какой-то шум и подумала, что Насуху нужна помощь. Он пожал плечами, пожелал ей спокойной ночи и закрыл дверь прямо перед ее носом. Больше Назлы на подобные эскапады не решалась, она всецело отдалась заботам о ребенке, и очень скоро поняла, что этот мальчик действительно стал ей дорог, как родной сын, будто это она родила его на свет. Насух, конечно, не переставал скорбеть по своей погибшей возлюбленной, но все же с течением времени его боль пусть немного, но притупилась, и он стал больше времени уделять сыну. Иногда они ходили на прогулки все вместе, и наверное, любой, кто видел их, мог бы сказать: «Это счастливая семья!» Но увы, Насух по-прежнему был холоден с Назлы и ни разу к ней не притронулся. Все изменилось, когда они вернулись обратно в Мидьят. Гюль ханым написала Насуху, что его отцу, Азату Аге, стало хуже, и потому им с Назлы следует как можно скорее вернуться. Вскоре несчастный предстал перед Всевышним, на что Гюль ханым, помнится, высказалась, что, «наконец-то отмучился, бедняга!». Тем не менее, после смерти отца Насух категорически отказался переезжать в поместье. Так они и оказались в Мидьятском особняке. Честно говоря, Назлы не нравился этот дом. В поместье было гораздо уютнее, да и Хазару там жилось бы куда привольнее, он мог целыми днями бегать и играть в саду или на виноградниках вместе с детьми работников. Здесь же бедняжка вынужден сидеть в четырех стенах совсем один, потому что Гюль ханым строжайше запретила ему выходить на улицу. Сама же она, как ни странно, поддержала Насуха и сказала, что он абсолютно прав, нечего Хазару «мозолить глаза работникам в поместье». Очевидно, она опасалась, как бы кто-нибудь не проболтался однажды о том, что Хазар не сын Назлы. Подумав, она целиком и полностью согласилась со свекровью, поскольку и сама уже не могла допустить, чтобы сын узнал всю правду. Хуже было то, что Гюль ханым догадалась о том, что Назлы с Насухом не живут как муж и жена: — Почему вы ночуете в разных спальнях, дорогая моя невестка? — спросила она Назлы однажды вечером, когда Насух ушел к себе, даже не пожелав спокойной ночи. — Ну, — замялась Назлы, — видите ли, мама Гюль… Насух, он… Словом, ему было трудно смириться, и потому… Он сказал мне тогда, что… — Ничего не понимаю! — перебила ее свекровь. — Это что же получается, он… к тебе не прикасается? До сих пор?! Назлы почувствовала, как запылали щеки, и она не нашлась, что ответить, лишь кивнула, пряча при этом глаза. — О, Аллах! — воскликнула Гюль ханым, после чего покачала головой и быстрым шагом вышла из комнаты. Следующим вечером, после того, как Назлы уложила Хазара спать, Насух позвал ее к себе: — Ты все матери рассказала? — спросил он, нахмурив брови. — Не сердись, Насух, — тихо проговорила Назлы, — но так уж вышло. Гюль ханым была со мной слишком строга, и я… — Ясно, — усмехнулся Насух, — спорить и перечить моей матери попросту невозможно, верно? Ну, что ж, тогда давай не будем ее расстраивать. Он приобнял ее за плечи и осторожно, будто исподволь, поцеловал в уголок губ. — Я сделаю все, что ты хочешь! — с трудом сдерживая дрожь, отозвалась Назлы и обняла его за шею. Несмотря на то, что ей было немного неловко, но Назлы чувствовала себя счастливой в тот момент, когда муж обнимал и целовал ее. Правда, все закончилось очень быстро, а потом он встал, оделся, поцеловал Назлы в лоб и ушел к себе. Она же остаток ночи провела без сна, думая лишь о том, что, возможно, разочаровала его, или же… он так и не забыл ту, другую и теперь жалеет, что подчинился приказу матери… К счастью, скоро Назлы забеременела, и воспользовалась этим предлогом, чтобы вновь все вернулось на круги, так сказать, своя. И даже после рождения Джихана Назлы не спешила напоминать Насуху о том, что не прочь была бы вновь начать прилежно исполнять супружеские свои обязанности. Сам же Насух вовсе не настаивал, и даже Гюль ханым больше не заговаривала об этом. Огорчало Назлы одно: Насух, кажется, совсем не обрадовался рождению младшего сына. В тот день, когда Джихан увидел свет, Насуху пришлось уехать куда-то по делам, и он вернулся только на следующее утро. Он вошел в комнату Назлы, склонился над колыбелькой Джихана, улыбнулся уголками губ, кивнул и сказал, что ему остается молить Аллаха, чтобы мальчик рос здоровым и сильным. Назлы, честно признаться, обиделась, ведь Хазара Насух обнимал, брал на руки, играл с ним, и выглядел при этом абсолютно счастливым! Назлы не давала покоя одна мысль: неужели это только из-за того, что Хазар — сын той женщины? Эта мысль жгла ее точно огонь, Назлы изо всех сил гнала ее, но она упорно возвращалась всякий раз, стоило только увидеть, как муж обнимает старшего сына, беседует с ним о чем-нибудь, ласково гладя при этом по голове, улыбается ему. На Джихана же он смотрит совершенно равнодушно, ну, разве что изредка берет его на руки, но как только мальчик начинает плакать, тут же передает его Назлы. Поначалу она всё уговаривала себя, повторяла слова свекрови: должно пройти время, и тогда Насух забудет «ту девку». Но, увы, время шло, но… ничего не менялось. Время от времени в душе Назлы все чаще поднимали голову раздражение, ревность и усталость. А от бессилия у нее просто-напросто опускались руки; она хотела, чтобы все изменилось к лучшему, но у нее ничего не получается!

***

Назлы везла коляску с крепко спавшим Джиханом по городскому парку и думала о том, что хорошо было бы приготовить на ужин запеченные баклажаны, поскольку она их когда-то обожала, и в доме ее отца часто их готовили. А вот Насух терпеть их не мог, поэтому, когда однажды Назлы (это случилось буквально в первый год их супружества), желая порадовать мужа, преподнесла ему на ужин баклажаны, он скривился, будто увидел нечто мерзкое. Он отодвинул тарелку и заявил, что сыт, а Назлы в следующий раз пусть лучше доверится кухарке и воздержится от экспериментов. Конечно, расстраивать и сердить мужа ей не хотелось, но вот, скажем, Хазар тоже обожает баклажаны, и поэтому можно приготовить их специально для него. А для Насуха Назлы распорядится приготовить рис и жаркое. Да и Гюль ханым останется довольна, что невестка угодила всем. Да, решено, так и следует поступить. — Назлы?.. Это действительно ты? — раздался вдруг громкий, звонкий голос. — Вот уж не ожидала, ведь столько лет прошло! Назлы вздрогнула, подняла взгляд и улыбнулась: — Гёзде! — воскликнула она. — Да уж воистину: сколько лет, сколько зим! Здравствуй, я очень рада тебя видеть! Гёзде была близкой подругой Назлы, они вместе учились и были в те далекие годы, как говорят, не разлей вода. Пожалуй, Гёзде была одной из немногих, кому Назлы могла бы доверить свои сокровенные тайны. Когда им было лет по тринадцать, родители увезли Гёзде в столицу, где отдали в какой-то закрытый пансион. Подруга часто писала Назлы, нахваливала свой новый дом, новую школу, присылала фотографии и временами сетовала, что иной раз ее охватывает тоска по родным местам. Ну, а потом они выросли, семья Назлы практически разорилась, а отец Гёзде получил повышение по службе и увез свою семью за границу. Назлы вскоре выдали замуж, они переехали с Насухом в Стамбул, и связь с подругой детства окончательно прервалась. — Вот так встреча! — всплеснула руками Гёзде, когда они, обнявшись после долгой разлуки, устроились на скамейке около фонтана. — А я буквально на днях думала, где же ты, что с тобой… — Ты не поверишь, — отозвалась Назлы, — но я тоже о тебе вспоминала! — Ну, рассказывай, — Гёзде уселась поудобнее и скрестила руки на груди, — как ты живешь, смотрю, — она указала глазами на детскую коляску, — семейная жизнь удалась! — Это мой сын, Джихан, — кивнула Назлы. — Младший. А старшему уже скоро восемь лет, он сейчас в школе. — Надо же! — всплеснула руками Гёзде. — И живете вы здесь, в Мидьяте? — Да, — кивнула Назлы, — муж говорит, что в родном городе живется лучше всего. — Может быть, — вздохнула Гёзде, — да только, как по мне, тут скука смертная! Ты не поверишь, но три недели, что я провела здесь после возвращения, кажутся мне годами! — А ты по-прежнему живешь в столице, Гёзде? — Нет, мой второй муж живет и работает в Италии, а я, разумеется, с ним вместе. Лето я обычно провожу на побережье, муж снимает там виллу, а зимой мы переезжаем в городскую квартиру в Милане. — Второй муж? — недоуменно взглянула на подругу Назлы. — Да, — кивнула та, — в первый раз я вышла замуж вскоре после колледжа, еще в Анкаре. Сердар был так хорош собой, но… к несчастью, оказался совершенно никчемным человеком. Отец его устроил на работу, так он не считал нужным там появляться! Жалованье все спускал на притоны, карты и… извини меня, непотребных женщин. Пил… В общем, я с ним развелась. Отец мой меня поддержал, спасибо ему, иначе, может быть, я до сих пор лямку тянула. Хорошо хоть не родила от этого… А потом папа меня познакомил с Исхан беем, он хороший знакомый одного из его коллег по работе. Да, он ровесник отца, но зато человек респектабельный, состоятельный! В общем, он сделал мне предложение, и я согласилась. — Ты его любишь? — улыбнулась Назлы. — Я его, скажем так, уважаю, — пожала плечами Гёзде. — Нам хорошо вместе. — Очень рада за тебя! — Назлы пожала ей руку. — А я за тебя, — Гёзде вернула ей приветливую улыбку и рукопожатие. — Ведь, насколько я поняла, ты тоже счастлива, у тебя свой дом, любящий муж, дети, — она вздохнула. — Знаешь, признаюсь тебе по секрету, поначалу я не слишком-то расстраивалась, а теперь с каждым днем ощущаю, что мне этого не хватает. Мне бы тоже хотелось иметь сына или дочку. — Да благословит тебя Аллах, Гёзде! — воскликнула Назлы. В ответ подруга лишь вздохнула: — Боюсь, тут уже ничего не поправишь. Муж в юности перенес какую-то болезнь, и потому отцом стать не сможет. Ну, по крайней мере, так говорили ему врачи. Правда, теперь медицина шагнула вперед, и недавно мы узнали, что можно попробовать съездить в Америку, пройти курс лечения у какого-то там специалиста… Но пока я не хочу загадывать! Слушай, — спохватилась вдруг Гёзде, — приезжай завтра к нам на обед! Я устраиваю небольшой прием, ведь надо же как-то развлекать себя, правда? — Прием? — Да, видишь ли, мой Исхан бей недавно заключил контракт на поставку каких-то там своих дурацких строительных материалов фирме некоего Нихата Асланбея. Тот на радостях пригласил нас к себе. Он как раз праздновал суннет своего старшего сына. Надо тебе сказать, что торжество закатил на славу, не поскупился. Ну, вот… Я там свела знакомство с его женой и еще парочкой, так сказать, уважаемых в обществе почтенных дам. Они собирают деньги на благотворительность, хотят передать их детскому приюту, и пригласили меня присоединиться. Не то чтобы я слишком уж загорелась этой идеей, но не сидеть же без дела. В общем, я дала слово, что тоже внесу свой вклад, а затем мы с мужем в качестве ответного жеста вежливости пригласили этого Асланбея вместе с супругой к нам, они любезно согласились. Мы с Исхан беем ждем их завтра к обеду. Может быть, и ты со своим мужем приедешь? Мне будет приятно! Да и тебе полезно развлечься, а не сидеть целыми днями взаперти вместе с детьми! — Я, право, не знаю, — замялась Назлы, — мой супруг — человек слишком занятой… — Как жаль! — вздохнула Гёзде. — Но все же поговори с ним, вдруг ему также не помешает обзавестись новым деловым партнером. А вы явно найдете язык с Азизе Асланбей, потому что у нее тоже младшенький сынок недавно родился, точно такой же куклёночек, как твой! — Спасибо, Гёзде, я… я поговорю, — тихо произнесла Назлы. — Что ж, — Гёзде чмокнула ее в щеку, — была рада повидать тебя, побегу, а то у меня еще уйма дел. И помни: я тебя жду на обед, ты — желанный гость в моем доме. В тот же самый миг проснулся и расплакался Джихан, и Назлы поспешила распрощаться со своей подругой. По возвращении домой Назлы пришлось выслушать нотацию свекрови, поскольку она слишком задержалась на прогулке. — Насух вернулся, но потом ему перезвонили и пришлось ехать обратно в офис. — Но почему, мама? — Возникли какие-то срочные дела, что-то там насчет новых контрактов. Но дело не в этом! А в том, что ты неизвестно где прохлаждаешься, пока твой муж вынужден чуть ли не голодным ходить! Хорошо, что у него есть мать! — Простите, мама, — вздохнула Назлы, — я же не знала! Кроме того, Джихан раскапризничался и… — Если ты не справляешься, Назлы, то найми еще одну служанку! Чтобы больше подобного не повторялось, поняла? — Да, мама! — опустив глаза, проговорила Назлы. Она что было сил сжала кулаки, потому что в душе вновь поднялась волна раздражения. Как же она устала от постоянно недовольного выражения лица свекрови! После того, как они с Насухом вернулись из Стамбула, Гюль ханым будто подменили. Прежде она была добра к Назлы, поддерживала ее, утешала, а теперь никакого житья не стало от ее сварливого нрава. Что бы Назлы ни сделала — всё не так! Даже к Хазару стала цепляться, видите ли, он играет с детьми бедняков! И что?! Это воспитанные дети, их родители — честно зарабатывают себе на хлеб. Насух вот тоже так считает. С ним почему-то Гюль ханым спорить не хочет! А вот на Назлы можно срываться, конечно, она же безответная! Но однажды она выйдет из себя и всё выскажет и свекрови и дорогому муженьку! О, Аллах, подумала вдруг Назлы, можно же жить нормально, как, например, Гёзде. У нее с мужем тоже, насколько можно судить, брак основан не на страстной любви. Но супруг уважает Гёзде, и она — полноправная хозяйка в своем доме. Они устраивают приемы, заводят новые знакомства, двери их дома открыты для друзей. Гёзде вот решила заняться благотворительностью… А Назлы будто узница в этом огромном, мрачном доме! Насух открыто пренебрегает ею, свекровь постоянно изводит своими придирками по поводу и без, Назлы даже прислугой толком не может распоряжаться, потому что любой ее приказ служанки тут же бегут передавать Гюль ханым, чтобы узнать, исполнять его или нет.

***

Покормив и уложив Джихана, Назлы прошлась по комнате, а потом решила спуститься на кухню, чтобы распорядиться насчет ужина. Кстати сказать, стоит наверное просто поставить Насуха перед фактом, что завтра они идут на прием в дом мужа Гёзде. А если он откажется, она пойдет одна. Думается, ничего предосудительного в том не будет. В конце концов Гёзде — ее лучшая подруга. К слову, Гюль ханым ее прекрасно знает, да и Насух должен помнить… Заметив, что дверь в гостиную приоткрыта, Назлы заглянула туда, подумав, что свекровь решила посидеть и почитать в одиночестве. Однако, в комнате никого не было. Назлы вошла и сразу же заметила на журнальном столике портмоне Насуха. Очевидно, он забыл его, потому что собирался в спешке. Назлы подошла к столу и взяла портмоне, решив убрать его, чтобы прислуга не унесла и не задевала куда-нибудь ненароком. Вдруг совершенно непостижимым образом, портмоне выскользнуло из рук Назлы и упало на пол. Ругая себя за неуклюжесть, Назлы подняла портмоне и тут заметила внутри фотографию. С небольшого черно-белого снимка смотрела девушка с густыми темными волосами, мягкими волнами спускавшимися на плечи. Назлы долго рассматривала лицо незнакомки, ее большие, выразительные глаза… Казалось, девушка вот-вот вздохнет и скажет что-нибудь, поправит непослушную, выбившуюся из прически прядь… В том, как она чуть склонила голову набок, в ее задумчивом взгляде и в том, как она улыбалась, будто вспомнила или собиралась рассказать о чем-то хорошем, было что-то неуловимо знакомое… Да, конечно! Хазар точно так же улыбается, когда рассказывает Назлы о том, как прошел его день в школе, или когда он читает свои любимые книги о приключениях. Назлы забыла как дышать и не замечала, что изображение стало вдруг расплывчатым и нечетким из-за слез, что выступили у нее на глазах. — Назлы, ты здесь? — она вздрогнула от неожиданности, услышав голос мужа. — Что ты… Дай сюда! — он приблизился к ней и грубо выхватил портмоне из рук. — Это она, да? — тихо спросила Назлы. — С каких пор ты роешься в моих вещах, Назлы?! — не на шутку рассердился Насух. — Это она, — дрожащим голосом повторила Назлы. — Красивая… Поэтому ты до сих пор забыть ее не можешь, верно, Насух? — Назлы, сколько раз тебе повторять, чтобы не болтала глупостей! И не смей больше трогать мои вещи, ясно? — прикрикнул он на нее, убирая портмоне в карман. — Все дело в том, — не обращая на его слова никакого внимания, продолжала Назлы, — что я не такая, как она, да? Но все же, скажи, потому что хочу понять, что в ней было такого, чего нет у меня?! Почему ты до сих пор одержим этой женщиной настолько, что не хочешь замечать, что я — лучше нее?! Когда ты уже уяснишь себе: ее больше нет, а я — рядом с тобой и я люблю… — Хватит, я тебе сказал! — рявкнул Насух. — Но я не могу так больше! — взорвалась Назлы. В отчаянии она схватила со стола небольшую керамическую вазу и со всей силы грохнула ее об пол. — Ты меня запер в четырех стенах, я живу в этом проклятом доме, как в тюрьме! Ты на меня не обращаешь внимания, твоя мать вечно злится, прислуга, и та ни во что не ставит! — Ты с самого начала знала, на что шла, Назлы, — отчеканил Насух. — В чем я тебе солгал? Я сразу тебя предупредил обо всем, и ты согласилась! — Я не знала, что ты будешь вести себя со мной таким образом! — крикнула Назлы. — Ты на меня не даже не смотришь, тебе и на нашего сына наплевать! — Назлы, — процедил сквозь зубы Насух, — мне надоели твои истерики! — Тебе все надоело! — у нее внутри будто прорвало некую плотину, и Назлы выплеснула наконец всю обиду, что копилась у нее в душе. — Ты вечно твердишь одно и то же, Насух: тебе надоело то, надоело это… Тебе надоела я, надоел наш сын, этот дом, твоя работа, надоело поместье, даже твоя собственная мать! У тебя на уме только одна эта женщина, Насух, приди уже в себя! — Это ты приди в себя, я велел тебе замолчать, Назлы! — Насух, не выдержав, стукнул по столу кулаком. — О, Аллах, — всхлипнула Назлы, — как же я устала! Я не могу больше бороться с покойницей, будь она жива… не знаю… может быть, я попробовала бы, а так… Да ты хоть представляешь, — воскликнула она, подняв голову и вглядевшись в глаза мужа, — как ты смешон, Насух, с этой своей собачьей преданностью той, кто давным-давно лежит в могиле! Убила бы эту дрянь, будь она жива! Кажется, твоя мать права, когда говорит, что мерзавка тебя околдовала! Но подумай сам, что если ты и впрямь был ей не нужен, и она хотела лишь устроить свою жизнь, вылезти из нищеты! Подумай о том, что она, как и все остальные, не была святой, и прими это. Пойми уже наконец, что, так или иначе, ее больше нет! Смирись, забудь ее, потому что, будь уверен, она бы на твоем месте давно о тебе позабыла! Насух шагнул к ней и резко замахнулся, Назлы отступила на шаг назад, не удержалась на ногах и рухнула на диван. Она съежилась от испуга и неожиданности, но Насух медленно опустил руку. — Скажи спасибо, что ты женщина, Назлы, — тихо проговорил он. — Иначе я проучил бы тебя как следует. Выйди вон, Аллахом тебя заклинаю! Довольно! — Ты жалок, Насух! — прошептала Назлы. — Просто жалок! Она резко поднялась и бросилась вон из комнаты. У себя в спальне она упала на постель, лицом в подушку, и расплакалась. Это поистине заколдованный круг! Насух никогда не полюбит ее, он так и будет тайком вздыхать и оплакивать ту девицу с фотографии, которая, если вдуматься, ничем не лучше нее. Так почему же Насух настолько слеп, что не желает замечать достоинств своей жены, которая всегда и во всем будет ему верна и преданна. Почему они не могут жить в мире и согласии, как живет, скажем, Гёзде со своим мужем, или как эти знакомые ее супруга, у которых та побывала в гостях. Там ведь тоже, насколько можно судить, муж любит свою жену, заботится о ней и об их детях. Он позволяет жене распоряжаться деньгами, раз она занимается благотворительностью, и муж не лезет в ее дела! А Назлы вынуждена сидеть в четырех стенах, терпеть ругань свекрови и мужа, а на любые попытки хоть что-то изменить в их жизни, получает скандал. — Мама, — Хазар, робко постучав в дверь, заглянул в комнату, — ты… можно войти? — Да, сынок, — кивнула Назлы. Она быстро поднялась с постели и вытерла глаза. — Конечно, заходи! Ты давно вернулся? — Только вошел, — пожав плечами, отозвался Хазар. Он подошел к ней, обнял, ласково чмокнул ее в щеку и, прижавшись к ней, положил голову на ее плечо: — А где Джихан? — спросил он. — Я купил ему дракончика, — он достал из кармана маленькую резиновую игрушку-пищалку. — Помнишь, он позавчера увидел такую у девочки на детской площадке и расплакался, потому что захотел поиграть? — Да, — кивнула Назлы, — Джихан будет рад. Хочешь, сам ему отдать? — Давай вместе с ним поиграем, — предложил Хазар. — Хорошо, как только он проснется, — Назлы прижала старшего сына к груди и, еле сдерживая слезы, поцеловала его в макушку. — Мама, — тихо проговорил Хазар, — а почему вы поругались с папой? — Мы не ругались, — быстро ответила Назлы, — с чего ты взял, родной? — Папа кричал на тебя, — прошептал Хазар, — сказал, чтобы ты «пошла вон». Мам, он… разозлился на тебя, да? Как тогда на Нигяр, когда она пересолила бобы? — Да, вроде того, — улыбнулась сквозь слезы Назлы. — Папа немного устал, ему захотелось… чтобы быстрее подали ужин. А я немного замешкалась… Но это все ерунда, уже прошло. Папа больше не будет сердиться, вот увидишь! Он ведь очень любит нас. И ты должен любить и почитать отца, Хазар. — Я люблю, — отозвался Хазар. — Но все-таки… вы больше не кричите, ладно, мам? — Он чуть отстранился, улыбнулся, глядя ей в глаза, а после снова обнял за шею и поцеловал. — Я и тебя тоже очень люблю, мамочка! — И я тебя, мой милый! — Назлы погладила его по голове. — Ну, что, пойдем проведаем нашего Джихана? Заодно ты поиграешь с братом, отдашь ему свой подарок. — Ура! — Хазар подпрыгнул на месте от радости. — Тогда пошли скорее! — взяв Назлы за руку, он потянул ее за собой. — Да-да, идем! — кивнула она. Что ж, по крайней мере, подумала Назлы, у нее есть ее дети, и в них она может найти утешение. Ради улыбки сыновей и ради их благополучия можно стерпеть холодность мужа. Нет, все это глупости, дело в том, что она слишком устала за последние дни. Заботы о доме и детях вымотали ее, но усталость непременно пройдет. Тут еще встреча с Гёзде… Кажется, Назлы немного позавидовала подруге, и совершенно напрасно! Кто сказал, что Гёзде счастлива со своим мужем, который постоянно в разъездах, да к тому же еще и бесплоден. Да, подруга пыталась казаться счастливой, но это лишь попытка сделать хорошую мину при плохой игре. На самом же деле у каждого свои проблемы. Все наладится, в который раз повторила про себя Назлы, рано или поздно ее муж отбросит свою холодность, впустит ее в свое сердце. И может быть, она даже сможет подарить ему еще одного ребенка. А пока у нее есть ее сыновья: Назлы довольно улыбнулась, наблюдая, как Хазар помог младшему брату усесться на ковре, сел рядом с ним и принялся показывать ему разноцветные кубики, а затем стал строить из них домик «для малыша Дракоши». Сыновья помогут ей пережить любые горести, и она всегда будет рядом с ними, чтобы защитить от всех бед. Насух же поймет однажды, что именно она — лучшее, что было и есть у него в жизни. Он непременно полюбит ее и раскается в том, что бывал иногда груб с ней. Этот благословенный день непременно настанет! Счастье наконец-то придет и постучится к Назлы в дверь. Потому что… каждый заслуживает стать счастливым, а значит, Назлы непременно дождется. Надо запастись терпением.