XXIX

Сначала (Ярен Шадоглу)

Она улеглась поудобнее, настолько, разумеется, насколько это в принципе было возможно на жесткой тюремной койке. Положив руки под голову, Ярен закрыла глаза, стараясь абстрагироваться от шума. За годы, что она провела здесь, так и не смогла привыкнуть, что вечерами, после работы и до самого отбоя здесь ни дать ни взять мидьятский базар. Впрочем, иногда ее охватывает нечто вроде ностальгии, потому что вспоминается вдруг родной дом. Там тоже, бывало, чуть свет начинались крики и беготня… Вот и сейчас творится форменный бедлам: в противоположном углу камеры по телевизору начался сериал, и Дуру, Фейза и Гюнеш уселись наблюдать за злоключениями разлученных влюбленных. Правда, минут через десять они, как обычно, начали спорить, права ли была главная героиня, что решила развестись с мужем, и сможет ли простить ему измену. Фейза грохнула по столу кулаком и громогласно возвестила, что «все мужики — скоты», нечего их прощать, да и вообще им просто-напросто «поотрывать надо то, чем они изменяют своим женам». На что Дуру возразила, мол, Фейза совсем психованная, за что чуть было не получила от последней затрещину. Спасибо, Гюнеш и пришедшая ей на помощь тетушка Фирузе растащили спорщиц в разные стороны, купировав таким образом конфликт, пока охранники не примчались. Словом, ничего нового, обычная, повседневная жизнь здешних обитательниц… Фейза сидит за убийство мужа и его любовницы; она застала их прямо в постели, а подле стояла детская кроватка, которую они с мужем купили не так давно. Фейза была тогда на третьем месяце беременности. Увидев мужа с другой, которая, ко всему прочему, оказалась ее родной сестрой, она схватила отцовское охотничье ружье и разрядила в горе-любовников. Свою вину, как она сама любит рассказывать, Фейза не отрицала и не о чем не жалеет. Ей дали двадцать пять лет. Полгода тому Фейза родила сына, но мальчика практически сразу забрала ее мать, сказав на прощание, что проклинает свою дочь и никогда не простит ей того, что она сделала. А Фейза в свою очередь называет мать «стервой» и, когда ей удается дозвониться домой, кричит в трубку, что рано или поздно выйдет, и тогда мать ответит ей за все. Что отвечает мать, Ярен не знает, но догадаться не так уж сложно: наверняка желает всего наихудшего… Из-за вспыльчивости и излишней резкости Дуру и Гюнеш побаиваются Фейзы, тем более, что она старше, а первое их знакомство чуть не закончилось дракой. Эти две молоденькие дурёхи, как называет их тетушка Фирузе, попали сюда за хранение наркотиков, хотя обе клянутся, что ни о чем таком и не думали, их просто подставили. Тетушка же Фирузе на это лишь сочувственно вздыхает, она верит «милым девочкам». Пожалуй, только она и верит, остальным же, мягко говоря, нет до того никакого дела. Потому что у каждого тут своя история, и почти каждый считает, что абсолютно ни при чем, так уж сложились обстоятельства. Та же тетушка Фирузе, к примеру, прикарманила кругленькую сумму из кассы ресторана, где работала администратором. Деньги нужны были ее сыну, потому что он связался с плохой компанией, и его даже грозились убить. Или же вот, скажем, Бурджу — она пырнула ножом своего клиента, который требовал от нее слишком извращенных ласк. Когда же она отказалась, он все равно силой получил свое, а после, ко всему прочему, отказался платить. Мельтем, поругавшись с женихом, выпила полбутылки вина и поехала ночевать к подруге. Шел дождь, она не справилась с управлением и сбила женщину с семилетней дочкой. Женщина скончалась на месте, а девочка осталась инвалидом. А Ипек украла у хозяйки дома, где работала горничной, фамильный перстень и серьги. Ее парень пообещал, если она раздобудет денег, он обязательно женится на ней. Ну, и конечно, деньги взял да и был таков. Этим-то Ярен и отличается от них ото всех: она не считает и никогда не считала себя невиновной, напротив, ни на минуту не забывала, что виновата во всем, что случилось тем трижды проклятым утром. Как, к слову, и Ханым. Она тоже постоянно говорит, что заслужила свое наказание, и поэтому ей даже и выходить отсюда не хочется, а между тем ее срок уже подходит к концу. Ярен, как и остальным известно, что Ханым находится здесь дольше всех сокамерниц. Те, кто отбывал срок в этой камере, когда она только-только попала за решетку, вышли на свободу, пришли новые, а Ханым по-прежнему здесь. Ее приговорили к двадцати восьми годам и пяти месяцам, но теперь остались считанные дни, скоро ее должны отпустить. Сокамерницы шепчутся украдкой, что Ханым была то ли женой, то ли любовницей некоего беспринципного и жестокого мафиози, который безжалостно расправлялся со своими врагами. Однажды ему не повезло, кое-кто из его врагов оказался проворнее, и мафиози был убит в очередной перестрелке. Ханым решила отомстить за любимого и приказала то ли вырезать, то ли сжечь заживо всю семью того человека, не пожалела даже грудных детей. Но потом кто-то из ее людей попался в лапы полиции и сдал свою хозяйку. Ярен понятия не имела, правда ли это, или же пустые сплетни. Конечно, звучит, как сценарий боевика, но с другой стороны, взять хоть семью самой Ярен… Вся эта история деда и Азизе Асланбей с ее местью, Миран и Рейян — тоже ведь, если подумать, впору сериал снимать. Да и они с Харуном… Нет-нет! Об этом лучше совсем не вспоминать! Что касается Ханым, то расспрашивать ее ни Ярен, никто другой не решается. Ярен даже не знает, как на самом деле зовут эту женщину, и сколько ей лет. Впрочем, по виду она кажется ровесницей деда Насуха, все зовут ее просто Ханым, и она была практически единственной, кто помог Ярен, когда она только-только переступила порог этой камеры. Ей было страшно, она тут же забралась с ногами на свою койку и вцепилась в подушку. Сокамерницы начали было насмехаться над ней, проверяли, как ей потом объяснили, «на вшивость». Но тут со своего места поднялась Ханым и окоротила излишне ретивых девиц. С одной из них, Хюмой, Ярен потом без конца цапалась, пока та не вышла на свободу. С того самого дня Ханым взяла Ярен под свое покровительство, она заставляла ее есть (тогда Ярен все еще была немного не в себе и могла днями напролет ни крошки в рот не взять), чтобы «не растерять все силы», рассказывала о том, что «человек ко всему привыкнуть может», и надо просто сцепить зубы и ждать, когда «сердечная боль утихнет». Если Ярен становилось плохо, Ханым ухаживала за ней, и даже пару раз платила надзирателям, чтобы те позволили Ярен не выходить на работу. Она никогда не расспрашивала ее ни о чем, просто старалась подбодрить, поэтому Ярен привязалась к ней практически как к матери или бабушке, которой у нее никогда не было. Вернее, она очень плохо помнила бабку по материнской линии, Сафие, которая скончалась, когда Ярен было лет десять. Они с дедом Мустафой приезжали в гости пару раз в год, привозили подарки, но Ярен куда интереснее было лазить по крышам в компании Азата и Рейян, чем сидеть с дедом и бабкой и изображать пай-девочку. А бабку Назлы, мать отца, Ярен и вовсе никогда не знала, та умерла, когда дяде Хазару было всего шестнадцать лет, а отцу и того меньше. Однажды Ярен не выдержала и рассказала Ханым обо всем, что с ней произошло, просто потому что поняла: если не выговорится, то вновь сойдет с ума, и на сей раз уже окончательно и бесповоротно.

***

Честно признаться, в последнее время Ярен все чаще стала вспоминать свое детство, проведенное в дедовском особняке: брата Азата, с которым они то дрались подушками, то убегали на улицу и лазили по заборам. Мать, отец и дед, разумеется, без конца твердили, что ей, благовоспитанной девочке, наследнице благородной фамилии Шадоглу подобное поведение не пристало. Впрочем, брат Азат подмигивал ей исподтишка, мол, не обращай внимания, поворчат и угомонятся, и Ярен пропускала все нравоучения мимо ушей. Потом они подросли, Ярен стала сторониться «мальчиковых» игр, даже выговаривала брату за проделки, поскольку ей нравилось, что дедушка всякий раз довольно улыбался, гладил ее по голове и называл своей милой внучкой. «Не то что… другие!» — неизменно прибавлял он. Брат Азат же нашел родственную душу в лице Рейян, и теперь уже она лазила по крышам, гоняла мяч с уличными мальчишками, дралась с ними на палках и тайком пробиралась в сад почтенного Хусейна Аги, ближайшего их соседа, за гранатами. Разумеется, Рейян за это крепко доставалось от деда, но… временами Ярен страшно завидовала ей. Просто потому, что у Рейян была дружба Азата, веселые игры с приятелями, а еще родители, которые не шпыняли ее за каждый промах. Дядя Хазар, напротив, всегда был на стороне своей дочери, и даже если не мог удержать деда, чтобы тот не наказывал Рейян, всегда утешал дочь, говорил ей, что все будет хорошо. Ярен мечтала, чтобы и ее папа тоже вот так обнял ее и сказал, мол, не грусти, дочка, выше нос! Нет, в раннем детстве отец нянчился с ней, играл в куклы, убеждал, что не нужно бояться идти в школу, поскольку никто ее там и пальцем не тронет (отчего-то Ярен было очень страшно, она думала, ее станут дразнить). Но потом, когда Ярен стала старше, отец с матерью стали больше внимания уделять старшему брату: без конца обсуждали в какой университет он поступит, скоро нужно будет собирать его в дорогу, и что для этого необходимо. Помимо этого отец постоянно нервничал, без конца ссорился с дедом и даже с дядей Хазаром по поводу дел в семейной компании, которые тогда, оказывается, шли не лучшим образом. Отцу казалось, будто дед всю жизнь был несправедлив к нему, не любил его так же, как дядю. Возможно, доля истины в этом была, и отец действительно имел право обижаться. Вот только из-за своих обид и склок он совершенно забыл о своих близких, и Ярен, как никогда, ощущала недостаток родительского внимания и поддержки. Позже отец и сам признал это и попросил у нее прощения… А потом в ее жизнь совершенно невероятным образом вошел Харун. Собственно, Ярен до сих пор не может спокойно вспоминать своего несчастного покойного супруга. Врач говорил ей, помнится, что «надо отпустить», потому что «самое ужасное, к сожалению, произошло»; нужно стараться думать и вспоминать только о светлых моментах, когда они были вместе… Ярен поначалу честно старалась, благо, у нее, пусть не так уж много, но все же были в запасе подобные воспоминания. Самое дорогое для — это то щемящее чувство нежности, которое охватывало Ярен, когда Харун обнимал ее в ту их самую счастливую ночь накануне трагедии. Его глаза, которые, казалось, насквозь видели ее, и верилось, что он всегда будет рядом, чтобы защитить ее. Руки, которые крепко прижимали ее к себе; голос, что шептал ей на ухо о том, как крепко и жарко он ее любит, и она отныне ни за что не пожалеет, что выбрала его. А еще то, каким трогательным и уязвимым он казался в предрассветных сумерках, когда спал, положив ладони под щеку. Ярен же не сомкнула глаз, она смотрела на мужа и улыбалась, ей так хотелось поцеловать его, провести рукой по волосам, чтобы непослушная прядь не падала на лоб, но она не хотела будить его. Пусть спит, думала Ярен, ведь он устал, и… какой же он все-таки красивый! Потом Ярен чуть не каждую ночь молилась о том, чтобы хотя бы на миг, хотя бы во сне еще раз перенестись в ту самую ночь и еще раз почувствовать себя счастливой. Увы, гораздо чаще она видела во сне растерянный и обиженный взгляд Харуна. В той звенящей тишине, что наступила вдруг вслед за оглушительным громом выстрела, потрясенная Ярен смотрела Харуну в глаза и все никак не могла понять, что случилось, и как подобное могло произойти. Она прекрасно помнила, как плакала и умоляла выслушать ее, но разозленный Харун кричал, что не желает больше знать свою жену: — Каким же дураком я был! — возмущался он. — Как я мог тебе поверить, как?! — Харун, ну выслушай, ты меня не так понял… И кто только тянул ее за язык?! Ярен до сих пор проклинает себя за ту глупую невоздержанность. Мать ей тогда все уши прожужжала, дескать, они с Харуном должны как можно скорее «стать мужем и женой по-настоящему». Дескать, это упрочит положение Ярен в семье, да и вообще — так полагается! Ярен уже и сама хотела только одного: быть с ним и никогда не расставаться. После той волшебной ночи Ярен чувствовала себя… окрыленной! Теперь она не просто глупенькая девочка, которая должна, скромно потупив глазки, слушаться родителей. Нет! Теперь она — взрослая женщина — Ярен Бакырджиоглу, Ярен ханым, хозяйка дома, с которой все обязаны считаться, включая дорогих родителей и даже деда! Подобной эйфории она не испытывала лет примерно с одиннадцати-двенадцати, когда дедушка купил ей дорогую кожаную сумочку с огромной блестящей пряжкой и ремешком-цепочкой. Ярен бредила этой сумкой чуть не полгода, стоило только увидеть ее в витрине магазина. Однако, мать сказала, мол, подобная вещь «не для маленькой девочки» и купила ей мороженого, да к тому же шоколадного, которое Ярен терпеть не могла, но зато его любил Азат. К отцу Ярен не стала обращаться, поскольку мать запретила, заявив, что «у папы и без того много дел». Однажды дед заметил и спросил, почему его милая внучка такая грустная, и Ярен без обиняков выложила ему все начистоту. На следующий день она получила вожделенный подарок и готова была прыгать до потолка от радости. Не слушая уверений родителей, мол, сумку ту следует носить лишь по праздникам, Ярен на другой же день пошла с ней в школу, и буквально наслаждалась завистливыми взглядами одноклассниц. Жаль только, Рейян никак не отреагировала, потому что ей плевать было на сумки и наряды, она в то время думала только о своем коне, которого дядя специально для нее приволок из поместья и разрешил ездить на нем верхом, к вящему неудовольствию деда. Но Ярен с лихвой хватило и одноклассниц, которые наперебой просили дать хотя бы пощупать эдакую красоту! А когда Айшен, первая гордячка и задавака в классе, вечно кичившаяся своей почтенной матушкой, которая возглавляла попечительский совет школы и состояла в родстве с начальником полицейского управления Мидьята, заявила, что «такого барахла у нее дома уже ставить негде», Ярен пришла в бешенство. Нет, она не кинулась на Айшен с кулаками, как это наверняка сделала бы Рейян. В те времена кузина частенько вела себя подобным образом, когда «видела несправедливость», за что и получала щедрую порцию тумаков от деда. Так случилось, например, в тот раз, когда она ударила одну девочку из класса за то, что та якобы дразнила еще одну одноклассницу «нищенкой в обносках». Словом, Ярен заявила, что Айшен, во-первых, просто-напросто завидует, а во-вторых, пусть-ка попридержит свой болтливый язык. Не то Ярен живо пожалуется старшему брату, и тот быстренько «научит Айшен правилам поведения» (эту фразу частенько повторял дед, когда наказывал Рейян). А уж коли Айшен Азата не испугается, то Ярен пойдет к отцу и дядюшке. Тогда пусть «вся семейка Айшен пеняет на себя», потому как Шадоглу «живенько спровадят их из Мидьята». А если Айшен не верит — пусть спросит, и любой житель Мидьята ей расскажет, как «Асланбеи сбежали, поджав хвосты», так что, если не желает их участи, пусть-ка Айшен помолчит! Разумеется, в то время Ярен и понятия не имела, кто такие Асланбеи, что произошло между их семействами, и почему те вынуждены были уехать в неизвестном направлении, но ей очень нравилось, как отец, восхищенно глядя на деда, говорил, что папа сумел усмирить негодяев во главе с их «ненормальной мамашей-психопаткой», которая чуть было не погубила дядю Хазара. После Ярен частенько пыталась точно так же «ставить на место» своих подружек, с которыми ссорилась, на что те советовали ей прекратить выставляться, а брат Азат высказался еще категоричнее: «Ярен, хватит уже выпендриваться!» Ну, вот, получилось, что брат был прав, и Ярен довыпендривалась! Она чуть было не лопнула тогда от гордости, когда говорила матери, как станет хозяйкой в доме Асланбеев, выгонит на улицу Генюль с подпевалой Фыратом (получит, голубчик, за то, что некогда пренебрег ею), а Фюсун будет у нее чуть ли не служанкой. Она и сама почти поверила в эти бредни! До того Ярен хотелось и впрямь стать хозяйкой в своем собственном доме, то есть, чтобы у нее была семья: муж, которого она, разумеется, будет любить, дети, родня… И все они станут уважать ее, считаться с ее мнением, спрашивать совета. Ее слово будет законом для домашних, она сама станет решать, что хорошо, а что плохо, и больше не будет смиренно кивать: «Да, дедушка, конечно!» Ну, как та же Азизе Асланбей, к примеру. Хоть дед, бывало и возмущался, что «баба не должна верховодить», и именно это, дескать, и привело семью Асланбей к «печальному итогу», когда они были вынуждены оставить родные места и уехать на чужбину. Тем не менее, Азизе в своем доме и для своих домашних была главой, что она говорила, то все и делали, больше того, она распоряжалась и семейным бизнесом (дед, говоря об этом, закипал чайником!), и с ней вынуждены были считаться. Ярен этого ни деду, ни остальным родственникам не говорила, но… иногда ей мечталось, что она сама будет вот такой. Чтобы все вокруг безоговорочно ей подчинялись, а если что не так — она бы уж нашла способ наказать проштрафившихся! Да, тысячу раз да, это было невероятно глупо, но… та дурацкая детская выходка — желание казаться сильной, волевой и независимой, — сыграла с Ярен злую шутку. И все закончилось трагедией. Она изо всех сил убеждала отца, что не хотела подобного исхода, и теперь ей страшно: что будет дальше. Отец пообещал помочь, и стоит признать, сделал все, чтобы скрыть правду о смерти Харуна. После того рокового выстрела жизнь Ярен превратилась в кромешный ад. Если уж говорить откровенно, то она до сих пор окончательно не пришла в себя, а в те дни так и вовсе потеряла сон и покой, и это отнюдь не фигура речи. Стоило только закрыть глаза, она видела Харуна. Он с грустью смотрел на нее, а потом спрашивал: «Зачем ты меня убила, Ярен, ведь я так любил тебя?» Ярен хотела ему все объяснить, чтобы он хотя бы во сне выслушал, понял и простил ее, но как только она пыталась что-то сказать, Харун исчезал, и она просыпалась. Потом ей казалось, будто она и наяву слышала его голос, который твердил, что руки ее отныне в крови, и кровь эту ни за что не смыть. Ярен бежала в ванную и терла, терла руки мочалкой, чуть ли не сдирая кожу… Мать с отцом хотели забрать обратно домой, но Ярен упорствовала, ей не хотелось в довершение кошмара терпеть еще и попреки деда, который с недавних пор перешел на строну Рейян. И тогда Ярен возненавидела их: всю свою родню, начиная с Мирана и Рейян. Она твердила, что именно они, и только они виноваты во всех ее бедах, потому что украли у нее любовь и расположение близких. Нет уж, если она все потеряла, а счастье окончательно и бесповоротно рухнуло, то пусть хотя бы положение хозяйки дома Асланбеев останется при ней. Правда, вскоре там объявился Фырат и заявил, мол, он — единственный законный владелец. Выяснилось, что он, оказывается, внебрачный сын старшего брата Фюсун ханым, Нихата Асланбея, покойного мужа Азизе. Последняя же знала, так сказать, тайну его рождения, и поэтому обеспечила всем необходимым, а после перевела часть состояния на его имя. Лучше бы, злилась, бывало, Фюсун, Азизе в свое время выкинула «нагулянного ребенка» вместе с его мамашей за порог, да и сама убиралась следом. Узнав об этом, Ярен предприняла попытку свести, так сказать, с Фыратом дружбу, но… Сейчас она все чаще задавала себе вопрос: какое помутнение нашло на нее тогда, если она всерьез считала, будто Фырат падет к ее ногам. Впрочем, скорее всего, истинным объяснением ее выходки стало вновь желание «повыставляться». Развязка наступила вскоре после того, как Ярен приняла решение не рожать ребенка. Вернее, ей было очень страшно, она не представляла, каково это — быть матерью. Что она даст несчастному малышу? Если ей самой всегда так не хватало той, как говорят, безусловной любви, чтобы никто не ждал от нее поведения «девочки-паиньки», «истинной наследницы Шадоглу», то сможет ли она дать эту любовь ребенку. И потом, что она сказала бы ему про отца: «Я убила его своими руками, а теперь не могу спать по ночам, потому что постоянно слышу его голос»? А если это мальчик, как две капли воды, похожий на отца?.. Она бы не вынесла этого. Кроме того (об этом она до сих пор не сказала ни единой живой душе), за несколько дней до того дня ее беспокоили сильные боли, а потом и вовсе открылось кровотечение. Врач сказал, что виной всему сильный стресс, и что беременность вряд ли удалось бы сохранить. Харун решил, что их сыну будет лучше с ним, а не с матерью, думала Ярен по дороге из больницы домой. Пусть так… Им там будет лучше: и Харуну, и их сыночку. Почему-то она была уверена, что это был бы мальчик. Один раз она даже видела его во сне. Ей приснилось, как они живут в квартире, похожей на тот номер в отеле, где они с Харуном так недолго, но все же были счастливы. Ярен будто бы накрыла на стол и позвала «своих мужчин» завтракать. Харун, улыбаясь, вошел в комнату, а на руках у него был очаровательный малыш, как две капли воды похожий на него. Ярен положила им на тарелки омлет, а потом они чему-то радостно смеялись все вместе. Она так ясно все видела, что казалось, будто это происходит наяву. Этот сон приснился ей в первую ночь, которую она провела в тюремной камере… После же она постаралась не думать об этом, в конце концов сон — это только сон. А если кто и виноват в том, что не суждено ему было сбыться, то единственно сама Ярен. Хотя поначалу она обвиняла всех, а особенно — свою мать. Наверное, так было проще… Правда, что касается матери, то Ярен до сих пор немного зла на нее, несмотря на то, что если разобраться, та была не так и уж не права, когда позвонила в полицию…

***

Адвокат (наконец-то Ярен выучила, как его зовут — Толга бей) явился на свидание, полный энтузиазма. Появлением в ее жизни Толги бея Ярен обязана, как ни странно, Мирану. Отец говорит, его милейший племянничек долго подбирал кандидатуру, а у этого Толги бея прекрасный послужной список. И в самом деле, он буквально с порога заявил, что изучил все материалы дела, и думает, у Ярен есть шанс выйти на свободу гораздо раньше означенного срока. Суд Ярен почти не запомнила. В памяти осталось только заплаканное лицо матери, которая поминутно подносила к глазам платок и бледный, как полотно, отец с перевязанной рукой. Ярен вдруг ощутила невероятную жалость к нему. Ей захотелось, как в детстве, обнять своего папочку, сказать ему, что все хорошо, пусть он не переживает и простит ее за тот выстрел, уж кого-кого, а его она не хотела ранить. Потом, когда навещал ее, Ярен без конца повторяла эти слова и просила у него прощения. Отец же грустно улыбался и сжимал ее руку… Ярен до последнего казалось, что все это — какая-то чудовищная игра, все не по-настоящему. Вот сейчас ей скажут, что ничего не было, и она может идти домой. Вместе с папой… Судья же озвучил приговор: восемнадцать лет. Поначалу это никак не укладывалось в голове, и Ярен сорвалась. Она кричала, что лучше умрет, наложит на себя руки, обязательно придумает способ, но в тюрьму не пойдет, ведь там она погибнет. Ночью ей опять приснился Харун, который смеялся и повторял, что она получила по заслугам: «Ты убила меня, Ярен, так расплачивайся же теперь за это!» А потом вместо Харуна появился дед Насух, который кричал, что Ярен «опозорила их честный род, и ей нет места среди членов семьи». После него — самое отвратительное — Ярен увидела обнимающихся Рейян с Мираном, которые обсуждали, мол, Ярен ушла, так лучше будет просто забыть о ней, вычеркнуть из памяти. Ярен прогоняла их всех, кричала, чтобы пошли вон и звала папу, пусть он придет и поможет ей. Кончилось тем, что ее отвезли в тюремную больницу и принялись лечить от нервного срыва, или как там правильно называлась ее болезнь. Когда же ей стало лучше, то она оказалась здесь, в этом, как она про себя называет, застенке. Да, ей позволили отбывать наказание по более мягкому режиму, разрешили свидания, и отец, единственный, кого Ярен хотела видеть, приезжал к ней аккуратно раз в месяц. Он утешал ее, старался хоть немного развеселить, рассказывал последние новости из дома: дед женился на Азизе, Рейян окончила университет, Генюль наконец забеременела от Азата, — уму не постижимо, как много прошло мимо Ярен… Отец твердил, что теперь ей осталось смириться и ждать, и Ярен наконец поняла: отец абсолютно прав. Кроме того, папа убедил ее встретиться с матерью, и Ярен уступила. Мать обнимала ее, долго плакала и повторяла, что ей очень жаль. Ярен уткнулась ей в плечо, как тогда, когда была еще малышкой, и прошептала, что все в порядке. С того дня родители стали приезжать вдвоем. А потом объявился милейший Толга бей. Поначалу Ярен он показался напыщенным индюком, к тому же, послал его Миран, а разве может он беспокоиться о Ярен. Но теперь в ней с каждым днем крепла надежда, что возможно этому адвокату все-таки повезет, и он вытащит ее отсюда. А с другой стороны Ярен сделалось вдруг очень страшно: куда ей потом идти? Да, отец говорит, все ждут ее дома, но так ли это?.. Обрадуется ли хоть кто-нибудь, кроме Джихана Шадоглу, ее возвращению?.. Не выставит ли ее дед за порог, поскольку она, как он говорил тогда во сне, опозорила его? Отец уверяет, что это всё беспочвенные страхи, но Ярен тем не менее боязно. — Что ж, Ярен ханым, — улыбнулся тем временем Толга бей, — у меня для вас потрясающие новости! — Вот как? — сердце пропустило удар. — Неужели?.. — Мое ходатайство удовлетворили, и ваше дело направили на пересмотр. Заседание состоится в самое ближайшее время. Я намерен настаивать, что все произошло непреднамеренно. У вас не было умысла, и вы были, так скажем, не в себе. — Но… это правда! — голос звучал глухо, а в горле пересохло. — Мы приобщим заключение врачей из больницы, где вы проходили лечение, Ярен ханым. Кроме того, возможно мне удастся еще поговорить с вашим лечащим врачом, чтобы он подтвердил: вы переживали затяжную и весьма тяжелую депрессию. Я полагаю, мы добьемся уменьшения срока, а значит, у вас есть все шансы выйти в скором времени на свободу. — Я вам бесконечно благодарна, Толга бей, — дрогнувшим голосом произнесла Ярен. — Пока еще не за что, — развел руками Толга бей. — Но… — чуть помедлив, прибавил он, — когда все закончится, вы позволите мне пригласить вас на ужин? Ярен долго смотрела ему в глаза и наконец позволила себе улыбнуться: — Ловлю вас на слове, Толга бей. — Я знаю восхитительный ресторан в центре Мидьята, — кивнул он в ответ. Пусть хотя бы этот сон сбудется, подумала Ярен, глядя в спину адвокату, пока он шел к двери.

***

— Что это ты сегодня такая задумчивая, Принцесса? — в третий раз спросила у нее Фейза. Сериал как раз закончился, и ей, судя по всему, захотелось поговорить. — Опять к тебе приходил тот красавчик-адвокат? Впрочем, отец твой тоже симпатяжка, жаль, что женат, — хмыкнула она. — Фейза, — фыркнула Ярен, — прекрати ты уже! — Ладно, — сдалась та, — так уж и быть, не стану больше. Извини, глупая была шутка. — Да ничего… Некоторое время Ярен молча наблюдала, как Дуру, Бурджу, Ипек и Гюнеш играют в лото, а Фейза достала свой старый фотоальбом и принялась рассматривать фотографии, тщетно стараясь не заплакать. — А ты и впрямь сегодня будто сама не своя, — подсела к ней Ханым. — Просто, — отозвалась Ярен, поняв, что ей необходимо с кем-нибудь поговорить, а Ханым — единственная, кому она может доверять, — адвокат сказал, я могу скоро выйти. — Так это же прекрасно, дочка! — обрадованно воскликнула Ханым. — Да, — кивнула Ярен, — но… с другой стороны мне страшно… — Думаешь, родня тебя не ждет и не примет? — в упор взглянула на нее Ханым. — Ты права, — вздохнула Ярен, поразившись проницательности этой женщины. — Они там… все вместе. Одна семья. А я — здесь. Ведь прошло уже пять лет, они привыкли, что меня нет. Кроме того, я же совершила преступление, а моя семья… — Безгрешных людей нет на свете, девочка моя, но так или иначе, они — твои близкие. Впрочем, ты можешь и не жить с ними, но связь между вами разорвать вряд ли получится. В любом случае, все лучше, чем здесь… Она помолчала, и вдруг совершенно неожиданно произнесла: — А ко мне сегодня дочь приезжала. — Правда? — изумилась Ярен. Прежде она, да и никто другой, не видели, чтобы Ханым навещали родственники. — Я не видела ее больше двадцати лет, — вздохнула Ханым. — Она была тогда подростком, а теперь — взрослая женщина. Оказывается, у меня уже трое внуков… Ярен сжала руку Ханым: — Я рада за тебя! — сказала она. — Знаешь, почему я оказалась здесь? — быстро спросила Ханым. — Я убила своего мужа. Хочешь, скажу, за что? Ярен пожала плечами: — Он… бил тебя? — она уже успела насмотреться и наслушаться здесь подобных историй, когда жена, доведенная до края, убивает мужа-тирана. Ханым некоторое время молчала, собираясь с мыслями, а после встала, налила им с Ярен чаю и наконец заговорила: — Я родилась в тех же краях, что и твой дед, Ярен Шадоглу. Больше того, когда-то я знала Насух бея, впрочем, в ту пору он был еще совсем мальчишкой. Говорили, будто у него был нешуточный роман с одной из служанок, что работали у них в поместье. Но женился он потом на моей школьной приятельнице, Назлы. Твоей бабушке. А меня тогда звали Гёзде Гючлю. Можешь спросить у деда при случае, должно быть, он еще помнит меня, или кого-то из моей родни. Поместье Шадоглу было неподалеку от дома моих родителей… — Дед думал, что та его возлюбленная погибла, — отозвалась потрясенная Ярен, — но она, как оказалось, выжила. Они много лет враждовали, потому что Азизе считала, будто он предал ее. Но сейчас они снова вместе. — Невероятно! — улыбнулась Ханым. — Ну, вот. В последний раз я видела Назлы, когда ее младшему сыну, твоему стало быть отцу еще и года не исполнилось. Потом мы с мужем уехали… Мы долго жили за границей, а потом вернулись и поселились в столице. Мой муж, видишь ли, был намного старше меня, я его… уважала, но особо пылкой страсти между нами не было. И вот однажды я встретила сына одного из деловых партнеров мужа. Барыша. Так его звали… Вот тогда я поняла, что такое любовь, о которой пишут книги и снимают кино. Мы встречались тайно, но нас совершенно не заботило, что станут говорить, если все-таки правда выйдет наружу. Кончилось все банально: я забеременела, а Барыш… он просто сбежал. Написал мне, дескать, все прошло, он просит прощения, но больше ничего нет, и быть не может. Мне ничего не оставалось, кроме как броситься в ноги Исхан бею, моему мужу, и он, как ни странно, простил меня. И даже принял Джейлан, мою дочь. Больше того, он относился к ней как к родной. Мне же было так стыдно перед ним, что иной раз казалось, было бы лучше, если бы он побил меня и выгнал вон. Но он… просто отдалился от меня, я видела: он все же не простил, но и расстаться со мной тоже не хотел… А вот дочь он обожал, как и она его. Джейлан, кстати, до сих пор не знает, что Исхан ей не родной отец… Ей было пять, когда он умер от сердечного приступа, и еще семь лет я оплакивала его, просила прощения за предательство. А потом я вновь влюбилась, да так, что мне напрочь отказали мозги. Ришат был моложе меня, красив, обходителен… Я не устояла. — И что он сделал? — осторожно спросила Ярен, когда пауза слишком затянулась. — Я… нет, — махнула рукой Гёзде, — надо быть честной до конца. Я замечала, что… он как-то уж слишком часто стал обнимать Джейлан, по голове ее гладил, по спине… Но он же ей как отец, думала я, не может же он… — глаза ее наполнились слезами, а у Ярен внутри все похолодело. Она поняла, к чему клонит Гёзде. — Однажды дочь мне пожаловалась, мол, дядя Ришат «ее трогал». Я даже не поняла поначалу, а потом… велела ей не делать из мухи слона. Придумывает, убеждала я себя, в этом возрасте девочки часто воображают невесть что. Ей было тогда всего пятнадцать… С того дня она замкнулась в себе. Стала задумчивой, быстро уставала… часто плакала. Я твердила себе, что всему виной переходный возраст, мой муж ни при чем, он же и мухи не обидит! Кроме того, как же я буду жить без него? И вот однажды, день шестнадцатилетия Джейлан я вернулась домой раньше обычного. Я сама вела все дела покойного Исхан бея, а Ришат, бывало, злился, хотел, чтобы я все передала ему. Хорошо, что не успела… В общем, я пришла домой и увидела… своими глазами, как он… что этот подонок делал с моей девочкой. — И ты… — … взяла нож и перерезала мерзавцу горло. А потом сдалась полиции сама. Сказала, что заподозрила его в измене. Якобы он хотел уйти от меня, а я его не отпускала. Я не желала, чтобы имя моей дочери трепали почем зря, хотя бы так я постаралась защитить ее. Но, разумеется, это была такая малость! Позже забрала к себе двоюродная сестра Исхан бея, воспитала, дала образование… А для начала — очень долго водила по врачам, психологам… Я никогда не смогу отблагодарить ее за все! — Она не могла тебя простить, да? — Ярен взяла Гёзде за руку. — За то, что ты… ну, не поверила ей тогда, да? Гёзде покачала головой: — Это я себя не могла простить, Ярен. И никогда не прощу! А Джейлан… моя девочка всегда обо мне беспокоилась. Она звонила, хотела приехать навестить. Говорила, что я ни при чем, просто «он был негодяем», — Гёзде вздохнула, — да только это меня не оправдывает. Я сама попросила невестку не привозить сюда мою дочь… Думала, ей будет больно. А теперь она уже взрослая, и вот — она пришла сама. Сказала мне, что она она любит меня. Несмотря ни на что. Потому что я — ее мать, а значит, прежде всего я должна простить себя сама. — Может быть, тебе стоит попробовать? И тогда… станет легче? Знаешь, вот, мой дед и Азизе, его жена. Ну, та самая его возлюбленная Айше, которую он много лет считал погибшей… Они оба, мягко говоря, не святые были, и чего только не натворили в жизни. Как дед говорит, всех грехов не пересчитать! Но они решили оставить прошлое в прошлом и идти дальше. Начать все с чистого листа. — Может быть, — задумчиво проговорила Гёзде, — ты и твой дедушка правы… Но ведь и тебе тоже следует этому научиться, верно, Ярен? — Да, — кивнула Ярен, — верно. Я думала, что у меня не получится… Но вот сегодня мне вдруг показалось, что… вдруг… Теперь я поняла, что очень хочу вернуться домой. Чтобы хотя бы попробовать начать все сначала. — У тебя получится! — похлопала ее по плечу Гёзде. — Я в тебя верю. Пусть все будет хорошо! — Иншаллах! — отозвалась Ярен. — И ты… я хочу, чтобы и у тебя тоже все было хорошо. И вы воссоединились с дочерью. Тем более, она тебя простила. — Что ж, — кивнула Гёзде, — в таком случае, будем пытаться заново построить нашу жизнь, — задумчиво прибавила она. — Я тебя не брошу, — уверенно проговорила Ярен. — Потому что слишком многим тебе обязана. — Спасибо, дочка! — улыбнулась ей в ответ Гёзде. Что ж, Ярен отчетливо понимала, что сейчас она наконец-то все сделала и сказала правильно. Выходит, сегодня она сможет уснуть, что называется, с легкой душой. И даст Аллах, очень скоро эта черная страница в ее судьбе будет перевернута. А дальше, как ей когда-то сказал отец, она сможет выйти на свет. И теперь Ярен твердо уверена: так и будет.