I. Вафельное печенье и апельсиновый сок

Если я говорю языками человеческими или ангельскими,

а любви не имею,

то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны,

и имею всякое познание и всю веру,

так что могу и горы переставлять,

а не имею любви,

то я ничто. 1Кор. 13:1-2

А верить, что люди меняются — глупо, Ребекка ведь давно не ребёнок. Взрослые надеются на себя, а потом — на других. Взрослым принято быть преданными другими. Пусть так. В любом случае, своей восторженной и токсично-позитивной версии она была благодарна: без её уверенности в безупречности капитана Вескера и склонности к милосердию миссию можно было бы считать заведомо проваленной. Не поверил бы в искренность её намерений присоединиться к террористической организации его собственного имени, чтобы одним лёгким движением баллистических ракет повернуть мировой порядок на сто восемьдесят градусов. Но рациональность далеким зовом воздушной тревоги предательски терзала мысли: не поверит, ведь ждёт предательства и мести; ждёт, пока она самостоятельно отрежет себе все пути к спасению и отправится на вражескую территорию, на его территорию, покорно сложа глупую, наивную каштановую голову. Многие называли её гениальной, но когда он порой подмечал развитый не по годам интеллект и с неподдельным интересом смотрел с трибун за её игрой на баскетбольном поле, за спиной словно расправлялись огромные, сильные белоснежные крылья. Оказываясь перед зеркалом, Ребекка начала задумываться о том, что собственное лицо напоминает личико пластмассовой куклы, продающийся на междугородней заправке по три бакса. Станет ли она привлекательнее, если отпустит волосы? Придаст ли ей крутости кожаная куртка? Стоит ли заиметь ещё одно платье помимо купленного бабушкой на выпускной, но так ни разу и не надетого? Требовательный и грубоватый в своей вечной отчуждённости даже в самые сплочающие моменты, будь то совместный выезд на задание или вечеринка в честь дня рождения, Альберта Вескера словно ограждала от остальных тонкое невидимое силовое поле из чистой формальности. Когда кто-то по-товарищески клал руку ему на плечо, он сразу выверенным армейским движением старался её сбросить, и на любые прикосновения реагировал опасливо. Говорили, что это — ни что иное, как попытка обозначить границы между начальником и подчинёнными, только капитан отряда «Браво» всегда был с ними на одной волне, потому Ребекка решила выдумать для себя драматичную историю: неравная схватка с опасной группировкой в начале карьеры, точно в гангстерском кино, оставившая неизлечимый след на психике, с которым он по сей день неустанно борется, пытаясь вернуться к нормальной жизни, и восхищалась этой силой, даже не помышляя спросить его самого. Ребекка много мечтала. Мечтала, как капитан Вескер тренирует её на стрельбище, как она прижимается спиной к его груди, как он помогает прицелиться, аккуратно обхватив её тонкие запястья, и в специальных наушниках единственным в мире звуком становится её учащённое сердцебиение. Мечтала, как он вдруг приглашает её на обед в неприметный джазовый ресторан с живой музыкой, известный лишь немногим, где они сидели бы, очарованные, в приглушённом свете и болтали обо всём подряд до самой полуночи. Как в офисе — никого, как в плеере — её любимая кассета, и они вальсируют между столов, перешептываясь, чтобы скрыть взрастающую в душе неловкость. Хотелось верить, что его отношение к ней совсем не такое же, как остальным, но в глубине души понимала, что надежды пусты. До сих пор помнит: по лестнице вниз, поворот налево (запах пиццы, шарканье ног, перестукивание клавиш) широкая дверь, вставленные в автомат с напитками монеты, согретые ладонью, щелчок — холодный лаймовый чай. Кофейня через два дома, по улице через закусочную (запах пончиков, старая гулкая музыка) двойной американо без сахара и сиропа. Скрип двери в тихий отдельный офис, казалось, скрытый от всех звуконепроницаемой магической стеной, в который она всегда заходила в последнюю очередь, растягивая приятное ожидание, чтобы получить тёплую, как бумажные коричнево-песочные стаканчики, благодарность. После двух самых страшных в своей жизни дней в оживших кошмарах огромных поместий Ребекка с головой ушла в учёбу: сбежала обратно в университет, как в старый родительский дом со своей уютной детской, казавшейся больше несколько лет назад. Суета занятий и общение с однокурсниками принесли долгожданное спокойствие, но чем больше она заводила знакомств, тем основательнее ощущалась пропасть между ними, словно она, подобно героине книги для подростков, свалилась на их головы из другой вселенной и теперь с трудом и ошибками в элементарных вещах учится понимать обычную жизнь. И после ворошения материалов для курсовых работ и выкраивания ëмких презентаций она час за часом перебирала старые полицейские архивы и любые данные, встречи с незнакомцами, способными сообщить любую информацию о человеке, которого ей предстояло спасти. О человеке, которого ей предстояло победить. О своем капитане. О своем убийце. Однажды утром между оповещениями о зачислении на курсы и вопросами студентов Ребекка обнаружила странное письмо. «Я знаю, чего ты хочешь» — говорилось в нём, — «Я знаю, чего ты боишься». И знал загадочный отправитель — вернее, загадочная отправительница — нечто о ком-то чрезвычайно важном для неё: то, что, возможно, её заинтересует. В самом конце листа значилась дата и место встречи. Приходить следовало в полном одиночестве. Метания в раздумьях, стоит ли рисковать, длились недолго: вряд ли на неё стали бы нападать поздно вечером в выходной день посреди полного людей ресторана, а так кстати предоставленный судьбой шанс мог стать последним. Ресторан пестрил поддельной дороговизной, был из тех, какие пытаются казаться престижными, имея в ассортименте только жареную курицу, стейки и тирамису в списке самых дорогих блюд. Незнакомка вошла тихо, передав плащ администратору, даже издалека сверкая профессиональной элегантностью. Так последние несколько минут Ребекки, проведённые в попытках скрыть свою нервозность от нетерпения, оказались потрачены впустую. Она заказа им по бокалу вина, смотрела снисходительно, но без неприязни. Насмешливо прищурилась, когда Ребекка недоверчиво принюхивалась, ожидая отравления и надеясь, что делает это незаметно. На вопрос о цели поиска государственного преступника и без малого террориста ответила предельно честно: избавить от власти зла, чем или кем бы оно не оказалось, открыть глаза, воззвать к разуму и вернуть обратно, чтобы всё стало как раньше. Удовлетворенная таким ответом, женщина, пожелавшая остаться неизвестной, ловким движением отправила дискету с данными скользить через стол, словно бармен — стакан виски, и заодно посоветовала ей найти нового психотерапевта, ценящего конфиденциальность своих клиентов подороже. Успокоила: она передаст, чтобы её пропустили, нужными словами, всё, что остаётся — прибыть на указанное место, но если по какой-то причине её откажутся пускать или откроют огонь, не будет виноват никто. Удобно. Но она справится, сильная же, смелая. Взрослая. Попрощавшись, она оставила деньги на столе и удалилась так же тихо, как и пришла, оставив Ребекку наедине с недоумением и неоплаченным счётом. Тревоги улеглись в животе вместе с ощущением невесомости, возникающим, когда лифт — в её случае вертолёт, прилетевший за ней, как будто полиция за беглой преступницей — только-только начинает движение вверх, в неизвестность, в пасть. «У каждого есть, слабое место. Если ты до него добираешься — можешь победить без боя». Собственное отражение в стекле окна смотрело на неё приговоренной к смерти святой. Голые, серые, слабо освещённые коридоры казались бесконечными. Как бы ни казалось, что стоит ей ступить на затерянную в лесу территорию, по документам принадлежащую безымянному локальному комплексу — пристрелят, не задумываясь, ей не чинили никаких препятствий, и либо здесь никто не знал, кто она, либо знали и уже получили приказы на её счёт. Неизвестно, что хуже. В кабинете, куда её привели и оставили без внимания, как забытую на детской площадке игрушку, тяжёлый, тёплый воздух ложился на плечи, день за днём, вечер за вечером, чтобы, когда настанет долгожданный черёд говорить, она могла рассказать всё и ещё больше, чтобы слова рвались наружу, как звери из клетки, голодные, уставшие, под стать ей самой. Странно, что, казалось, человеку, который знает её лучше всего, придётся знакомиться с ней заново. Именно с ней. Очевидно, скоро Ребекка узнает, что совсем не умеет притворяться. Но даже если план раскроется, она намерена во что бы то ни стало выяснить, что произошло, напомнить, какой он хороший человек, и — разумеется, не сразу — воззвав к разуму, навсегда увести с дороги жестокости. В то, что капитан Вескер, поддерживающий её во всём, оказался расчётливым преступником, она наотрез отказывалась верить. Длинными бессонными ночами в больнице, кутаясь в жёсткие бинты и тонкое хрустящее одеяло, размышляла: не привиделось ли? Не спутались ли воспоминания в маловероятный бред? Человек, террорист, капитан, предатель, её шрам от пули на правом плече... …ставит перед ней белый пластиковый стаканчик. Запах затхлости и пыли — должно быть, она первая, кого привели в импровизированную допросную за долгое время — перебивает аромат кофейных зёрен и солёной карамели. На мятой одноразовой тарелке в окружении крошек лежит вафельное печенье. — Так вы решили присоединиться ко мне. Не могу солгать: я нахожу это... занятным. Даже очаровательным. Прошу прощения, что так долго не приходил, сейчас у нас очень много работы. Ему приятно, что она беспокоилась о нём. Нетрудно было догадаться, что та мрачная красавица с аккуратной короткой стрижкой работает на него. Навела на бывшего медика S.T.A.R.S. справки по личному приказу? Многовато чести для слабой новенькой, которая готовила себя к запугиваниям и угрозам: всё-таки он хотел бы обезопасить её таким образом, но приветливое радушие застало врасплох. Как будто ничего не происходило. Будто она проснулась после долгого июльского кошмара в своей постели, дома, в Раккун Сити, и забудет бессмысленные сюжеты беспокойного сна как только закипит чайник, отправится на работу, поздоровается со всеми — втянется в полицейскую рутину, как в луизианское болото. Он приходит снова и снова, по нескольку раз в день. «Как дела?» «О чем сегодня думали?» «Голодны?» «Сегодня что-нибудь снилось?» Даёт понять: то, что вот-вот произойдёт, случится в любом случае, а останется ли она при этом под частичным контролем над своими мыслями и действиями — зависит только от неё. Диковатым взглядом она следит за ручкой в его руках, касающейся бумаги, но, как ни старайся, не различить, какие выводы отображаются на бумаге красивым, почти машинным почерком. В день, под конец которого она согласится, сглотнув ком в горле, он напомнит словно между делом: их ребята из S.T.A.R.S в делах после «отпуска в Антарктиде» и не нарушат их уединение. Если она будет работать хорошо, получит своих собственных людей, ресурсы для устранения государственных преступников. Первое — правда, второе — ложь. «Будет так же, но ещё лучше». Она не сдаётся, молчит, не верит ни единому слову. И подписывает соглашение о неразглашении, ещё ворох каких-то бумажек о приёме на работу на «геологическую станцию», в которых нет ни слова правды, но есть необходимость закрывать вопросы законников о том, что посреди леса делает комплекс лабораторий. Потом ещё документы, справки, отчёты — они расплываются сплошной смазанной бегущей строкой. Пробегает глазами: должность, группа в прямом подчинении доктора Вескера. Лучше и быть не могло. В конце концов, если она здесь, то хочет этого. Говорил, что обычно не даёт выбора, но уже видел её за работой и готов дать последний шанс, который никому до этого не выпадал. Дать возможность убедиться самой, что он никогда не ошибается. Она отводила рассерженный взгляд: пустая лесть. Просто никто не воспринимает её всерьёз и считает, что вреда причинит не больше, чем невоспитанная домашняя зверушка — что в ошейнике, что без. Голова от двух суток без сна и нормальной еды раскалывалась на кусочки абстрактного пазла. Кладёт ей руку на плечо, спокойно и вкрадчиво уверяет, что бояться не нужно — Ребекка теперь на правильной стороне. И плечи расслабляются сами собой, и дыхание больше не рвётся, как частота пульса на больничных приборах, но чувствует нутром разрушительную силу: стоит дернуться слишком резко, и последнее, что она услышит в своей жизни — хруст своей шеи. Маленький рюкзак с вещами, взятый из дома, выпотрошили у неё на глазах, оставив только две пары белья и предметы личной гигиены. Работник охранной службы с непроницаемым лицом сложил документы в отдельную папку, ключи с дурацкими мультяшными брелками — в прозрачный вещмешок, и унес всё это в неизвестном направлении. Блокноты для записей были тщательно просмотрены и выброшены в чёрный мусорный пакет. Следом за ними отправились лекарства, закуски и косметика. После того, как выдали униформу, старую одежду тоже изъяли, открыто намекая: задержится здесь не на пару дней. Две рубашки — белая и бледно-зелёная, серая водолазка, длинное ночное платье, чёрная короткая юбка-карандаш с жилетом, укороченные узкие серые брюки с пиджаком, несколько колгот, пара туфель на низком каблуке и плотный чёрный комбинезон с военной обувью на шнуровке, хранящийся на случай выездов в общей раздевалке со шкафчиками, для доступа к которой нужно было предъявить пропуск — всё, что ей предоставили. Одежда и обувь оказались, догадывалась Ребекка, намеренно малы и заметно стесняли в движениях. Её комната была маленькой, зато личной: не придётся делить личное пространство на других. Белые холодные стены, низкий потолок, жёсткая кровать, на которую в шутку кто-то посадил плюшевого кролика с огромными глазами, выглядевшего здесь даже не вычурно, а вовсе чужеродно, словно артефакт из другого мира. От резкого потолочного света болели глаза, сквозняк забирался по голени под короткие брюки. Такие комнаты предназначены для хранения замороженного мяса или содержания психически больных: в ней что-то было от обеих этих категорий, так что, в целом, всё верно. По утрам за ним шлейфом тянется запах морозного одеколона и лака для волос, по вечерам — нагретой духотой комнат кожей. Время суток тут никак не определить — только если прикажут или позволят выйти зачем-то наружу. Все часы здесь как нарочно то спешат, то опаздывают. Оркестр систем вентиляции утробным гулом возвещал о судном дне, когда древний паразит, вонзающийся в плоть из холодной стерильной иглы разорвёт её на части или смертельная сыворотка убьёт её в долгих муках, чтобы позже языческой жертвой принести её имя в стройный ряд точно таких же, написанных друг за другом одинаковым формальным шрифтом – невалидного материала с припиской «летальный исход». Тяжелая от тревоги, Ребекка в очередной раз тащила себя в душ, чтобы начать старое доброе сдавленное рыдание — репетицию подавленной истерики. Судном дне, который никак не наступал. Несколько раз она брала пустые тетради и ненужные папки с намерением начать вести дневник, но, стоило взять в руки ручку или карандаш, как за спиной мерещился незримый наблюдатель: возвышался стеной из мышц и железа. Поэтому, задумчиво сидя над пустым листом в полоску Ребекка так и не смогла заставить себя написать ни слова. Взятые из местной библиотеки книги не помогали отвлечься: от научной литературы голова ещё больше шла кругом, а небогатый выбор художественной мог обещать только яркие ночные кошмары. Ещё немного, и можно начать проникаться сюжетами рассказов Кафки, а это уже очень явный признак больного сознания. Сначала в её обязанности входило занесение в базу всех привезённых подопытных, позже — выявление непригодного материала под пристальным наблюдением. Они даже не работали в одном корпусе, но часто казалось, будто одноглазая камера наблюдения под потолком смотрит на неё его непроницаемым взглядом из-под солнцезащитных очков, а в перерывах между монотонными гудками телефона и стрекота рации можно было услышать его дыхание. Ребекка с нетерпением ждала их второй встречи, которая, по её расчётам, должна была наступить совсем скоро. А потом он уехал. Она узнала об этом спустя неделю после. Зачем, куда, когда вернётся — её не касалось, и никто: ни бронированная охрана, ни секретари, ни её безмолвные отражения в таких же костюмах никогда бы не рассказал об этом, ведь нужно работать, а не надоедать вопросами. Напряжение со временем спало, что оказалось критически вредно для её продуктивности: длинные смены и сверхсложные задачи, падающие на её голову кислотным дождём никуда не исчезли, но выполнять их стало бессмысленной необходимостью, чтобы не вышвырнули, живой или мёртвой: разница между собой и полусгнившими, озверевшими обитателями поместий основателей Амбреллы ещё никогда не истончалась до такой степени. Остаток осени и два месяца зимы тянулись однообразным каскадом с редкими, нестабильными выходными, от которых она позже начала отказываться сама: без какой-нибудь, даже самой рутинной работы в этом унылом мини-городке из пары низких прямоугольных зданий с гигантскими подвалами в окружении гектаров глухого леса можно было свихнуться от скуки, а вклиниться в поток унылых ученых с синяками под глазами и кофеиново-дëрганными движениями оказалось просто и по-стайному уютно: Ребекка, казалось, наконец обрела желанную сплочённость, которую так и не удалось найти в университете. Одна девушка из её коллег с прямым каштановым каре и дешёвой вычурной подвеской в виде красного сердца иногда тайно делилась с ней своими таблетками, приклеивая их на тонкую полоску скотча под пластмассовой крышкой стаканчика с кофе — делиться с коллегами напитками, в отличие от лекарств, правила, игнорирование которых карались увольнением и абсолютно все причастные к их беспрекословному соблюдению знали, что именно имеется в виду под «увольнением», не запрещали. Зачем она это делала, из солидарности ли к новенькой, из личной симпатии или же просто по доброте душевной, Ребекка не могла и не хотела знать, пусть и была благодарна, да и фамилия её вечно выпадала из памяти утренним сном: какая-то вычурная, иностранная, даже аристократская. Ритуал был прост и привычен: поздно ночью принять таблетку и провалиться в сон без сновидений, рано утром поднять тело, отделённое от мозга пеленой тумана, и волочить к офисам стучать по черным клавишам с затертыми от старости буквами. Чаще всего она занималась «проверкой домашней работы» — вносила правки в работу отделов разработки и оставляла примечания перед тем, как они попадут к нему на электронную почту и лично на стол — он предпочитал распечатанные листы цифровым документам. Иногда её собственные отчёты с правками возвращались к ней — лежали стопкой на самом краю стола с аккуратными, почти каллиграфически идеальными пометками красной ручкой: уже он брал на себя роль преподавателя, оценивающего работу ученика. Никаких оживших трупов, образцов опасных вирусов и неуязвимых гигантов за всё время, только толпы усталых сотрудников и тонны бюрократии, словно она снова проходит учебную практику в исследовательском центре при госпитале. Неужели в особняке сначала было так же? Просто рабочее место, одно из многих, спокойное, размеренное, стабильное. Только банковский счёт тратить особо некуда: в отпуск не поедешь, не купишь нарядов, не сходишь в ресторан. Даже пиццу, как назло, сюда не доставляют. Всем, в том числе и ей, в контракте обещали внушительный гонорар в конце проекта, и многие оставались здесь из-за него: с долгами, плохим здоровьем или из простой человеческой жажды наживы. В очередную ночь её разбудил громкий, настойчивый стук в дверь спальни: когда безликий сотрудник охраны с усталыми глазами без лишней болтовни приказал явиться в одну из бесчисленных лабораторий, она мысленно прощалась со своим разумом. Оставалось только одно верное решение: бежать. Если не сейчас, то никогда. Она догадывалась, чем можно отвлечь охрану, но понятия не имела, что ждёт снаружи. Без транспорта и связи с внешним миром в лучшем случае предстояло бродить по глухому лесу пару дней, пока усталость, обезвоживание и голод не заставят вернуться обратно, в худшем — погибнуть там, где тéла никогда не обнаружат. Кроме того, довольно проблематично ходить по чаще в офисной одежде. Если утром, во время смены сторожащих периметр солдат, тайком пробраться в уезжающую машину, то, может, и получится добраться до цивилизации. Что тогда? Звонить в полицию? «Здравствуйте, я тут поработала на террористов пару недель, не могли бы вы их арестовать, пожалуйста-пожалуйста?» Нарастающую панику пресёк хрип рации в руках охранника. Болезненный хрип. Разрушенный. Знакомый. Это шанс. Может быть, сейчас она сможет достучаться, попробовать. По дороге она тревожно прокручивала в голове всё, о чем они будут говорить: «Я знаю, что вы хотите помочь человечеству, я тоже хочу», «Если вы позволите мне показать тебе, как прекрасен этот мир...» Всё слишком топорно и очевидно, так завлекают в подворотни уличные бандиты, притворяющиеся туристами или несчастными дураками, потерявшими документы. Всё-таки не умела она заходить издалека и убеждать, а мысли в голове не желали отсоединяться друг от друга, казавшиеся важными дела вывесками горели на переднем плане: сдать отчёт, рассчитать вероятность, вымыть волосы, написать письмо, ответить на запрос, расписать теорию, постараться не сдохнуть. Не забыть, не забыть, не забыть. В этой части здания она никогда не была, и даже всерьез начала считать, что ей сейчас завяжут глаза плотной тканью, чтобы не получилось вспомнить дорогу, когда её за плечо втолкнули в приоткрытую дверь и бросили на растерзание чудовища за ней. Кровати задвинуты к стене и закрыты ширмами, подставки для инструментов разбросаны по полу в окружении маленьких осколков стекла вперемешку со следами тёмной крови. В блеске прозрачного стекла виднелся скелет разбитых солнечных очков. В полном одиночестве он сидел посреди белого зала, сгорбившись, в привычном расстёгнутом строгом костюме, будто никуда и не пропадал на пару месяцев, разве что растрёпанные светлые волосы утратили лачный блеск. Когда она подошла, не сразу очнувшись от кошмара наяву, скинул пиджак с напряжённых плеч. Покрытая твёрдыми, пульсирующими волдырями содранная, мертвецки-серая кожа, лопающаяся кровавым красно-чёрным густым гноем, красные белки сливались с нечеловеческими, пронзительно-янтарными глазами. Казалось, даже сейчас они светятся угасающей, но всепоглощающей, чистой яростью. Ребекка отшатнулась в испуге, вжала голову в плечи. Прятаться бессмысленно. Рядом на подносе для инструментов лежали иглы, пилы, скальпели, рядом стояла крохотная ампула с апельсиновым соком внутри. — Они объяснили тебе, что делать? «Они», это, разумеется, её старшие коллеги, общение с которыми сводилось к односложным фразам о работе и сочувственным игнорированием чьего-нибудь плача в кабинке туалета. Ребекка была слишком напугана, чтобы ответить честно, чтобы просто ответить, поэтому только покачала головой и взяла новенький, пахнущий остротой лезвия шприц с железного подноса для инструментов, разорвала упаковку и взглянула на загадочную ампулу. Конечно, там был не апельсиновый сок, а лекарство. Никто в своём уме не хранит апельсиновый сок в ампулах, как и любой другой сок... — Быстрее, — поторопил он, и она встрепенулась, будто это грубое замечание за ворот выдернуло из-под воды. Резкие пары спирта из свежевскрытой банки вернули ощущению реальности немного равновесия. Стоило лекарству плавно проникнуть в вену, страх бесследно исчез, уступив место холодному врачебному профессионализму. Жидкость не была слишком плотной, и инъекция не должна была занять много времени, но через призму их восприятия пара секунд тянулась часами. Свободной рукой за неимением опоры вцепился в её плечо и сжал до сухого хруста в костях, впился ногтями в кожу, заставив закусить губу до горького вкуса на языке и тихо шипеть от боли. Если не попросит остановится — сломает пополам. Давление неминуемо вызвало слёзы, и он смахнул их рукавом быстрее, чем она смогла бы заметить ненамеренно. Осеклась, не зная, как теперь уместно его называть. Капитан? Доктор? Господин? — А... Альберт, — надломился её голос, — Я стану сосредоточеннее, если вы не будете пытаться сломать мне руку. Во время инъекции она случайно коснулась мизинцем кожи. Шершавая, сухая, раскалённая. За все время здесь — дни, месяцы. Годы? — они впервые так близко друг к другу. Тяжёлое, нервное дыхание выравнивается. Ребекка пытается понять, в последний ли раз она находится в этой комнате, возможно, заменяя кого-то, или визиты в металлические челюсти личного медицинского кабинета станут регулярными. Невесомо, едва притронувшись, она гладила натянутые, вздутые провода бледно-голубых вен на запястье, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Разговора о милосердии к роду людскому она так и не начала. После инцидента и её в очередной раз хорошо выполненных обязанностей из душного и серого, людного, но могильно-тихого офиса её перевели этажом повыше — в его кабинет, точнее, в приёмную. Рядом с её столом обретался обжитый, аккуратный стол секретаря, которого — или которой — при ней никогда не было на месте. Теперь к её обязанностям прибавилось внесение анкет подопытных в базу, а также активная помощь с тем, чтобы они жили до введения вируса и, желательно, ещё некоторое время после. В свободное время, когда её содействие не требовалась, Ребекка перенимала работу секретаря: отвечала на письма меценатов и других спонсоров, иногда брала небольшие творческие задачи: выдумывание ответов для государственных органов, организаторов тематических мероприятий и благотворительных организаций — на бумагах с большими синими печатями и витиеватыми подписями в этом проклятом всеми мыслимыми и немыслимыми богами комплексе всё ещё занимались безобидной геологией. По утрам она делала им кофе. Тёплые воспоминания о службе в S.T.A.R.S. остывали в ледяном воздухе вытяжки в маленьком кафетерии, освещённом острым больничным белым светом, который преследовал её повсюду. Она почти не встречала сотрудников из других отделов, но иногда слышала их приглушённые голоса, чаще всего на неизвестных ей языках. Иногда ей казалось, что обсуждают её, чаще же ментальных сил оставалось только на прокрутку одних и тех же формул в голове для вычисления единственного верного варианта. У неё несказанные фразы протекали синими чернилами на белый халат, у него — висели в воздухе незажжённой сигаретой. На лице не было ни следа болезненности, будто не скрежетал зубами, на изнанку от боли не выворачивался. Будто всё, что произошло в медпункте — сон. Готов схватить латунную зажигалку с привычного места — пусто. Раздался щелчок её курка. Осечка. Но нет — среди трупно-бледного лабораторного света загорелся тёплый огонёк, потянуло тяжёлым запахом табака. — Вы забыли в приёмной, — сказала она, и, слегка задев плечом, спешила затеряться в коридорах. Ранее утро пропитано холодом и жужжанием компьютеров. В этот раз она работала хорошо и получила мощное лекарство для сна, вырубающее не хуже профессионального снайпера. На упаковке не было никаких этикеток, так что она могла только догадываться, что за волшебные таблетки доктор Вескер дарил ей. Невыполнение плана грозило почти полным отсутствием еды и сна. На двенадцать часов дня было назначено её первое собрание в присутствии заведующих ведущими разработками и в его персональном, и когда она выходила из рабочих программ, готовясь пройти в зал собраний, кто-то обратился к ней. Как к «Профессору Чемберс». Снова поправлять, что она не доучилась и пока ещё максимум «лаборант», она не стала: тревожное предчувствие приклеило сухой от жажды язык к нëбу. «Профессор Чемберс», повторила самая женщина со странным кулоном. Последовав за ней в коридор, Ребекка направилась в противоположную сторону от конференц-зала и скрылась в длинных, узких технических туннелях, пахнущих пылью и монтажной пеной. В тусклом освещении её проводница в приталенном чёрном пиджаке казалась тенью, демоном, заманивающим путников на погибель. Порыв прямо сейчас развернуться и бежать становился сильнее и сильнее, до натянутых пружин в ногах, что вот-вот вырвутся, разорвав сухожилия, кожу и колготки. Она обернулась, замедлив шаг, будто почувствовав нарастающее беспокойство. — О, не волнуйтесь, никто не собирается вас увольнять. Советом директоров принято решение назначить вам индивидуальное задание. Хотят обсудить детали перед собранием лично, я полагаю. Примите мои поздравления, профессор Чемберс. — Спасибо, — поблагодарила Ребекка и, выдавив нервную улыбку, в сердцах добавила, — Вы хорошая. — Нет, вы! — хихикнула она беззаботно, будто не зная, чему суждено случиться через несколько минут. Непримечательный офис охраны не таил в себе ничего тревожного. Массивный стол с девятью мониторами, высокий стол со стулом. Когда Ребекка собиралась спросить у коллеги, точно ли это верное место, замок за ней уже защелкнулся, а стук каблуков становился тише и тише. — Подожди! — стук по металлической двери был громким и противным до скрежета зубов, — Подожди, пожалуйста! Второй выход, точно такой же, у противоположной стены оказался не менее закрытым. В замешательстве Ребекка заглянула в слезящиеся помехами двухцветные, бледно-желтые глаза мониторов. Длинный коридор, застеленный бордовым ковром — крыло совещаний, то самое место, где происходит то, что оперативные службы называют «предварительный сговор?» Огромное странное помещение: тёмное, получается разглядеть только круглую платформу и странные большие овальные кресла, будто футуристическая трибуна на стадионе. Большой зал совещаний, где она следовало бы быть сейчас. В душу закрались сомнения: вдруг это всё злой розыгрыш и её намеренно закрыли здесь, чтобы не дать присутствовать на встрече? Нелепо. Будто бы шестиклассники заперли в шкафчике перед важным тестом. Раздосадованно насупившись, Ребекка опустилась на стул. Лучше поддерживать со всеми хорошие отношения при любых обстоятельствах, но всё же глупые козни лучше смертного приговора, а за пропуск одного собрания вряд ли следует казнь. Получит свой выговор и подумает, что делать дальше. — Рад видеть вас в добром здравии. Многим бывает затруднительно правильно войти в темп, — он скинул с плеч белый халат одним небрежным движением и повесил на спинку стула, — если вы понимаете, о чем я. Ничего сложно делать не придётся. Это достаточно быстро. Вы уже слышали о завершении ключевых разработок в этой точке? Мои поздравления. Тонкая серая водолазка заправлена в выглаженные брюки, яркий желтоватый свет мониторов делал черты его лица ещё острее. — И мои. Вам, — не растерялась она, при условии, что внутри была абсолютно растеряна, — значит, мы готовы приступить к следующему этапу? — Промежуточному, точно. Самое сложное всегда в начале. Scio me nihil scire. Intellegisne? — он хмыкнул, — Учитывая вашу самоотверженность и... навыки, которые вы успели продемонстрировать в меру возможностей своей должности, — Ребекка знала, что не могла продемонстрировать и десятую часть того, на что способна, в условиях, в которые её поместили, точно кота Шредингера в коробку, — Увы, но в честь торжественного завершения начальной стадии проекта сегодня этот комплекс прекращает свою работу вместе со всеми его работниками, включая охрану. — Вы вольны поступать на своё усмотрение, — протестовала она, нахмурив брови, расправив плечи, пытаясь казаться больше и важнее изо всех сил, словесно балансируя между дерзостью и кротостью, — но просто взять и уволить всех — не самый разумный выход, всех можно распределить, а поскольку вы единолично расположените местопологанием... М-м-м... располагаете местоположением всех лабораторий, в наиболее бюджетном и максимально эффективном распределении рабочих рук я готова принять участие. Уже сегодня на вашем столе будут примерные планы. Выдох. Не сгореть бы от стыда за глупую оговорку. — Не нужно волноваться, вы совершенно правы. Мы действительно можем всё это исправить. Есть лишь одна небольшая помеха, но это ничего. — Вы имеете в виду ваших союзников? — мигом воодушевилась Ребекка, так, что астрономы могли бы объявить её глаза двумя новыми сверхновыми звёздами, и заткнуть её мог разве что внезапный апокалипсис, — Для начала на самых взаимовыгодных для нашей ситуации условиях и прибегнув к вынужденному блефу мы объединим силы с правительственными организациями, чтобы затем... Сердце пропустило удар, когда ей приказали избавиться от сотрудников собственного исследовательского центра. — У всех есть предназначение, мисс Чемберс, — сказал он мягко, как говорил раньше, на службе, о чём-то скучном, вроде погоды или очередной пьяной поножовщины с массовыми ранениями, — Их предназначение подошло к концу. Я просто прошу вас запустить процесс ликвидации, и всё. Нет никаких причин драматизировать. Он замолк на несколько секунд, всматриваясь в побелевшее лицо Ребекки. Она молчала. Смотрела этим своим взглядом распятого Иисуса, обращенным к Иуде, который Вескер ненавидел. — Послушайте. Среди этих людей может быть, и, скорее всего, есть предатель. Двойной агент. Мне нужно, чтобы вы сейчас задействовали всё ваше воображение и представили вариант развития событий, в котором они продали данные о вирусе третьим лицам, и в мире стало две практически идентичные чрезвычайно опасные технологии. Столько людей погибнет зря. Катастрофа, не так ли? Этого ни в коем случае нельзя допустить. А чтобы этого не допустить, нужно... Вывод был очевиден. Слова обнаружились не сразу, но все-таки обнаружились. — Мы могли бы использовать их для донорства. Для... чего-нибудь. Нельзя просто взять и убить всех из-за пустого подозрения в предательстве. Ей бы очень хотелось ничего не трогать. Очень хотелось бы быть где-нибудь не здесь. — Ожидаемо, — разочарованно резюмировал он, взял её маленькую ладонь, занёс над клавиатурой и надавил её пальцем на нужную кнопку. — Видите? Ничего сложного. В очередной раз она собиралась закрутить вентиль, отвечающий за поток жалости к себе, открутить напрочь и выбросить вон, чтобы никто — особенно Вескер, когда неизбежно проберется прямиком в её душу и станет подшивать её под себя сложными стежками — не смог повернуть его обратно, не замечать смертей, страданий, ужаса — то, что, вопреки здравому смыслу, получилось у неё с первого раза. С первой же своей серьёзной миссии. «Нужно помочь друзьям. Нужно спасти пострадавших. Сделать неминуемую смерть как можно безболезненнее. Еще не время плакать, Бекки. Ещё не время думать о себе». В таких случаях принято говорить «Врождённая предрасположенность». Талант. Смертельный яд зашелестел по трубам. Она попыталась опустить взгляд, чтобы не видеть мучений людей, собравшихся в последнем в своей жизни зале заседаний, но он рывком поднял её лицо за подбородок, не давая отвернуться. Она остро ощутила пальцы между своей шеей и нижней челюстью, он — её бешено колотящуюся в такт сердцу струну артерии. Большинство корчилось, прислонившись к стенам, в панике колотя по закрытой двери с раскрытыми ртами, с беззвучным криком, деградирующем в кашель. Кто-то в слепой, предсмертной надежде царапал стены, пока не сгибался пополам на полу и не становился ещё одной единицей в куче трупов. Замерев где-то на кончиках ногтей его руки, Ребекка ничего не сказала. В её молчании не было ни осуждения, ни ненависти. Только чистая, бездумная скорбь. Как только позволили, она тут же опустила голову и обнаружила, что её онемевшая рука все ещё покоится на маленькой оранжевой кнопочке, а где-то между этими телами лежит, распластанная и удушенная, её подростковая влюблённость. — Если в следующий раз не хотите оказаться рядом с ними, придётся работать в два раза усерднее. Верю, вы это понимаете отчётливо. Кровь стучит в ушах: всё неправильно. Она должна лечить. Вытаскивать обрывающиеся жизни из цепких лап смерти. Немало усилий потребовалось, чтобы не проронить перед ним ни слезы — это означало бы безоговорочное поражение, но комом в горле стояла простая истина: Ребекка ошиблась. Жестокий незнакомец с лицом самого дорогого на свете человека из катакомб рокового особняка не был ни маской, ни сошедшим с пути истинного из-за обстоятельств примерным членом общества. Он был тем, кем казался, и казался тем, кем был. Не стоило приезжать, пытаясь его спасти. Теперь всё ровно так, как он сказал. И как бы умна не была Ребекка, сейчас она также должна, обязана быть сильной. Ведь никто не собирался её спасать.