II. Кровь и крошащиеся зубы

...и Я извлеку из среды тебя огонь, который и пожрёт тебя:

и Я превращу тебя в пепел на земле перед глазами всех, видящих тебя.

Все, знавшие тебя среди народов, изумятся о тебе;

ты сделаешься ужасом,

и не будет тебя вовеки. Книга пророка Иезекииля 28:18-19

Внутренности заворачивались в спирали от жгучей обиды. Проигрыш Ребекки был не однозначен и бесповоротен, будто несчастный случай, о жертвах которого говорят «Даже не успел понять, что произошло», чтобы успокоить их взволнованных родственников. Нет, она проигрывала кусочно: битва за битвой. Раз за разом её аргументы опровергались, попытки обрубались на корню, надежды выкорчевывались, а злость на наивную девочку из прошлого, смотревшую на своего капитана преданным собачьим взглядом, разгоралась. Хотелось отхлестать её по лицу пощечинами, выжать, как половую тряпку, перемолоть, пропустить через огромную мясорубку, разбить все колбы, порвать все документы, забиться в истерике на полу, выдирая себе волосы, если бы это дало результат, но остаётся лишь глотать горькие последствия. На рабочий компьютер — будто бы теперь имелся какой-то другой — пришло письмо с приказом отложить дела и явиться в её личную комнату. На пороге обанружился пластмассовый ящик, в которых обычно хранили тяжёлое оружие или взрывчатку. Ребекка отстегнула ремни и удивлённо приоткрыла пересохшие губы: внутри лежало аккуратно свернутое блестящее платье. Глубокого зелёного цвета с вырезом буквой "V", оно словно было прислано волшебником из сказочной страны, где всё хорошо, где люди не убивают людей, а дыхательные пути не обволакивает могильный, искусственно созданный холод. На дне чемодана скрывался простой минималистичный ювелирный комплект бижутерии и серёг — золотых нитей с крохотным кулоном-янтарем. В зеркале маленькой ванной, где не получилось бы расставить руки в стороны, не упершись в грязно-белую кафельную стену, она впервые с подростковых лет оценивала своё тело — ту его часть, кусок, который отражался — с точки зрения привлекательности, а не здоровья. Подтянутая спортивная фигура превратилась в тощую и бледную, покрытую полупрозрачными сизыми венами, россыпями мелких прыщей и родинками, будто грифельными метками на карте. Водитель сообщил, что в тот день ей предстояла короткая прогулка в свет. «Свет», пестривший яркими нарядами и красивыми речами, хотел купить себе место в прекрасном мире будущего, который Альберт Вескер так умело и милосердно для них изобретает. Невзрачная девушка, крутящаяся вокруг их покровителя, не представляет никакого интереса, и она остаётся за это благодарна. Мир за пределами бетонных блоков казался ей игрушечным, чересчур ярким хорошим сном перед пробуждением в привычном выстиранно-сером жилом чулане. Посетители званного вечера на частном лайнере интересовались ей меньше, чем подлинным латинским названием растений в расписных вазах, расставленных по углам, в то время как он в разговорах со стремительно меняющимися собеседниками непринуждённо переходил с английского на испанский, с испанского на русский и с русского на французский, игнорируя любые намёки на языковой барьер, и бодро сменяющиеся интонации звучного голоса со временем стали успокаивать, поборов колючий, противно-примитивный страх неизвестности. Похожий на куклу мужчина с идеальной осанкой и не менее идеально уложенными волосами похвалил её внешний вид и быстро удалился, провожаемый ледяным взглядом. От человека к человеку, от одного оттенка помады к следующему, от одной марки дорогих часов на запястье к другой: к середине вечера Ребекку одолела неожиданная тоска по уютной рабочей серости, а светская улыбка наклейкой застыла у неё на губах. Зачем её привели сюда — всё ещё загадка. Награда за труд? Щедро. Поиски знакомых лиц среди присутствующих не дали никаких полезных результатов: мелкие политики, из которых некоторые попадались Ребекке в социальной рекламе по телевидению, почитаемая семья меценатов из Индии в дорогих позолоченных традиционных нарядах, громкий, пучеглазый испанец с шакальим смехом, множество иностранцев, чьи беседы были похожи на трели экзотических птиц, даже именитый профессор в области биологии, чьи статьи приходилось изучать в университете, но никого, кто мог бы помочь или объяснить, что здесь происходит. Разглядывание гостей осталось единственным доступным развлечением: бессмысленные разговоры утомили, аппетит исчез, а бывший капитан вряд ли подумает пригласить её на танец. Вескер почти всё время держал Ребекку под руку, и из-за разницы в росте предплечье к середине вечера стало ощутимо неметь. В подарочной обертке толпы затерялось дешёвое украшение – ядовито-красная подвеска-сердце. С ним была и его неизменная обладательница – женщина из комплекса, сменившая лабораторные резиновые перчатки на элегантные вечерние. Ребекке не хотелось винить её ни в том, что случилось с ней, ни в том, что случилось с теми, кто связывал их в одну большую сеть сотрудников одного отдела. И она не винила. Каждый раз, когда приходилось учтиво улыбаться, глядя кому-нибудь в глаза, лицо дамы, время от времени нарочно возникающей рядом с их вынужденным дуэтом, принимало такое выражение, как если бы Ребекка выкрикнула грязное ругательство. Эта женщина, кем бы она не была, обладала особенной статью, благодаря которой даже самые привлекательные гостьи терялись и блекли в её тени. Платье цвета шампанского подчёркивало её фигуру античной богини, чёрные волосы, убранные маленькими заколками, волнами струились по плечам, а с такими тяжёлыми украшениями так плавно и легко двигаться сможет далеко не всякая. Желая отбросить нахлынувший стыд за своё существование, Ребекка прислушивалась к разговорам в поисках знакомой речи, присматривалась к группам и парам, одиноко прогуливающимся и налегающим на шампанское: размышляла, кем они могли быть и для чего тратили своё время здесь. Рядом с тучным мужчиной у стола с закусками жмётся незнакомка, ни сказавшая ни слова за всё время. Короткие рукава блестящего фиалкового платья висят на её плечах полосками содранной кожи. — Заметили. Ну же, присмотритесь получше, — шепнул Вескер так, чтобы услышала только она. Ребекка повиновалась. Незнакомец выжидал. В глазах неизвестной девушки мутная плёнка, на ярко накрашенных губах собрались капли слюны. Волосы уложены так, чтобы скрыть спутанные клоки косами, душный запах духов не справляется с перекрытием запаха пота и подвальной сырости. На лбу выступила испарина. Итог напрашивался сам собой, извиваясь на кончике языка наевшейся пиявкой. — Она больна. Серьёзно. — Эта прелестная леди — просто игрушка, надоевшая своему хозяину, и в ближайшее время он собирается переправить, её на другой корабль, где её болезнь разовьётся и начнёт распространятся. Ничего, что превращало бы людей в чудовищ, нет, не беспокойся. Он глубоко, протяжно вздохнул. Скука разъедала его не меньше, чем Ребекку. — Спонсорство, — продолжил Вескер, — неотъемлемая часть больших перемен, а на том судне путешествует некто, посвятивший годы на развитие нашего общего дела. Оно ему принадлежит, и даже если ему удастся выжить в этом маленьком розыгрыше, ущерб его репутации окажется колоссальным. Мне не доставляет никакой пользы сотрудничество с тем, кто подвергает опасности своих союзников. Однако, если они вдруг взаимно уничтожат друг друга, это… так же ничего не изменит. Ребекка поджала губы, нахмурилась, задумавшись. Формулы привычно проплывали в её мыслях. Он словно рассказывает это при ней не просто так — хочет, чтобы она этому поспособствовала. Или... предлагает поспособствовать? Все эти террористы, все эти люди, все их временные союзники и спонсоры в войне друг с другом могут, причинить боль множеству невинных людей… …или нет. Это неправильно. Она разрабатывала лекарства для лечения людей, а не яды для убийства. Пусть таким занимается кто-то другой. Кто-то сильнее, могущественнее. Кто-то вроде Криса, или Энрико, или... или... Когда они спускаются в каюты, Ребекка вынимает из кармана дискету для доступа к её исследованиям — тем, которые она когда-то так ненавидела, и вызывает у Вескера струну улыбки, в которой нет ни тени иронии. — Действуйте, Чемберс, — говорит он, и приказ оседает под желудком чайной теплотой предвкушения. Они неотрывно следит за всеми её шагами, разбирает каждое движение тела, чтобы провести от него линию, написать на её конце краткую характеристику и занести как изображение в воображаемый учебник по вирусологии, так явно, что, прислушавшись, казалось, можно было услышать шорох перелистываемых страниц. Этап за этап в голове выстраивалась последовательность действий, план, умышленное военное преступление. Новость о потерянном в открытом океане судне ещё несколько дней будут с удовольствием пережëвывать газеты и проговаривать выверенным чеканным тоном чопорные ведущие программ новостей. Проходило время. Вокруг неё продолжали умирать. Он наблюдал за бьющимся в предсмертных муках подопытным и одним лёгким движением, полуповоротом компьютерной мыши исключал его из базы данных. Снова и снова. Иногда её посещали мысли улизнуть из комплекса, затеряться в лесу и бежать, бежать, бежать, пока не выйдет к людям или не упадёт без сознания от усталости или голода, чтобы отряд, отправившийся на её поиски, вернул её обратно — дальше пусть происходит пресловутое «что-нибудь», уготовленное на случай неповиновения в паутине планов и расчётов, которых в его кабинете наверняка найдётся целая уйма, а в разуме — и того больше. Однако Ребекка не могла не признать, что всё ещё заворожена его умением сосредотачиваться на деле, будь то операция, планирование или что-то ещё: в такие моменты мир вокруг словно перестаёт существовать, позволяя Вескеру ощущать себя в нём единственным разумным существом. Ребекка находила это интимным, и была благодарна за то, что ей позволялось вторгаться в этот мир, даже если её важность там уступала даже грязной салфетке на полу. Это чувство начинало нравиться — наблюдать из первых рядов, как кому-то повезло меньше, чем ей, и тот проживает последние минуты своей жизни, страдая, а она стоит в тепле и безопасности за твёрдым стеклом, заглушающим звуки: крики, плачь, безразличное лязгание и жужжание приборов, делающим всех за ним похожими на рыбок в аквариуме, беззвучно открывающих рты. Наверное, что-то подобное чувствовали жители Рима, наблюдающие за боями гладиаторов. Былое тщеславие, намеренно бессмысленная жестокость, импозантные речи — всё это было присуще Альберту Вескеру, как и раньше, но что-то изменилось. Если удасться как следует за это уцепиться... Её план воскреснет из сигаретного пепла. Потребовалось много времени, чтобы она нашла в себе силы находится с ним в одном помещении, не ощущая стыда за саму себя, а затем — вести короткие беседы. Они были на удивление занимательными: сначала о работе, затем речь словно случайно заходила за иные отрасли науки, и тернистыми путями, тайными тропами привели к классической музыке и философии современных поп-направлений, традиционной европейской кухне и, как ни странно, особенностям разведения декоративных растений в непригодных для них условиях. Что угодно, но познания в цветоводстве никак не вязались с его пугающей строгой фигурой в чёрном. Глаза слипаются от усталости. Она даже не подозревала, что всё это время он проделал столько работы, и, сколько бы в ней не было бесчеловечности, она была невероятна. При экспериментах на реальных людях прогресс шёл неожиданно быстро. Возможно, если она будет усердна, в будущем он позволит ей руководить собственным проектом по созданию новых видов лекарств, и тогда... Ребекка с удивлением для себя открыла, как много плюсов у экспериментов на людях по сравнению с минусами, а совесть молчала, словно он выжег её из души инъекциями подобно ненужным клеткам. Гордость за свою догадливость и ум разрасталась в ней: будто понимая лучше всех, как следует поступить с миром и как сделать его лучше, дело осталась за малым — убедить в этом его самого, встать рядом не как прислуга, но как советник, ближайшая и единственная подруга. Он снова работал в забитом капсулами зале, где всё напоминало о морге, когда она пришла туда скопировать резервные данные. — Это всего лишь статисты. Расходный материал, если угодно. По-настоящему важные люди уже в другом месте. Далеко, далеко отсюда. Она поёжилась от холода, пока он уходил по прямо противоположному мосту над бездонной бездной, которая, впрочем, не спешила вглядываться в них, делая их двумя маленькими удаляющимися точками на одной прямой. «Далеко, далеко отсюда». И величественная пустота хранилища c бесконечным количеством капсул-колыбелей подхватила мелодию, которую он тихо напевал, как стены церквей подхватывают скорбные звуки органа, и несла высоко, к большим светодиодным лампам, свету в конце тоннеля, вертикального: так здесь всё неправильно, не по-человечески. Живая, рано. Одним поздним вечером он отвёл её в одну из палат, и когда она было решила, что её час пришёл и мыслить самостоятельно осталось совсем недолго, уже готовилась сорваться с места и прорывать себе дорогу наверх, к солнцу, к холодному ноябрьскому ветру, к кому-нибудь, к кому угодно, кто ещё верит, что она не мертва и не сломлена. Сонливость исчезла. Замотанное в белые простыни, увитое тонкими трубками, будто колючей проволокой, на кровати дышало человеческое тело. Металлические протезы сковывали сломанные кости, грудная клетка поднималась и опускалась механически. Ребекка догадывалась. Но не хотела верить. — Пожертвовала собой ради напарника, переломав себе рёбра, разорвав пару внутренностей. Когда выздоровеет, будет очень рада тебя видеть. И наверняка послушает, когда ты предложишь ей присоединиться к нашему проекту. Вот видите? Я же обещал, что будет совсем как раньше. Что такое? Вы не рады видеть нашу дорогую союзницу? — Очень рада, — сказала Ребекка, — Очень. Ставший привычным горьковатый вкус таблеток на языке исчезает вместе с бессонницей — возможность привыкания всё ещё немного беспокоит. Свернувшись на кровати, спрятав в коленях лицо, она представляла, что он чудом заполучил все способные понадобиться ей лекарства на свете и выдавал нужные только в случае идеально выполненной работы, и, улыбаясь, провалилась в глухой крепкий сон: Так это было бы чудесно. Так замечательно. За полгода её труда в безымянной организации ничего не изменилось: тот же тусклый панкейк потолочной лампы и грубый железный стол. Состоявшая исключительно из воды, гипса и транквилизаторов Джилл Валентайн сидит на металлическом стуле, немного склонившись на бок, словно телу тяжело держаться прямо, а её голос звучит так, будто вместо глотки в горло установили ржавую трубу. — Что он с тобой сделал, Бекка? — Ничего. Это неважно, — солгала она, будто не верила собственным словам. Это, конечно же, было не так. — Важно то, что он сделает с тобой и как я способна не дать этому случиться. Именно поэтому мы сейчас здесь. Ты сейчас... в замешательстве. В гневе. Как и я. Но послушай... Вопрос Джилл оказался риторический: откинувшись на спинку стула, она вмиг потеряла ко всему интерес, призакрытым воспаленным серым глазом — левым, не спрятанным за толстым квадратным пластырем — смотря сквозь потолок, все верхние этажи, крышу; её взгляд блуждал где-то в озоновом слое. В направленном ярком свете допросной лампы лицо казалось натянутой на кости черепа кожей, под одеждой прятались зарастающие сломанные рёбра и зашитое разорванное лёгкое — приходилось читать её медицинскую карту вместе с любой информацией о её жизни после того, как Ребекка перестала в ней участвовать. Лоб перевязан свежим бинтом, грязные каштановые волосы липнут к мокрой от лихорадочного пота коже. Ребекка запрещает себе смотреть. Опускает неприкаянный взгляд на свои руки, старается не начать стучать по столу ногтями, тревожные мысли тянутся живой очередью и рвут сердце на аорты: ведь если она здесь, Крис остался там, снаружи, совсем один. Крис — ещё один ноль после знака деления в уравнении перехода Джилл на их сторону. Что бы ни случилась, она не предаст его по своей воле. — Не знаю, как ты оказалась здесь, но ты жива, и это самое главное... Я скучала. Очень сильно. И я хочу тебе помочь. В первую очередь помочь не принимать решений с горячей головой. Это опасно. Это... Джилл обмякла на стуле. Она не слушала, не отвечала ни на один вопрос, не реагировала ни на резкие смены интонации от шёпота до крика, ни на собственное имя, ни на чье-либо ещё. Когда из выделенных ей на приватную беседу двух часов прошло полтора, Ребекке оставалось только отгонять нарастающий ужас в своей душе бессмысленными, никем не внимаемыми мольбами, сдерживая желание успокаивающе обнять себя за плечи и содрать с себя кожу. — Я прошу тебя, Джилл. Прошу тебя, прошу, прошу, прошу... Шёпот, как треск шагов по тонкому льду, тонул неуслышанным в безжизненных серо-голубых глазах, и осознание, что он, всевидящий, следит за ними через камеры, висящие по углам, его недовольный взгляд жжёт лоб снайперским прицелом. Как вдруг Джилл, марионетка с обрезанными нитками оживает, берёт её руки в свои, истощенные болезнью — такие лёгкие, что Ребекке кажется, будто сожмëшь чуть сильнее сухие ладони — и кости рассыпятся в пыль, совсем как вафельное печенье. Воздух всё ощутимее сгущает ни на что больше не похожий удушающий запах болезни. — Это тяжело, — говорить «прощай», да? На той стороне забвения я буду ждать тебя, новенькая. Она сказала это беззлобно — от этого стало больнее всего. На другой стороне стола: чистая, сытая, опрятная, бледная от недостатка солнечного света и свежего воздуха, сидела не новенькая, но новорождённая предательница, не произнося ни слова покинувшая комнату, в которой когда-то сама сидела с той стороны стола, быстро, благодаря судьбу за то, что хватило сил не заплакать прямо при Джилл. Тем же вечером, глядя в запотевший прямоугольник зеркала ванной после душа, Ребекка заметила у себя пару серебряных струн седых волос. Потом пришла пора экспериментов, точнее, череды операций. Ребекка прячется за чужими спинами и жмётся к стенам, чтобы своим присутствием не причинять ей ещё больше боли. Нагая и жилистая, оболочка, постепенно перестающая быть Джилл, лежала в шестиугольной операционной и напоминала насекомое, прикрепленное булавками к пробковой доске. От давней подруги осталось только имя. Всё остальное стало чужим, бессмысленным, неудобным содержимым безымянной могилы на городском кладбище. Их взгляды пересекаются. Ни жалости, ни ненависти, ни слез: Джилл по-прежнему смотрит сквозь неё. Вескер наблюдает, как она стучит дрожащими пальцами по шприцу с вниманием ювелира. Металл должен гнуться, чтобы стать украшением, алмаз должен превратиться в пыль, чтобы стать бриллиантом. Физическая боль не приносила ему удовольствия, в отличие от вытачивания чужих моральных устоев в геометрически правильную форму, и это почему-то успокаивало Ребекке душу. В процедурные дни обилия пыток, изнуряющих тренировок и вкалываемых препаратов не-Джилл жила в одной из специальных комнат для подопытных с кучей проводов на полу, светом, от которого болели глаза, и большой кроватью посередине со спрятанными под матрасом ремнями. Всё остальное время спала в капсулах для подопытных. После финальной операции её должны были перевезти куда-то в Западную Европу на время, но не навсегда: надолго такое доказательство собственного превосходства Вескер от себя не отпустит. — Если бы мисс Валентайн была такой же, как вы, ей, несомненно, было бы гораздо лучше здесь, — говорил он, когда Ребекка пыталась разузнать о ней что угодно, имея в виду не безотказность, не беспрекословное послушание, а что-то, чем обладала только одна женщина на свете. «Такой же, как я» — воодушевлëнно думала она, и живот вмиг стянуло сладкое чувство восторга, — «Если бы Джилл была такой же, как я, ей было бы лучше». Удовлетворённый кивок, когда, превозмогая усталость и боль от препаратов, Ребекка оказывается за рабочим столом чуть раньше положенного, был одной из немногих вещей, приносящих счастье. Гул включённого компьютера и цветастое лого операционной системы на экране возвещает начало нового дня. Снаружи, там, за стенами, должно быть, теплело, и снег рядом с университетскими общежитиями уже совсем стаял. Может, она даже завидует Джилл. Быть под контролем — величайший из соблазнов: не думать, только наслаждаться безопасностью, обеспечиваемой своим хозяином, идеально и быстро выполнять поручения. Вытащил бы сердце из тюрьмы рёбер наружу: красное, яркое. Обработал бы, сделал твёрдым, холодным, роскошным, как рубин, и оно бы горело, и осветило всем правильный путь. Тот, который привёл бы всех к какому-нибудь «долго и счастливо». Должен существовать такой. Обязан. Не может не существовать. — Известен ли вам первостепенный принцип биологического оружия? — спросил он. — Сложная структура, высокий уровень поражения, биоорганическая основа. — Первостепенный принцип биологического оружия, мисс Чемберс... Сердце пропускает удар. Он встаёт с кресла, жестикулируя, будто натягивает зажатую между пальцами невидимую нить. — …Контроль. Раньше она и не знала, что глотать может быть так больно. — Дайте мне подумать, — разочарованно протягивает он, даже не смотря в её сторону, — Вы провалилась в качестве информатора и медика, а теперь ещё и в качестве дипломата. Что мне с вами делать? Велик соблазн опустить глаза вниз, съежится, спрятаться, но она сидит ровно, примерно сложив ладони на подрагивающих коленях. — Выскользнуть из лап смерти порой проще, чем кажется. Достаточно сделать один верный выбор, — говорит он ей нарочито медленно. Ребекка не проявляет реакции, и Вескер наклоняется ближе. Его присутствие обволакивает личное пространство, — Но порой судьба решает всё за тебя, и всё что ты можешь делать — это смотреть. С этого момента, мисс Чемберс, можете считать, что побывали на обоих сторонах этого спектра. Я впечатлен настолько же, насколько огорчён. Ваша операция запланирована на завтра, в шесть часов вечера. Уверен, вы пунктуальны и не опоздали бы, но всё-таки предпочту проконтролировать лично. Скоро вам не придётся беспокоиться о таких удручающих вещах, как моральные выборы. Сквозь гулкую пелену бурлящей в ушах крови проникают слова. О том, какое она разочарование. Это её вина, и Ребекка соглашается с каждым словом. Каждый упрёк — рвущая на куски истина, каждый провал — грустный отголосок неоправданного доверия, и будь итогом жестокого, но справедливого обличения незамедлительный смертный приговор, она встретит свою казнь с благодарностью. Увы, за эти месяцы ей так и не удалось ничему научиться. На пепелище беспомощности Джилл воспылала ненависть, ведь по своему обыкновению Ребекка не была ни достаточно убедительна, ни достаточно жалка, поэтому снова не сумела ни на что повлиять. Короткие, изгрызанные ногти тянуться расцарапать кожу на руках, но самоповреждениями ничего не изменить. Остаётся выстукивать каблуком секунды и дышать. Дышать, как на тренировках. Дышать, чтобы отступила тревога. Дышать, потому что, по крайней мере, это простое занятие ради небольшого исключения у неё должно получиться безошибочно.