III. Вода и лекарство от головной боли

Когда я говорю, что ты для меня самое любимое, пожалуй, это тоже не подлинная любовь; любовь — то, что ты для меня нож, который я поворачиваю в себе. Франц Кафка

Думай, думай. Борись — твердила себе Ребекка, но ничего не приходило в голову, словно все мысли выжали и засушили. Завтра её дни будут сочтены, она превратиться в безвольную куклу, машину для убийств, пустую оболочку для бездумного выполнения приказов, и на всём белом свете нет ничего, что могло бы её спасти. Ничего. Но есть кое-кто. Кое-кто, кого Ребекка давно похоронила. — Ничего страшного, — говорит она, — Вы всё исправите. Правда ведь? Мягкий голос звонок, как вязь рождественских колокольчиков, страх отошёл на второй план. Уничижающий монолог Вескера останавливается. Она приблизилась с полной надежды спокойной, добродушной улыбкой. Изо всех сил она старалась вспомнить ту, кем была. Будто снова контролируя очередную операцию, без анестезии она пинцетом вытаскивала из воспоминаний чистую, светлую, поддерживающую девочку-медика среди озлобленных, продажных, травмированных, напуганных осколков своей личности. — Я обязательно стану лучше ради вас! Вот увидите. Поверьте, я стану самой лучшей на свете! И буду очень-очень стараться. Казалось, он впервые не знал, что ответить. Ошарашенное выражение его лица зажгло в её душе огонёк злорадства. Он не станет убивать её. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, никогда. Ребекка лучезарно улыбалась сквозь панику. Хотела умереть. Или броситься ему на шею и заобнять, пока кости рук не переломятся, или пока он не переломит их сам. У неё никого не осталось, кроме него, и она виновата в этом сама. Ну почему, почему она согласилась на встречу с незнакомкой? Почему не убила себя, пока была возможность? Почему не умерла ещё тогда, в особняке? Почему? Почему? За непроницаемыми чёрными очками не видно его глаз, но она видела их — голубые глаза маскировочной оболочки, несуществующего капитана специального отряда для борьбы с террористическими группировками. Глаза, которые смотрели на девушку в зелёной баскетбольной форме ровно одну жизнь назад. Ребекка смотрит с обожанием, пока он не устанет пытаться превратить этот взгляд в послушание или ужас, и примет её такой, какая она есть, затем — сделать то же самое с самим собой. Пропасть между ними — в образовании, в жизненном опыте, во взгляде на мир — ощущалась почти реальной, и она готова была упасть туда, только утянув его за собой. Через несколько дней впервые за многие недели она видит Джилл: безжизненное выражение лица, выцветше-светлые волосы, бессильно опущенные плечи марионетки. И ничего не чувствует. С первых дней назначения в S.T.A.R.S. Ребекка восхищалась её смелостью и силой, стойким характером и неколебимой волей, а теперь словно вернулась в комнату, в которой жила ребёнком, и удивилась, когда она оказалась крошечной и тесной — совсем не такой, какой была прежде. Пустые, стеклянные, мутные глаза и прямая осанка — кукла, которую в шутку кто-то сделал похожей на её бывшую коллегу. Кто-то. Экселла, гостья приёма на корабле, с которой Альберт Вескер теперь работает на постоянной основе, носит выглаженные костюмы, открытые приталенные платья и высокие каблуки, а от аромата её духов тяжело дышать. Смотрит на Ребекку как на надоедливое насекомое или, скорее, как на горстку пыли в идеально чистой комнате, особенно когда Ребекка невольно становится свидетельницей обсуждения перемещения основной доли исследований туда, где всё началось — в первую лабораторию в Африке, или, намного реже, более личных сцен. Не считает за угрозу, всего лишь за небольшое неприятное неудобство, которое при желании — разумеется, желании Экселлы — можно мгновенно устранить. Одно неверное движение — и сердце накроет янтарный купол хитрого устройства, запирающего память на крепкий замок. Ребекке тревожно рядом. Не столько из-за пренебрежительного отношения, сколько из закономерности присутствия Джилл, лишённой воли из-за её неудачи. Встречаться с ней взглядами было очередной пыткой, даже если теперь она совсем не похожа на себя прежнюю не только внутренне, но и внешне. Когда Экселла попросила повесть на Ребекку такой же симпатичный ошейник, ответ Вескера обидел до глубины души: для чистоты эксперимента необходим подопытный с сильной волей к сопротивлению, что совсем не похоже на характеристику мисс Ч. Часы на стене отсчитали семь часов утра, когда она бесстрашно вошла в его кабинет с двумя бумажными стаканчиками. Вкус местного кофе с таблетками от сна намертво въелся в нёбо. Сквозь широкое стекло просматривался огромный зал с множеством столов: приборы мигали на них поломанной трёхцветной рождественской гирляндой. Ребекка сделала ещё один глоток неожиданно крепкого и горького кофе, когда та таинственная новая черта, которую ей удалось разглядеть в своём руководителе, облачилась в простую истину. Он устал. Смертельно. — Отправлять на такое опасное задание новичка — безрассудство. Случись мне умереть тогда, в имении Маркуса, ваша миссия стала бы проще на одного члена отряда. Но, когда я умирала бы на ваших глазах от лап мутанта или от страшных ран, смогли бы вы не отвернуться? Я могу простить вас, вы же знаете. Я прощу вас за что угодно — не важно, что вы сделали или сделаете, вы всегда можете прийти ко мне, и я буду там, когда вы больше всего этого захотите. До сих пор расслабленно выслушивая её признание и удовлетворённо кивая, он вдруг недовольно нахмурил брови, поджал бледные тонкие губы, но промолчал. — Вспомните. Мое первое серьёзное задание. Первая часть заключительного этапа вашего плана. Череда случайностей, позволивших мне выжить. Совершенного человека, порождение многих лет исследований, обладающее невероятным боевым мастерством и меткостью, не сравнимой с человеческой. Оно способно попасть в цель с огромного расстояния, а, например, про выстрелы на расстоянии всего в несколько шагов и говорить нечего. Получается, в ваш план не входило, что я должна была обо всём узнать, особенно о вашей причастности и вашем особо деликатном отношении, если позволите выразиться, которое, разумеется, для вас, как для человека в первую очередь расчетливого, было непозволительно. Дико даже. Также со времён членства в S.T.A.R.S... это чувство не покидало вас с тех пор, я права? Словно головоломку, он собрал её слова в единый смысл. Гнев, закипающий в нём, ничего не выдавало, кроме губ, сжатых чуть плотнее, чем обычно. — Вздор. Разумеется, это уже не имеет значения. Слишком многое поставлено на кон, чтобы сейчас я позволил... — Чувство... ненависти. К тем, чьих навыков недостаточно. Он выглядел удивлённым, уязвлëнным её словами и совершенно растерянным. Потребовалось несколько секунд, долгих, мучительных, тянущихся мёдом, растопленным янтарём такого же пронзительно-оранжевого цвета, как и его глаза, несколько секунд её триумфа. Уроборос. Змей, пожирающий сам себя. Разрушающий чувства и желания ради высшей цели. Существование Ребекки в этом уравнении делает его нерешаемым. Как можно уничтожать себя, переживая, что тот, кто перевяжет твои раны, запачкает руки кровью? И что бы ни случилось, она будет улыбаться и наклеивать улыбающиеся рожицы на обратную сторону банки таблеток, чтобы он не забывал переворачивать упаковку, когда примет их. — За все время, пока я здесь, вы научили меня многим вещам, капитан. Было бы честно научить кое-чему вас тоже. Довольный победой, он вернулся и, отпив из стакана с кофе, вернулся к работе. — Кстати, это солёная карамель. — Что? — Макиато с солёной карамелью, шоколадной крошкой и сливками, — учтиво объяснила она, — Вы перепутали наши стаканы. Маленький стакан кофе объёма «S». Процедурный кабинет площади 50х40. Масляная алая жидкость на три четверти шприца. Казалось бы — сверхчеловек, вершина эволюции, а без лекарств все равно не обойтись, как ни старайся преодолеть границу человеческих возможностей. Уколы, капельницы, таблетки, физическая нагрузка — упустишь что-то и рискуешь ближайшие несколько часов отплевывать вязкую чёрную кровь и сдирать слишком быстро отмирающую кожу. Не смертельно, но стоит однажды увидеть — больше не захочется. Когда игла входит под кожу, он даже не напрягается. Белые лампы отражаются в зеркальных стёклах солнечных очков, висящих на слегка расстёгнутой молнии. И как такая сила умещалась в простые процессы человеческого тела? В целом понятно, как — заменяя бóльшую часть тканей и подчинив себе и для себя все жизненно-важные органы, особенно сердце, но думать об этом до сих пор было странно. Одно движение — и шею опутают чёрные змеи, будут сжимать, давить, пока голова не повернётся до щелчка, оглушающе громкого в этой тишине. Даже вентиляция не жужжала привычно в стенах, не гудело в проводах электричество. Так тихо, что невольно поверишь: время остановилось для всего мира, кроме них. Ни звука, кроме дыхания. Тяжёлого. Прерывистого. Тёплого. Словно кто-то воскресил белый мёртвый свет, и он сделался цвета свежей, здоровой крови сигнальных ламп. Агрессивный гул сигнала тревоги заполнял пространство, врезался в виски и давил, гремел нарастающей паникой в животе. Время пошло. Времени слишком мало. Четыре минуты? Пять? Десять? Здравый смысл приказывал немедленно уходить, только в оранжевых глазах не было ни намёка на тревогу, и, словно под гипнозом, Ребекка не двигалась с места, все ещё сжимая его предплечье, с опустевшим шприцем в руке. Стук-стук-стук. Шахматные фигурки слов двигались по доске в ускоренной красной-серой съёмке. — Что, если это опасно? — Это опасно, мисс Чемберс. — Мы должны идти. — Не должны. — Почему? — Вам ничего не угрожает. И посмотрел, так, будто она в очередной раз задавшую глупый, издевательский вопрос, на который всё равно придётся ответить. Всегда напряжённый, прямой, как струна, откинувшегося на спинку стула человека она не могла узнать. Скрежет экстренно закрываемых дверей, завывание сирены и далекие, приглушенные звуки — выкрики, грохот, топот — были для него джазовыми инструментами, сливающиеся в красивую композицию, словно это не лаборатория глубоко-глубоко под землёй, а апартаменты ещё там, в городе: живом, светящимся рекламными билбордами и шумящий центральными дорогами, поющий надоедливыми рекламными слоганами, а они устроились в гостиной за бокалами вина, пока мелодия льётся из граммофона, гоняя по кругу пыльную пластинку. Впервые они могли просто сидеть и смотреть друг на друга: янтарные глаза остались единственным, что не затянуло в красный свет. Так близко, что, казалось, она может ослепнуть, если будет смотреть слишком долго, как если бы смотрела на солнце. Как именно это произойдёт, Ребекка представляла хорошо: с человеком, в которого она влюблена до пресловутых бабочек в животе, в его квартире или в комнате общежития. Они вдвоём, конечно, заранее подготовлены: обязательно тёмное ночное небо за окном, не слишком дорогое вино, презервативы, влюблённые улыбки, комплект эротического нижнего белья с бантиками и ленточками, от которого этим же утром оторвали ценник. Её однокурсник или коллега, фанатевший по работам Койна и Морриса, презирающим Дарвинскую теорию. Она будет лежать под ним, красная от смущения, будет стараться смотреть в его глаза, ловить каждую его эмоцию, запечатлеть этот момент на полароидном снимке собственного разума. Думала, что как в фильмах, когда внутри всё тает от страсти и жажды близости, а на самом деле — словно прыгаешь в реку с камнем на шее, зная, что после смерти точно попадёшь в рай. В очередной раз мигнула красная лампочка, отсчитывая секунды, когда она решила соединить тепло их тел в поцелуе с въедливым горьким вкусом кофейных зёрен и лекарств — долгом, пока не оттолкнет, не станет в привычной высокомерной манере высмеивать её наивность и неуместную нежность. Если ему суждено было погибнуть, разрушив самого себя, то она решилась на своё последнее поражение в борьбе со смертью. Впервые за лето она искренне улыбнулась. И он сделал то же самое, словно заражённый. Мысленно зати́кал таймер обратного отсчёта — красные, красные цифры на шахматном таймере. Вторая партия. Неторопливо расстегивает верхние пуговицы на рубашке — для шеи, для ключиц, для белого шрама от пулевого ранения. Он уже видел её душу обнажённой. Видел, как впервые лишила жизни. Тело – ни что иное, как объект для исследований, начинка чёрного мешка в ячейке морга, ещё один амбициозный эксперимент, попытка превзойти себя. Податливое. Тёплое. Мягкое. Уязвимое. Несовершенное. Привлекает ближе, потянув за ремень, и упирается спиной в операционный стол. Не теряя драгоценного времени, она опирается на чужие плечи и приподнимается, будто бы случайно, переполнившись чувствами, наваливаясь всем весом, вынуждая сесть на стол, как следствие — усадить её на свои колени и позволить слезть только для того, чтобы избавиться от брюк. Сегодня они поменяются ролями. Сегодня Ребекка Чемберс ставит дебютный эксперимент над биоорганикой «Уробороса». Залитые лаком светлые волосы гнутся под её пальцами, когда она сжимает их в кулак, готовая к наказанию за своеволие — крепкой хватки на тонком запястье, отталкивания, пощёчины — но ничего не происходит. Две верхние пуговицы на её помятой рубашке остаются застёгнутыми. Глубокий поцелуй. Без языка, только губы: так далеко выходить за профессиональные отношения было не в её правилах. Вместо того, чтобы расстегнуть бюстгальтер, он задирает его выше. Через следы зубов на плечах и грубо стиснутую на груди руку пытается вспомнить. Пробует её внутренний мир на прочность. С губ срывается стон, когда он погружает в неё пальцы и зажимает между ними клитор. Она инстинктивно тянется наверх и вздрагивает от влажности поцелуя на своей шее. Не останавливая ласки, Вескер оказывается на столе, как и подобает примерному подопытному, а его учёная смотрит на него сверху и, как не подобает примерной слуге науки, прикусывает губы в голоде. Она позволяет посадить себя на член, направляя его рукой внутрь себя, стараясь не смущаться высоких нот собственных стонов. Ребекка торопливо перебирает в своей голове музыку, которую будет мысленно напевать, чтобы держать ритм — мысленно перематывает музыкальный микс из всех медленных романтических песен, но ничего не подходит. Вдвоём они не более чем одинаковое красное свежее мясо без рациональности и смысла — это кажется ей до безумия прекрасным. Он позволял ей двигаться на нём, искать комфортное положение, пока дрожь, сопровождаемая удивлённым вдохом, не пробегает по всему телу. Осторожно, будто оно не принадлежит ей, будто оно — силиконовый манекен для испытаний нового оружия массового поражения, а сама Ребекка — разработчица, сидящая за толстым стеклом, нажимающая кнопки, поворачивающая рычаги. Хватает за запястья, и сильные руки, ещё секунду назад сжимающие её ягодицы, скрещены и прижаты над головой. Она словно пугает саму себя и спешит переплести путающиеся пальцы, но его «Продолжай» подозрительно не походит на приказ. Красный свет лампы тревоги, будто театральное освещение на несколько секунд прятал её во тьме, чтобы снова осветить в новом движении, прерывистом, неестественном, будто марионетку в спектакле, но нитки привязаны не к рукам и ногам, но к пальцам, и мелодия, чьи звуки могли слышать лишь они вдвоём, потекла электрическим диджейским сборником. Сердце разделилось на пять частей: две пульсировали в ушах, одна в горле, ещё одна — под первым сердцем, последняя — под желудком. Если паникующий персонал по пути к аварийным выходам заметит их через окна в коридор, станет только веселее. Пусть бегут, пусть спасают свои жизни, сходят с ума от страха, когда ей можно не бояться быть собой и любить. Даже если прямо сейчас тяжелую дверь выломает самое ужасное из чудовищ, каких только могло породить человеческое безумие, это не будет значить ничего: она в безопасности и перед лицом самой смерти. Когда она нежно касается его плеч, Вескер мягко перемещает её руки себе на шею, сосредоточенный на вытаскивании из памяти давно забытых алгоритмов поведения. — Ты же этого хочешь. Не сдерживайся. И она не стала. Перекрестив большие пальцы, надавила на шею. В этой темноте его глаза раскалëнно светились: каждое движение змеиных зрачков отчётливо, и, что бы ни случилось, она точно будет знать: всё внимание сосредоточено на ней одной. Надавила сильнее, наслаждаясь вверенной властью, перекрывая дыхание на несколько секунд. Недостаточно. Нет, хотелось слиться в единый организм сквозь кожу и мясо, врастить свои нервы в его, поломанные, израненные не одной болезненной смертью, прислониться обнажённым, горячим, бьющимся сердцем к его, угольно-черному, давно перегоревшему, и всё же — живому. С каждым толчком, с каждым сбивчивым, поспешным движением бёдрами вдох замирает в лёгких. С каждым выдохом на искусанных губах тлеют искры. Её разум чище генетики Тирана. Когда она наклоняется, он, прижав её к себе, шепчет на ухо приказ-просьбу, от которого уши мгновенно краснеют, и возвращает обратно, наверх, разгибает ей спину обратно в прямую линию диагностированной смерти. — Скажи это. Дрожащие колени упираются в его ребра. — Скажи. Это. Ребекка наклоняется к виску и шепчет, обжигая дыханием. — Отличная работа, капитан. Хороший мальчик. По всем расчётам ради своего же блага в этот миг ей стоило умереть на месте. Её глаза отражают свет, но не светят, не наливаются красным, не горят, как эта проклятая сигнальная лампа. Руки на бедрах сжимаются сильнее, тянут вверх, и она повинуется, приподнимаясь. Лампа мигает в последний раз, Ребекка выгибается назад , запрокидывает голову и видит на тёмных потолочных плитах безупречный в своей чёткости призрак северного сияния. Растрёпанные волосы падают на глаза, поток крови стучит в ушах в такт сирене, Ребекку прижимают к себе так, что становится ещё труднее дышать. Она не была уверена, реальна ли угроза, о которой предупреждала система безопасности, и не случилось ли вместо чувственной импровизации и её личного исследовательского прорыва оказаться вовлечённой в очередной холодный расчёт. Она прикрывает глаза, наслаждаясь долгожданной тишиной. Это оказалось не важно. Рвать на две отдельные части жизненно важный орган без анестезии и обеззараживающих средств негуманно, больно и смертельно опасно, но разомкнуть объятия всё же приходится. Не нужно чудес дедукции, чтобы понять, почему несколько лет назад чувства Альберта Вескера остались тайной, известной только ему: это последнее, что было нужно им обоим. Посвятить её в свои планы означало покуситься на светлый, человеколюбивый характер, а также повысить шансы на провал операции, которую он готовил несколько лет. Она знала, что никогда не переставала быть его сияющей звездой. Отрекаясь от чувств, непонятных и ненужных, ему лучше было бы в мире, где она мертва, чем в мире, где она ненавидит его. И даже с этим не справился, подумала она с ехидством. Дурак, дурак. Какой же ты был дурак. Одышка прошла, и на операционном столе стало заметно теснее, но слезать не хотелось: казалось, будто если она перестанет ощущать под пальцами быстроту его пульса, он перестанет существовать. Ноги коснулись ледяного пола. Стоять прямо стало непросто: месяцы без физической нагрузки сказывались беспощадно. Розовые от слишком крепкого прикосновения участки кожи начали темнеть, превращаясь в свежие синяки. «Это была ошибка» — заключила Ребекка, поправляя бельё, но вслух не произнесла. Всё произошло совсем не так, как она воображала: быстро и неловко, но вместо ожидаемого ощущения себя грязной и использованной на душе были лишь покой и удовлетворение. Мысли прояснились, невидимый барьер между ними наконец пал, и в бесталанно скрываемой неуверенности они были вместе. Она могла бы отдать его сердце во власть его же устройства, если оно внушило Джилл ненависть к тем, кого та ценила больше всего на свете, сможет ли Ребекка заставить его полюбить себя? Полюбить мир, который он так презирает, так, как любил еë? Только будучи двумя противоположно лежащими точками на окружности, почти соединившихся прямой по траектории пули, Ребекка осознала, что никогда не вернётся. Не пойдёт в закусочную рядом с офисом, не принесёт холодный кофе в банке из автомата за 3.99 даже если захочет, и от несправедливости, боли и ненависти в его обреченном взгляде. Если бы только он всё понял тогда, когда он убил её. Пытался защитить от мира, в который был вовлечён всю свою жизнь, требующего жестокого сердца и холодных расчётов, и вопреки ожиданиям, ей нашлось там место, как дикому цветку, прорвавшемуся сквозь трещину в тротуаре. Ребекка знает, что так будет лучше для всех. Ей ничего не угрожает. Ей ничего больше не угрожает. В оранжерее, самом красивом месте во всем комплексе, где стерильность и острый медицинский запах сменялся яркими красками экзотических и просто целебных растений, солнцем и тяжёлым, стойким цветочным ароматом. Вескер возвышался над рядами цветов чёрной тенью, очерком Врубеля. Светлые ресницы на солнце словно светились, стойкий слой лака на волосах переливался сверкающими полосами. Накинутое на её плечи не по погоде тёплое чёрное пальто волочилось по полу и всё время съезжало на одно плечо, стоило Ребекке как-нибудь неаккуратно двинуться. — Мои родители были учёными. Биологами, если быть точнее. В средней школе из любопытства я находила их работы в городской библиотеке, забиралась с ногами в кресло, зачитывалась и жалела о том, что никогда не смогу поговорить с семьёй о моей главной страсти — науке. Поделиться опытом. Получить слова поддержки. Мы не были идеальной семьёй, конечно, но порой мне их не хватает, будто важная деталь жизни безвозвратно упущена. — Бросили вас, когда вы были ребёнком, — констатировал он, — Припоминаю эту деталь вашего личного дела. Как давно это было, не так ли? Вы умеете производить впечатление на людей. И переоцениваете жизнь как таковую. Слишком сильное, грубое слово — «бросили». «Выбрали жизнь, которая делает их счастливыми» нравилось Ребекке куда больше. И никаким ребёнком она не была, тогда ей как раз исполнилось целых четырнадцать лет. — А вот я, как ни старалась, так почти ничего о вас и не узнала. Ваши родители разделяли ваши интересы? — Можно сказать и так. Моя жизнь была лишена справедливости и доверия, так что я почти забыл, как эти качества выглядят в естественных условиях. «Пока не встретил вас» — додумала она, и улыбнулась, подставив под тёплые солнечные лучи впавшую за месяцы недоедания щеку. Слишком быстро повзрослевшая за эти долгие месяцы, Ребекка наконец могла ласково забрать оружие из его дрожащих рук, прошептав, что все, кто причинил ему боль, мертвы, и больше нет нужды стремиться к кровавой утопии, которая нужна была властным, жестоким безумцам, пытавшимся создать чудовище: дьявола, чье зло способно возвестить Судный день, но у них ничего не вышло, потому что он никогда не был монстром. Ни-ког-да. Но она больше не желала этого. Осознав благодетель жить для него. Создать из своей несправедливой любви уютную колыбель контроля. Дергать кукловода за нити, привязанные к ней самой — изученная в стенах научного комплекса новая степень блаженства. — До сих пор гадаю, все-таки что заставило вас принять меня в свои ряды? Значит, вы всегда знали, что я была особенной, — прибавила она тихо, будто стараясь скрыть, но напротив желая быть услышанной. Вескер снова позволил себе посмотреть на неё так, будто был во много раз старше — так, как вечность назад. — Для меня уже слишком поздно, ты это знаешь. — Нет, — ответила она неожиданно весело, и улыбнулась, — Я боюсь, слишком поздно для нас обоих. На следующее утро он попросил её сделать макиато с карамельным сиропом — «то же, что и себе». Быть Богом. Что это значит? Если исходить из опыта реальности — создать что-то новое, поистине прекрасное, и бросить это на произвол судьбы, оставаясь сторонним наблюдателем. Но мир уже создан таким, какой он есть, и как его не меняй, история будет происходить до тебя и после тебя продолжится. Иначе выражаясь, человек, говоря, что хочет «стать богом», имеет в виду, что хочет быть признанным богом. Однако в том случае он не более чем самозванец, пустышка, как и все остальные. В другой жизни они могли быть вместе. Может, даже с кольцами на безымянных пальцах, и рёв взлетающего самолёта обратится бы звоном свадебных колоколов, большую вечеринку в честь её повышения по службе в полиции с воздушными шариками и фастфудом, невыносимо длинные телефонные гудки станут напевом детской колыбельной, точка лазерного прицела снайперской винтовки — морозным ноябрьским солнцем, восходящим над Ракун Сити, груда исписанных листов в нейлоновой шкуре файлов явилась бы цветным семейным альбомом. Военные корабли прибывали в порт. Вескер строил свою металлическую, смертоносную империю, и она, сидя за соседним столом, смотрела на него этим взглядом: обращённым к Иуде взглядом Иисуса на кресте, который он всем сердцем ненавидел. Словно напоминание: смотри, какая нежность, какое неравнодушие, будто какие-то чудеса вроде египетских пирамид, и ты, дурак эдакий, был всего этого лишён: в шестнадцать лет докторскую степень получил, а обычным человеческим чувствам не обучен. Она заправила отросшую прядь за ухо, смешно подперла руками щеки и уставилась ослепляющими прожекторами бледно-зелёных глаз. Он отодвинул кресло, давая понять, что готов выслушать. Принтер монотонно шумел и жевал бумагу. — Могу я задать личный вопрос? — Задавай. — Ты скучаешь по прежнему себе? — Иногда. — Я вот скучала по тебе. Бессмертно. — Скучала по мне. После того, как именно я попрощался. Это глупость, граничащая с суицидальными мыслями. Я бы направил вас к корпоративному психологу, будь у нас такой. — Я верю, что эти слова согреют тебе душу, ты вспомнишь о них и тебе станет легче. Немного. Скажешь, наивно? — Чудовищно наивно. Она отвернулась. Ловила его взгляд на своём лице, словно солнечный луч. — Почему ты не сказал мне тогда? Я могла бы работать на вас. Ты бы избавился от меня вместе со всеми остальными сотрудниками Амбреллы. — Отсутствие единственного медика сразу заметили бы. Кроме того, давать волю эмоциям, когда на кону стоит слишком многое — непозволительное безрассудство. — Если бы не долг, ты бы признался? — Нет. Она распахнула глаза в изумлении. — Нет? — В тех обстоятельствах это не пошло бы на пользу никому из нас. Позже — да. Возможно. Но не тогда. Я верю, что эти слова согреют тебе душу, ты вспомнишь о них и тебе станет легче. Немного. Я тебя разочаровал? — Чудовищно разочаровал, — сказала Ребекка и скорее отвернулась, чтобы по мимике лица не получилось прочесть ложь. Она видит, как из комплекса вывозят животных в тесных клетках, материалы, документацию, неторопливо вычищают его. Не оставляют ни улик, ни свидетелей. Укол совести больше не парализует, как раньше, и мысль об убитых ей сотрудниках уже не внушает ни былого ужаса, ни даже лёгкого беспокойства, потому как Ребекка была уверена: история её болезни только начинается, а кровавые и кофейные пятна на одежде появятся далеко не раз. Наблюдая, как загруженные автомобили отвозят груз к мигающим точкам на радарах, Ребекка понимала: необходимого зла будет больше. Намного больше. Последние силы собраны. Осталось только дойти до вертолётной площадки и лететь. Её выглаженный офисный костюм всё ещё пахнет химчисткой. Нужна частота высвечивается на чёрном прямоугольнике экрана, радиостанция шипит на неё ощетинившимся псом. Она сжимает рацию так сильно, словно пытается сломать её. — Приём? Она на миг забывает, как дышать, не слыша этого голоса несколько лет и осознав, как на самом деле успела соскучиться, какой жалкой была её ложь о безразличии к его судьбе. Её предательство укололо под сердцем сломанным ребром, отрезвляя: захотелось стыдливо опустить голову, будто круглая отличница, которую застали за списыванием, и смиренно выслушать нотации, чтобы на душе полегчало. Только знает: даже если все совершенные ей преступления возникнут перед глазами Криса Редфилда достоверным видением, ругаться и злиться не станет, даже если очень захочет. — Приём? База, ответьте. — Это я, — слетает с губ фраза и отрезает ей путь назад, — Ребекка. — Это военная частота, мисс, и вам не следует... Ребекка? Ребекка Чемберс? — Повторяет он, будто не до конца понимая, что происходит, и это не шутка, не очередная хитроумная манипуляция, — Что всё это значит? Где ты? Она готова была поклясться, что слышит, как он удивлённо поднял густые брови. Вдыхает поглубже и давит из себя непослушные слова. — Я сейчас скажу несколько сумасшедших, реально поехавших вещей, а ты пообещаешь, что поверишь мне. — Какого чёрта здесь происходит? Тебе нужна помощь? — Пообещай, Крис, — в голосе звенела сталь, — Пообещай. Это важно. Чей-то окрик на заднем фоне — невнятное бормотание среди белого шума, скрип, шуршание одежды на другом конце провода. — Я слушаю, — сказал он, и, повременив, добавил: — Обещаю. «Потому что скоро, — отвечает он на её вопрос о том, почему необходимо покинуть лабораторию в Штатах, лениво растягивая слова — Скоро эра людей подойдёт в концу». И никогда не упоминает, какая роль в этом новом мире уготована ей, будто нарочно не желает затрагивать эту тему. С той ночи в операционной они больше не касались друг друга физически, но беседы могли тянуться часами. Если всё действительно так, то в новом мире идеальных людей все станут такими же, и он больше не будет особенным. Некому станет смотреть на него так, как смотрят люди с лайнера или Экселла, которая приходит на их общие «совещания» и нарочно надевает откровенные наряды. «Просто обидно, — говорила Ребекка, надув щеки, — Что все будут одинаковыми и всех будет мало, а со всего мира не соберётся даже один концертный зал». «Соберётся, — обещал он, — И музыка в его стенах будет великолепнее всего, что ты слышала». Ребекка говорит, что они уедут так далеко, как могут, и начнут всё снова, и будут начинать столько, сколько потребуется. Грохот звучал из глубин мозговой коры, как пожирающая сама себя чёрная дыра. Ребекка последовала её примеру и сжалась, пряча свой страх между плечами, закрыла уши ладонями, но ощущение только усилилось. А потом всё закончилось. Она поняла это не сразу, приняв за шум колотящее сердце, не вставала с кресла, боясь немедленного падения на пол, только фокусировала взгляд на треморе рук, шевелила пальцами. Раз, два, три. Как тонометр. Как старый рояль в поместье. Раз, два, три. Щелчки отчётливы, будто трескаются кости. Раз, два... Вескер берёт её за руки. Ладони сухие и горячие, как при лихорадке. Требует перестать. Просьба, не приказ – она знает. Ей нравилось представлять как после её гибели или исчезновения его захлестнёт бесконечное одиночество, как внутри станет холодно от страха: снова один в мире, где все используют его. Где нет того, кого можно касаться так. Ей нравилось представлять, как он станет скалится в беспомощной ярости, как теряет контроль над собой и смысл существования. В такие моменты тёплое чувство её любви становилось особенно велико. Всё ещё ощущая его присутствие на запястьях, Ребекка вскакивает с кресла, несётся к кулеру и запивает успокоительное невкусной водой из белого пластикового стаканчика: сон кончился. Солёный морской воздух касается горячей кожи, а солнце над уровнем моря с позолоченными закатом волнами неизменно плывёт между тонких оранжево-голубых облаков. Оно не спалило землю дотла, и этот океан не вышел из берегов, затопив собой всё на свете. Бог по-прежнему не нашёл времени, чтобы обратить внимание на свои создания и наказать их, как бы яростно они не старались это внимание привлечь. На следующее утро корабль в Африку отправился без них. Конец света был отложен ещё на несколько недель. Что бы ни случилось, план Альберта Вескера воплотится в реальность и не будет иметь никакого смысла. Абсолютная пустота, мир, наполненный миллиардами чудовищ и избранными единицами, которым повезло чуть больше, в погоне за абсолютной властью превращающих города в руины, леса и горы — в пепел, моря — в пустоши. И когда наконец он схватится за голову в чудовищном осознании, она обнимет его сзади, и прикосновения её будут подобны касанию солнечных лучей, явившихся после Великого Суда, всепрощающему и полному любви. Так покажется, но нет — это будут касания Вселенной, и он убедиться, что все чудеса, описанные в священных текстах всех существующих религий были мутным пророчеством, явившимся их авторам в видениях и снах по нечёткому образу нежных объятий Ребекки Чемберс. Реплики из ещё не написанной пьесы их будущего горели свежими ожогами на веках, стоило на мгновение закрыть глаза. Он спросит: «Почему ты остаёшься?» Она ответит: «Почему мы все остаёмся? Мы оба учёные, каких давно не видел свет, и хотим сделать мир лучше. К тому же, тебе будет тоскливо в новом мире совсем одному». И она рядом. Она будет рядом, когда моря зальют города, а горы станут песком, когда о человечестве напомнят только выжженные солнцем граффити на гигантских бетонных руинах, когда название корпорации «Амбрелла», имя его палача и родителя, затеряется в веках, оставшись всего лишь тупыми когтями ночных кошмаров, бессильных перед успокаивающим действием её сонного облика, когда она проснётся рядом и спросит, что ему снилось.