Часть 6

Своё болезненное состояние Ася замечает далеко не сразу. С утра побаливающее горло не кажется ей чем-то критичным, поэтому она лишь только закутывается перед выходом чуть получше да на холоде прозябать силится поменьше. Быть восприимчивой к морозам - не совсем то, к чему она привыкла: Корнева скорее наоборот славилась своей выдержкой и стойким здоровьем, не поддающимся такой заразе. Будь она хилой, на заводе бы долго уж точно не продержалась. Может быть, игнорировать первые тревожные звоночки простуды без внимания - решение и не особо разумное, однако и на лекарства лишних средств у неё не водится - последние пару лет заставили подтянуть пояс потуже целую страну. Тëплый чай и побольше слоёв одежды - считай, вот и вся доступная самопомощь. Ей даже следует быть благодарной, что ей в таких условиях хотя-бы есть чем перебиваться. О том, что это особо не помогает, Корнева предпочитает не задумываться - говорят ведь, зараза к тому и пристаёт, кто о ней слишком много думает. И всё равно, что пару дней спустя, сколько бы Ася ни пыталась себя беречь, глотку начинает раздирать страшно, будто в ней пророс колючий репейник, а где-то за рëбрами начинает поскрипывать в предверии кашля. И всё равно, что ещё немного - и он уже начинает гулять по лёгким: небольшие спазмы в них ещё можно перетерпеть. Это не смертельно. Некогда себя лелеять. У неё есть дела, на которых сосредоточиться сейчас куда важнее, чем на своём нелепом недомогании. Происходящее в пределах города всё ещё требует пристального наблюдения её как главы отряда, как партизана. Другого выхода нет - сквозь скрип зубов работать ей далеко не впервой, потому и верит, что справится. Хмурится от ритмичной боли в висках на заседания пуще и пуще и как можем сдерживает кашель, но и в мыслях не допускает желание дать себе поблажку, пренебречь хоть немного своей обязанностью. Это - худшее, что она как лидер могла бы сделать: коли взвалила на себя такие обязательства, теперь пусть будет добра справляться с ответственностью. Ася давно усвоила: у всего своя цена. А идеалы, в которые она верит, просто требуют от неë соответствующих жертв. Если на алтарь ради них придётся возложить своё здоровье, то так тому и быть. По её мнению, это лишь малая кровь, да и о себе печься Корнева перестала ещё годами ранее: достойная цель способна оправдать даже самые немыслимые средства при должном усердии - от неё же требовалось лишь только приложить их столько, сколько она могла из себя вытянуть. В конце концов, война, в которую погрузилась годом раннее страна, не даст свободно избирать методы.

***

С каждым днём Ася всё больше чувствует, как еë выдержка трещит по швам. Простуда перерастает во что-то куда хлеще; теперь к надрывающимся лëгким добавляется ещë и тяжесть в теле, едва ли не замертво пригвоздившая её к кровати этим утром. Температура, ломота и озноб - всё это рано или поздно настигнет революционерку, сколько бы она ни пыталась скрыть своё плохое самочувствие, хотя даже и с этим она наверняка с самого начала справилась скверно. Подозрительные и слегка нерешительные взгляды пары подчинëнных, которые она ловит на себе при одной из встреч и спросе информации, весьма красноречиво говорят о том, что от них не укрылось ровным счётом ничего. Выдыхая сквозь стиснутые зубы, Корнева свою линию гнуть вопреки продолжает: посылая всё к чёрту и глядя всё более тяжёлым на членов организации взглядом, упрямо продолжает отдавать приказы, попутно задмываясь, чтобы всё-таки Татьяну в случае чего о взятии руководства на себя предупредить. А пока сама на ногах держится - даже думать об отставке не смеет; не разрешено ей, не дозволено. Не тогда, когда на её организацию и партизанов валится ещё больше обстоятельств. В чужие руки вверять руководство действиями она ни за что не станет. Ей не хочется проверять, как без неё её люди будут справляться с неразберихой, разворачивающейся на обломках падшей державы. Вот только единственное, что она не учла - это собственный лимит: силы покидают её раньше, чем она того ожидает. Этим утром она уже едва стоит на ногах. Доигралась всё же. Не то чтобы она с ухудшением своего состояния не догадывалась, чем всё обернётся. Просто она надеялась, что продержится хотя-бы чуть-чуть дольше и дотянет до более тихих дней для организации, прежде чем простуда подкосит еë окончательно. В конце концов, со дня на день еë отряд должен взяться за миссию вне территорий Владивостока, причём под еë командованием. Найти кого-то толкового себе как замену? У неё уже были варианты. Но то, что она не сможет контролировать ситуацию и повлиять на неë, если того потребуют дальнейшие события... Тем более если отряд за собой наверняка поведёт Василий. Среди остальных он больше всего подходил для роли командира и был единственным, в чьей способности справиться с ней она не сомневалась. Единственная проблема в нём была лишь его методами, которые с самого начала шли вразрез с её собственными. И не уследи она за этим человеком вовремя... В ярости кулак летит в один из ящиков, но бъёт по нему слишком вяло, чтобы это хоть как-то могло повредить доскам или ей. Грудь тяжело вздымается от сиплого выдоха; приходится резко опереться об стену ладонью, когда Корневу начинает бессильно кренить куда-то в сторону. Перед глазами начинает плыть. Голова и конечности становятся совсем ватными. Ей не хватит сил удержать себя, если она оттолкнется от стены - это очевидно. Напрячь голосовые связки ей едва ли под силу, да и незачем: её люди её не услышат. Если кто-нибудь из них и зайдёт сюда, то гораздо позже, только когда разберётся с поручениями. Она кривит губы и пытается зло усмехнуться, но вместо этого только тонет в очередном приступе болезненного кашля. Когда остаток сил покидает еë, она уже валится-сползает вниз, тщетно пытаясь смягчить приземление. Дышать становится слишком тяжело. Вокруг ужасно душно. Веки Корневой неспеша прикрываются. В следующий раз, когда она начинает хоть как-то ощущать реальность, её уши улавливают какой-то приглушённый шум - нет, шаги. Превозмогая нежелание и тяжесть, глава отряда резко распахивает глаза, но видит перед собой сплошное, размытое пятно. В нём с трудом угадываются далёкие силуэты ящиков и какая-то… тень. Она чувствует чужое приближение. Этого оказывается достаточно, чтобы она тут же попыталась напрячься: Корнева дëргает плечом, пытаясь отползти, но только тут же сталкивается со стеной. Ничего другого не остаëтся - и она давит оскал, не разбирая, кто перед ней, но отказываясь выглядеть настолько слабой. И тут раздаётся голос. Знакомый голос. Она с трудом поднимает голову, ничего не понимая, но затем, вспоминая, с досадой поджимает губы. Точно. Сегодня он просил с ней встретиться, а у неë, кажется, это и вовсе из головы вылетело. Вот же... И Белов всё равно пошёл её искать, не получив ответа. Зачем, если он мог бы поберечь своë время и просто... Она едва ли понимает, что он спрашивает; сама лишь кривится, сдерживая подкатившую к горлу тошноту. Чья-то - его? - ладонь прижимается к её лбу. Холод от прикосновения ощущается практически утешительным. До ушей Аси доходит просьба Петра не закрывать глаза. Но, увы, Красная Волчица извела себя за эти дни настолько сильно, что не может уцепиться за сознание достаточно крепко и потому теряет его почти мгновенно.

***

В промежутках между небытием и короткими проблесками сознания разум задерживается ненадолго. Нечëткие образы поверхностных снов, ощущение присутствия кого-то рядом и чужие приглушённые разговоры - единственное, что слабо врезается в память перед тяжëлым приходом в себя. Холодная ладонь, которая вновь ложится ей на лоб, когда она чуть шевелится и пытается открыть глаза - то, что Ася чувствует несколько раньше жара, охватившего еë тело. Где-то внутри на мгновение возникает уязвимое желание приникнуть головой к хотя-бы какому-никакому источнику прохлады. Прежде чем она успевает поддаться ему, прикосновение исчезает, отчего что-то в подреберье отзывается смутным разочарованием и желанием вернуть прикосновение. Она смутно чувствует, что лежит на чём-то мягком, и ещё что-то, накинутое до самых плеч. Корнева предполагает, что находится сейчас на кровати, укрытая одеялом, из которого спустя несколько мгновений делает попытки выбраться. Кожа чувствуется липкой. Кажется, её бросает в пот. До ужаса жарко. Отвратительно. Она вновь пытается оценить обстановку. Скорее всего, рядом с ней сейчас всё тот же человек, что и был с ней на складе, когда она потеряла сознание. Какая-то еë часть вспоминает, как они разошлись в последнюю встречу, и несколько апатично Ася начинает думать, почему тогда он сейчас здесь, с ней, если всё равно был с ней не согласен, если не... В голову лезет всё больше вещей, о которых ей хочется спросить, и она даже не уверена, в каком тоне она бы это сделала, не успей Пëтр заговорить первее: - Как Вы? В ответ Корнева хмурится, подбирая выражение получше. Отчего-то это ей удаëтся через силу, будто голову ватой набили. - Отвратительно, - практически не говорит, а просто хрипит на выдохе Корнева, - себя плохо слышит даже она сама, - а затем, рефлекторно приподнимаясь, прерывается на тяжёлый и надрывный кашель. Она вздрагивает, когда боль от движения вдруг охватывает поясницу, и, дождавшись момента, когда приступ на какое-то время уймëтся, роняет голову обратно на подушку. Она не совсем смотрит на Белова, вместо этого прикрывая глаза; вроде бы ещё следит за ним, но скорее лишь за звуком его удаляющихся и потом вновь приближающихся шагов. Когда чувствует, что он остановился прямо у кровати, неохотно поворачивает голову и вскидывает на него взгляд, глядя на посуду в его руках. Какой-то отвар. На вкус оказывается гадостью такой же, какой и на вид, хотя Ася чувствует, что чем-то его смягчить всë же пытались. Наверное, он бы показался ей даже ещё отвратительнее, если бы ей не было бы так хреново, что она не была заинтересована даже в жалобах. Она почти уже было закрывает глаза снова, как вдруг слышит, как кто-то стучит в дверь. Петя, отвлечённый шумом, отходит, и вскоре Ася слышит, как бывший военный отпирает замок, впуская кого-то внутрь. Тут же громко раздавшийся голос и размашистый шаг говорят Асе сразу и всяко лучше каких-либо предупреждений, кто к ним заявился. - Прошу Вас, не шумите так... - Будто я сама не знаю, как себя вести! Не трёхлетка же. Слушай, не впадай ты в крайности, как и Лиза, а. - Я серьëзно... - Всё в порядке, - прерываясь на очередной приступ кашля, сдавленно выдавливает из себя Ася, в полуприщуре глядя на двоих людей у порога. - Мне не… настолько плохо. Тэджин, стоящая где-то за спиной Петра, торжественно улыбается, вскидывая руку в сторону Аси, мол, что и следовало доказать, и тут же делает несколько шагов вперëд. Белову приходится посторониться, потому что знает: та не постеснялась бы даже пихнуть его плечом, недовольная, что он ей ещё и вздумал мешаться на пути. - Вот это тебе курица-наседка на голову свалилась, Ась. Ты тут не скисни с ним только. Ещё немного, и я бы подумала, что Ася тут помирает, не иначе. А она ещё огурчиком... - Тэджин! - Чё? Я думала, ты так только с Мишей возишься. - Как я ещё был должен себя вести? Асе может стать и хуже. Я своими глазами видел, скольких на фронте болезнью скосило... - Ну а мы сейчас и не на фронте. Хорош гундеть уже, а! Мне Лиза лекарства передала, бери уже их, мамаша. Ася слабо кривит губы в позабавленной улыбке, наблюдая за возмущением Петра и невпечатлённой его речами Тэджин, кажется, раздумывающей, не встряхнуть бы ли ей его за шкирятник хотя-б разок, чтоб перестал разводить панику. Может быть, она и слукавила и на самом деле сейчас ей было вообще не ахти, но перепалка между этими двумя на какой-то момент даже заставила её отвлечься от головной боли. Ася ненадолго ловит на себе взгляд подруги и пытается выдавить из себя более твёрдую улыбку. Тэджин... Она видела её в состоянии и похуже и знала, о чём говорит. Навряд ли она вообще когда-нибудь забудет то время, когда Ася... Нет. Она отворачивается и прикрывает глаза, изредка прислушиваясь и шуму и возне, устроенными её друзьями по абсолютно глупому поводу. И, кажется, именно в этот момент теряет сознание снова, потому что позже, когда приходит в себя, за окном совсем темно, и разговоров Тэджин больше не слышно. По-хорошему ей бы это проверить, однако прежде чем она поворачивает голову, она слышит ещё один голос, принадлежащий ни её подруге, ни Петру. Это... С трудом Корнева сдерживается, чтобы не зажмуриться, поджав губы. Лиза. Она до последнего надеялась с ней не пересечься - или, по крайней мере, не так быстро уж точно. Может быть, было и впрямь глупо пытаться избегать её, находясь в одном и том же городе, но, как ей казалось, она могла выиграть себе так как можно больше времени, прежде чем их злосчастная встреча всё-таки бы состоялась. Она знает, как звучит это со стороны, и тем более знает, что это почувствует и Лиза, потому и избегает. Ненависть - это не то, что она к ней испытывает, но... Лизавета говорит что-то Петру привычным тихим голосом, - возможно, что-то про лекарства, - после чего по тону будто сквозь грустную улыбку признаётся, что хотела бы прийти, когда Ася ещё не спала. Что хотела бы поговорить со своей подругой, что не видела её столько лет - и когда наконец приходит, то видит её в таком состоянии... Корнева всё-таки не может контролировать себя - её губы всё равно сжимаются в тонкую болезненную линию. Лиза, она... всё равно беспокоилась за неё. И Ася никак не хотела напрягать её и тем более впервые за такое время предстать перед ней... настолько беспомощной. Поэтому ни она, ни Тэджин в своих письмах, пока были в Петрограде, так и не упомянули ничего о той зиме. Она правда не хотела, чтобы Лиза за неё волновалась. Но вновь показаться ей на глаза - это было бы слишком. Это было выше её сил, она не могла заставить себя... Всё было слишком сложно. - Вы же ведь сейчас не спали? Ася резко вздрагивает. Лизавета давно ушла, а Петя был уже рядом с её кроватью и отчего-то смотрел на неё почти что даже недоверчиво. Она напрягается и пытается повернуть голову, но обнаруживает, что в какой-то момент ей ко лбу приложили мокрую тряпку. Нехотя она прекращает попытки двигаться, чтобы та не сползла и не упала на подушку. Тело ужасно ломит. - Лиза была бы рада хотя-бы попрощаться... В груди тут же вспыхивает искра раздражения. О, если он серьёзно хотел начать мусолить эту тему... - Я не намерена сейчас говорить об этом. Голос у неё ещё сиплый, но отрезает она это настолько резко, что даже Пётр удивлённо поднимает голову. Спустя пару мгновений ему, кажется, не терпится всё-таки сказать ей что-то против, однако, ещё раз взглянув на откровенно враждебное лицо Корневой, он передумывает и с сожалением вздыхает. И славно. - Хорошо, поговорим об этом позже. Партизанка в ответ лишь только недобро косится. Затем Белов просит её хотя-бы немного поесть и осторожно помогает приподняться. Ася считает эту заботу лишней, но не видит смысла тратить силы на споры. Голова и без того раскалывалась.

***

Всё как в бреду. Лёгкие горят. Ася бежит, не разбирая дороги, будто гонимая. В ушах раздаётся ужасный шум. Она не видит даже собственных ног - всё, даже она, тонет в непроглядной тьме. Единственное, что она среди всего различает - это доносящееся до неё эхо. Когда вслушивается, понимает - нет, чужие голоса. Голову сковывает кольцом боли. Ася оглядывается за плечо, но ничего - никого - не видит. Она не может разобрать слов, но почти с облегчением понимает - она узнаёт голоса, а значит... На мгновение ей кажется, что она куда-то проваливается. Когда вновь приходит в себя, уже более ясно осознаёт: она наконец видит перед собой не пелену, а смазанные, расплывающиеся в движении очертания. Корнева пытается пошевелиться, но чувствует, будто её конечности пригвоздило болезненной тяжестью. Вдруг она чувствует чужое присутствие. За ним - прикосновение, будто кто-то положил ладонь ей на лоб. Прикосновение исчезает, и сначала она даже не реагирует - лишь только слабо шевелит головой, устало прикрывая глаза. Затем - резко встрепенувшись, запоздало понимает: человек уходит. Корнева пытается ухватиться за человека, - хотя-бы дозваться, - но из её охваченного спазмом горла не выходит и звука. Она тянется, но не замечает, в какой момент бессильно роняет руку. Незаметно её воспалённый рассудок утягивает обратно во тьму, будто в воду, но прежде этого её сознание напоследок задерживается на исчезнувшем силуэте. Может быть, заторможенно думает Корнева, это было глупо и бесполезно. Было бесполезно пытаться его удержать. Бесполезно удерживать человека такого непредсказуемого нрава... Нет. Бесполезно удерживать человека, которого вообще не должно было быть здесь. Её прошибает холодным, резким осознанием. Этот человек, он ведь... - Мёртв. Она сказала это вслух? Осознать это Ася не успевает - в ту же секунду её охватывает страшный приступ кашля. Хуже всего то, что у неё не хватает сил даже приподняться; лёгкие охватывает настолько болезненный спазм, что ей приходится сжаться. Когда её отпускает, она заторможенно замечает, как её колотит. Ей холодно? Она не понимает: всё, что она при этом наоборот чувствует – это только нестерпимый жар. - Ася? Что бы ни происходило, она явно была не в себе - другого объяснения быть просто не могло, она перестала надеяться ещё в конце сентября. - Ты ведь... мёртв. Ей всего-навсего было нужно смириться. Отпустить его. Почему она не могла этого сделать? И она, если вспомнить, даже помнила, что кто-то неоднократно напоминал ей об этом, склоняясь над ней также, как сейчас, почти по-ласковому касаясь её лица. Волосы этого человека были светлые - единственное, что она точно помнила. Она смотрит на нерешительно застывшую рядом руку, будто бы обожённую её словами. Человек, который просто не мог быть Беловым, вместо того, чтобы дотянуться, только осторожно садится рядом. - Посмотрите на меня. Чтобы что? Ещё больше убедиться в своём бреде? С горькой усмешкой Ася всё-таки вскидывает голову и смотрит - и чувствует, как с её лица сходит всякий намёк на улыбку. На мгновение она видит перед собой совершенно другого человека. Не того, кто был бы хоть сколько-то близок с выжженным клеймом в её памяти образом. Человек с настолько усталым и измученным взглядом и со столь страшно изуродованным шрамами лицом был кем-то другим, не пощажённым судьбой и временем, но не тем Петром, которого она запомнила, он никак не мог быть... И всё же она точно знала его, это лицо. Человек перед ней был реален. Говорил безошибочно узнаваемым голосом. Это- - Это я. Вы же помните... - начинает было говорить, но потом, вдруг прервавшись, качает головой и пробует снова. - Вы же помните хотя-бы последние два дня? Она пытается вернуться мыслями к последнему, что помнит. По ощущениям - словно пробирается сквозь трясину: в собственном разуме, как в хляби, вязнет, путаясь в действительности лишь только больше. Не сразу, но память и вправду начинает подкидывать что-то скупыми урывками. Склад. Она так и не помнит, как его покинула. Голова ужасно болела. Грядущая миссия. Владивосток. Но она не помнила, чтобы она покидала... Петроград? Но она сейчас не могла там быть, ведь… Ася тянется и рывком хватается за чужой рукав. Пётр. Всё это время он ведь... Жив. Он был жив. Горло сжимает болью. В конце концов последние события врезаются в её память оглушительным ударом. Или, быть может, это просто её сознание стало вновь ускользать из её пальцев, будучи больше не в силах бороться с туманом, заполонившим голову. Она не знает. И даже не помнит ничего более этого.

***

- Ночью у вас была лихорадка, вы совсем не осознавали, что происходит. Вы же… - В себе? - Это не то, что я имел в виду… - Неважно. - Всё в порядке, вам было просто… - Ты не понял? Закрыли тему. Близится полдень. Прошло совсем немного времени с момента, когда Ася проснулась, прежде чем Пете стукнула в голову просто замечательная мысль, что это наиболее подходящее время проверить пределы её терпения своими идиотскими разговорами. Последнее, что она хотела обсуждать, едва придя в себя - это свой бред минувшей ночью. Пусть этот срыв и был абсолютно глупым, Ася с каким-то до неправильного довольным чувством замечает, что, по ощущениям, этим если не развязала, то хотя-бы немного ослабила глубоко засевший узел напряжения. По крайней мере, это избавило её от необходимости ещё больше считать своё лихорадочное состояние нелепым. Или задней мыслью думать - опасаться, - не считал ли также и Белов, неизвестно сколько вообще возясь с ней, пока она бредила. В конце концов, он ведь… Но когда она наконец видит выражение его лица, на мгновение нескрываемо растерянное, то тут же чувствует болезненный укол. Она ведь знала Белова лучше, он никогда бы так не подумал. Единственный, кто из них двоих был строгим к её слабости - это она же сама. Чувство стыда неприятно скребётся об рёбра, когда в ответ Пётр лишь возвращает себе собранное лицо и виновато, как бы извиняясь, улыбается. Не заслужил он этого. Не после всего того, что он сделал для неё. - Извините, наверное, и впрямь мучаю с вопросами, - мягко соглашается Петя, и от его тона становится ещё очевиднее: зря вспылила. - Мне сначала стоило хотя-бы дать Вам поесть. Он уходит, давая Асе немного пространства. Корнева поджимает губы и отворачивается, какое-то время просто смотря на стену перед собой. Не самый лучший способ выразить благодарность человеку, который пытается тебя выходить. Когда Пётр возвращается с тарелкой, Асе приходится приподняться, немного откашлявшись. Есть ей совсем не хочется, но она заставляет себя, не желая в лишний раз давать Белову поводов для беспокойств. Только сейчас она ясно осознаёт, что находится в квартире Белова. Корнева начинает осматриваться. Где тогда… - А Миша… - У Лизы, - проследив за взглядом Аси, кажется, ещё раньше догадывается о вопросе Белов. - Думаю, она о нём позаботится. «Чтобы не заразился», - думает Ася. «Для него так гораздо лучше». Хотя, наверное, Миша не особо рад не быть рядом с братом, да и наверняка эта квартира чувствуется ему куда роднее, чем чужой дом. Ася действительно надеялась, что это не продлится долго. Её присутствие здесь, как ни крути, всё равно всё ему усложнило. Её взгляд падает на поставленный рядом стул. Учитывая её состояние, Петя, должно быть, даже и не спал толком и все эти дни только и делал, что носился с лекарствами и сидел рядом, не смыкая глаз; круги под ними эту мысль лишь больше подкрепляют, бросаясь её взгляду заметней обычного. С такой свалившейся на голову морокой ему явно теперь не до отдыха. «Просто потрясающе». - Не стоит тебе со мной возиться, - вдруг подаёт нарочито-лёгким тоном Ася, пытаясь ухмыльнуться, но по итогу выходит как-то кривовато, лишь одним уголком губ. - Смотри, сам ведь заболеть можешь. Если она постарается себя в этом убедить, то поверит, что это даже почти равноценно так и не озвученному извинению. Пётр же вздыхает и лишь только качает головой. По ощущениям, тревоги в нём от её слов стало только больше. - Всё в порядке, - и сам тоже тянет улыбку, но настолько слабую и усталую, что Ася даже на неё не ведётся. Белов умел мастерски натягивать на себя маску, когда это было необходимо, но беспокойство и чувства скрывать умел плохо. - Я не мог Вас так оставить. Пока Вы не выздоровеете, я не… - Не волнуйся ты так за меня, - продолжает настаивать Корнева. Она поворачивается, чтобы отложить в сторону тарелку. По крайней мере, она осилила даже чуть больше половины. - Меня простуда так подкосила за последние четыре года впервые. Это не… Пётр озадаченно косится. Ася, видя его выражение, на мгновение прерывается, но продолжить раньше него не успевает. - За четыре года? - прикидывает в уме Белов, и партизанка наконец догадывается, что вдруг так поставило его в тупик. - Но я не помню, чтобы… Да. Тогда его не было. - Ты и не должен, - отмахивается Ася. – Это было после того, как ты… - и перестаёт улыбаться. Ей требуется какое-то время, чтобы сформулировать следующие слова. - Как ты якобы погиб в сентябре. Позже, где-то зимой, меня вдруг и подкосило. Сначала думала, что просто простуда, но потом сильно заболела. - С Вами тогда ведь была Тэджин? - Ага. Она меня и вытянула тогда, не знаю даже какими силами… - тяжело вздыхает Ася. Лёгкие начинает назойливо царапать, но недостаточно, чтобы спровоцировать кашель. - Наверное, это всё её упрямство. Одной её решимости, как оказалось, и без лекарств хватило, чтобы поставить меня на ноги. У них даже денег на них не было. Зная Тэджин, она могла и стащить, если бы понадобилось, но навряд ли бы пошла на такой риск, зная, что кроме неё за Асей никто бы тогда не присмотрел. Она и вправду не знала, каким чудом тогда оправилась. Наверное, это действительно только заслуга её подруги. Если бы с ней в Петрограде не было Тэджин… Что бы с ней вообще было? Иногда она забывала, насколько ей вообще обязана. - Тэджин, конечно, отмахивалась позже, говорила, что и не сомневалась, что выкарабкаюсь, что такой боец как я не позволил бы заразе так просто себя одолеть… - посмеивается Ася, неосознанно сглаживая углы рассказа, однако затем отворачивается, задумываясь. Только если вспомнить… - Но… сейчас я понимаю, что она за меня всё-таки испугалась. Она пыталась это скрыть, но я это видела. Раз даже не стала упоминать это в письмах Лизе… - Всё было настолько плохо? Ася пожимает плечами. - Честно? Я не знаю. Мало что помню. Всё было как в тумане, пока не пришла в себя. Наконец она поднимает голову, собираясь как-нибудь пошутить, но слова задерживаются на языке. На лице Петра теперь пролегала слишком заметная тень беспокойства и сожаления. Она знала это выражение. Оно всегда ложилось на Петра мрачным пятном, когда на него накатывало чувство вины. Но ведь это абсурдно. За что ему сейчас-то бичевать себя? Его тогда даже не было рядом. Он должен перестать себя так мучать. И ей не нужно было сочувствие. Зря она, наверное, вообще завела эту тему. - Но я быстро поправилась, - несколько поспешно продолжает Ася, хотя по тону будто скорее чему-то возражает. - Ты не думай, что у меня было лишнее время так прохлаждаться, - и, видя, что он что-то собирается сказать, возвращается к рассказу первая, не давая и слова вставить. - В партии и без того было полно дел, которые я пропустила. Ей были нужны рабочие руки, а не бесполезные участники, знаешь ли. Даже пришлось на заданиях Людмилы Николаевны пахать втрое больше… завод тогда казался милосердием. Ася издаёт смешок. Право, никогда раньше она бы не подумала, что об этом месте, где вместо отца пропадала с отрочества, так скажет. Тэджин бы точно стало смешно с таких заявлений Аси. Она-то помнила, какой убитой она с работы приходила в прошлом году. - Ася… - Сейчас даже думается, что это было наказанием, а не отработкой. Но в те времена Ася бы даже не возражала, пойми она это раньше. Когда-то для неё ведь наставления Зайцевой были всем. Корнева с самой школьной скамьи каждое еë слово ловила, будто зачарованная, а чужие кривотолки презрела, высекая в уме лишь только её ученье и ненависть прогнившей с головы империи. Позволяла Людмиле Николаевне хваткой, предупредительно сжимавшейся на её плече, действия её направлять, как её подопечной верилось, верно. Верилось настолько, что Ася до последнего искала оправдания поступкам своей наставницы, пока та с прямой дорожки шаг сбивала. Или, быть может, та на самом деле всегда знала, куда на самом деле направление держит, петляя в неразберихе последних событий так сносно и ловко, что опомниться Асе удалось лишь тогда, когда её жестокой правдой окатило уже чужими усилиями. Честно? Своя же глупость даже придала ей сил вернуть заплутавшие ноги обратно резкими, размашистыми рывками, чтобы отвести себя и собственную организацию от дряного пути как можно дальше. Ещё честнее? Какой в этом толк, когда она даже не могла самой себе до сих пор сказать, во скольких вещах себе до сих пор врёт? Будь Ася сама с собой до конца правдива, отступи она от своей агрессивно-оборонительной позиции, в чём бы созналась перед собой первым делом? - Я думала, что усвоила ее урок, но… Созналась бы ли она в том, что… - Не надо, Ася. Наконец она отводит взгляд от точки где-то над плечом Белова и смотрит прямо на него. Он снова хмурился. Но теперь в его глазах застывает совершенно другое, нервирующее её выражение. Ей не нравится, когда он так смотрит. Корнева уже готовится сказать что-то вопреки. Она правда собирается. Но чем дольше она смотрит на Белова, тем больше чувствует, как решительность начинает её подводить. Раньше он говорил с ней так совсем редко, чаще всего не пытаясь ни в чём не переубеждать её. Могло показаться, что она слышала почти даже укор, не знай она его лучше. Но Ася чувствовала - нет, знала: это всего лишь его беспокойство - и не более. В его голосе слышится лишь только усталость и мягкость, и от этого в груди что-то тоскливо сжимается. Редко когда ей нравилось, когда он выступал против, не соглашался с ней. Но сейчас его слова ощущаются каким-то абсурдным, болезненным уколом. Он не сказал чего-то, что могло бы и впрямь по-настоящему задеть. И если бы она захотела, она бы тотчас ему возразила, пресекла попытки прервать её. И она даже собирается уже что-то сказать, как-нибудь отмахнуться, но когда она открывает рот, слова так и не идут. На мгновение кажется, что в голове становится пусто - а затем к горлу подступает предательский ком. Ася неловко улыбается, пытаясь преодолеть болезненный спазм, но безуспешно. В комнате становится слишком душно. Тесно. Или, быть может, это просто назло ей температура вновь разыгралась. Она была главой Красных Волков. Она была партизаном. Она знала своё место и обязанности, но не снисхождения к себе – это было просто непозволительно. Но Белов был другим. Он не был её подчинённым или товарищем по организации, возлагающим на неё соответствующие справедливые ожидания. Для него она не была тем, кто должен был оправдать взятую на себя ответственность - для него она была просто… Он продолжал смотреть на неё, но для Аси это - он, его взгляд, весь этот разговор - становится слишком. Она закрывает лицо ладонью, криво посмеиваясь. Глаза жжёт, но она не даёт слезам пролиться. Перед ним ей не нужно было ничего оправдывать. Его было невозможно обмануть - он прекрасно понимал, насколько абсурдны были её попытки продержаться до конца, зная, что это только усугубит её восстановление. Она была полной дурой. Она почти была готова поверить, что выглядит так в глазах Петра, если бы наперёд не знала, что он бы сказал, спроси она его об этом. Безусловно, это просто её злость на себя была готова убедить её ещё и в этом. Но он ведь знал её обстоятельства. Когда ей было болеть? Как ей вообще было так легко смириться с тем, что она не дотянет в таком состоянии до миссии? Это всё её ответственность. И это всё её вина. Она должна была быть сильнее этого, она… Она ученица Людмилы. Сколько бы она это ни ненавидела, она не могла отрицать опыт и выдержку, вынужденно приобретенную под гнётом ожиданий Зайцевой. И куда всё это делось? Она ведь… Это почти что даже жалко. Это звучит почти так, будто ей до сих пор важно её мнение. Будто она до сих пор преданна её учениям. Будто… Но ведь это было правдой. Она до сих пор не могла отпустить то, чему она её учила. Кажется, никакая ненависть за её предательство не сможет до конца искоренить идиотские попытки быть не ниже её представлений. Её прошибает холодным потом. Значит ли это, что она за всё это время недостаточно далеко ушла от неё? Неужели она… Чьи-то пальцы осторожно касаются другой руки Аси, в бессильной злости сжавшей одеяло. Нехотя, но она ослабевает хватку, кладя ладонь на одеяло, и если не видит, то чувствует, как чужая рука тут же перехватывает её и осторожно вкладывает её в свою. Она отвечает на это, сжимая руку Петра. Тепло прикосновения заземляет её, отвлекая от воспоминаний, как в лихорадке годами раннее её преследовало до боли правдивое ощущение холода щеки и рук мертвенно-бледного Петра под её ладонями. Это заставляет её бороться с вновь подступившими к глазам слезами. - Вы не представляете, как заставили меня волноваться, - слышит Корнева совсем рядом с собой, и ей не нужно даже смотреть на Белова, чтобы понять, какое сейчас у него было лицо. Она не слышит, но чувствует его тихий выдох. Он потирает костяшки её ладоней. Рассеянный ли то был жест или намеренный, она не знает, но замечает, что это её… успокаивает. - У Вас есть люди, которые за вас беспокоятся. Пожалуйста, не забывайте об этом. Это не попытка заставить её делать себе поблажки, забыть о том, что у неё за плечами целая организация. Это не попытка в чём-то её переубедить; Пётр никогда бы не попытался навязать свою точку зрения. Он понимает её. Это скорее… просто просьба не забыть о себе при этом. Не забыть о том, что она не одна, а что были люди, перед которыми она не была обязана быть лидером. Они не относились к ней с такой принципиальностью, с которой она относилась к себе. Навряд ли она когда-нибудь смягчится в этом, но понимание, что кто-то не позволил бы ей уйти в крайность… Ася наконец-то убирает ладонь с лица и, поднимая голову, смотрит прямо на Петра. Её ответ - усталая, но наконец-то искренняя улыбка. - Что бы я без вас с Тэджин делала? Уголки губ Петра печально приподнимаются, лишь слегка гася беспокойство, глубоко засевшее в его усталых глазах. Что он чувствовал, найдя её тогда на грани обморока? Его, должно быть, вымотала ночь, проведённая Корневой в лихорадке. А теперь рассказанная ею история в Петрограде наверняка будет его ещё долго беспокоить, а она, если посреди ночь вдруг проснётся, наверняка в ближайшие дни будет обнаруживать его и вовсе без сна у кровати. - Я… - пытается она собраться со словами, но не находит особо красноречивые варианты, поэтому попытается сказать что-то проще. – Спасибо. Безусловно, Белов на это только качает головой, будто возиться с ней - это меньшее, что он мог сделать. - Всё в порядке. Будто знал, что на мгновение ей захотелось всё-таки извиниться, как она не смогла этого сделать ещё утром.