Часть 5

Пётр знает, что сейчас им обоим необходимо мчать вперёд, причём как можно дальше и так быстро, как они только могут, - и, в его оправдание, он действительно старается прибавить темп, изо всех сил превозмогая своё проклятое колено и сбившееся дыхание, - но ощутимо теряет темп и оказывается позади. На самом деле оторвались они оба от японцев ещё несколько переулков назад, затерявшись среди поворотов, однако нестись продолжили, чтобы наверняка затеряться. Ну и, отрицать бессмысленно, отчего-то захотелось в лишний раз размять кости. Бывшему шпиону даже становится чуть смешно. Корневой, успешно нагоняющей его со своим незавидным ростом, сегодня он, пожалуй, дал фору, будучи не в форме: она вырвалась вперёд него ещё несколькими поворотами назад. На мгновение это кажется достаточно хорошей мыслью, чтобы вслух её озвучить, - даже с призраком улыбки на лице уже начинает предвкушать красочную реакцию Аси, - однако сама она не даёт ему времени на шутки. Она внезапно хватает его за руку, и прежде чем он успевает опомниться, дёргает его на себя и заставляет от неожиданности споткнуться и тут же вынужденно выровняться, подстроившись под её бег. Он вскидывает голову и только успевает заметить, что она вывела их обоих на набережную, как секундой позже останавливается, вздрагивая и сильно стискивая зубы. Нестерпимая вспышка боли, от которой он на пару мгновений даже забывает, как дышать - достаточно достоверный признак, что нога, на которую он решил со спокойной душой плюнуть, подобное отношение к себе не оценила и в отместку решила подвести его окончательно. - Будь оно неладно... - сдавленно выдыхает Пётр, когда после короткой белой вспышки перед глазами вновь может всё ясно видеть и с трудом, но выпрямиться, зажмурившись, когда колено вновь простреливает. Спустя мгновение его плечо сжимает ладонь, заставляя его сосредоточить внимание настолько быстро, что почти даже выдрессированно. - До сих пор с коленом плохо? Бывшему военному остаётся в ответ лишь слабо кивнуть. Стоило в одной из недавних драк какой-то заразе вывести его из равновесия подсечкой, как теперь даже после того, как он вновь был способен встать на ноги, не испытывая при этом мгновенную боль, сбитая конечность всё равно продолжала его беспокоить при перенапряжении. Только он хочет ещё что-то сказать, как он вдруг замечает вдали два ядовитых пятна, выбивающихся из общего контраста прохожих. Зелёный резко бросается в глаза, и один лишь только его вид заставляет кровь в жилах Петра стынуть. Потому что форма, которую он видит, принадлежит японским солдатам. Неужели они пошли на опережение? Мужчина хмурится. С его ногой положение у них просто поганое. Мыслями он приходит лишь к одному, пусть и не самому выгодному, но наиболее верному в данной ситуации выходу. - Со мной скрыться не получится, - констатирует факт, оборачиваясь через плечо, и уже начинает пристально оглядывать поток людей в поиске хотя-бы малейшей возможности скрыться. Ему не впервой, он сможет выдержать ещё один допрос. - Бегите без меня. Мне, возможно, удастся затеряться в толпе и... - Есть другой вариант. Белов моргает, будто ослышался. Затем - озадаченно переводит взгляд на Асю. Потом - столь же озадаченно смотрит на то, как она снимает с себя плащ, сворачивает его и протягивает руку, должно быть, в жесте, чтобы он... отдал и свой? Ничего не понимая, он всё же делает ровно так, как она хочет. Наблюдает, как она небрежно сбрасывает свой на лавку и накрывает его чёрным, после чего вновь приближается к нему. - Два условия: не поворачивайся к ним лицом и, - выдыхает, вдруг скашивая на него глаза со странным выражением, - прошу, не дёргайся. Должно быть, эти слова должны были успокоить его. Хотя, скорее сказать, должно быть в этом случае - слово ключевое, потому что, судя по тому, как в животе Петра начинает завязываться тревожный узел, они всё-таки не возымели предполагаемого эффекта. Отчего-то лишь вспоминаются их самые первые совместные задания, когда его нервы были вдоль и поперёк изведены её непредсказуемыми выходками. Стоит признать, временами вспоминать их даже несколько весело, но явно не тогда, когда он шкурою чувствует, что его дурное предчувствие грозится оправдаться. Когда глава отряда хватает его за рубашку, его тревога обретает более весомые причины. Впрочем, склоняет голову он в её сторону почти мгновенно, ещё не успевая даже подумать о том, чтобы инстинктивно попытаться высвободиться. - Что Вы... Он ожидает чего угодно. Правда. Сначала даже думает, что она вот-вот выхватит револьвер и начнёт палить из него прямо в потоке граждан - о, он бы даже не удивился... ...но вновь просчитывается, когда и без того будучи застигнутым врасплох Пётр не успевает даже толком опомниться, как чувствует на своих щеках ладони Корневой; сама она вдруг поддаётся вперёд. Теперь её лицо становится слишком близко к его собственному, и он пытается инстинктивно отшатнуться, вздрогнуть, но его голова лишь сильнее удерживается её руками. В его животе мгновенно закручивается узел страха и нарастающего понимания. - Веди себя естественно, - шепчет Корнева ему и прежде, чем он успевает полностью осознать хоть что-нибудь, окончательно сокращает между ними расстояние. Выходит несколько резковато, отчего они практически сталкиваются носами (и он чуть не чихает, потому что её волосы сначала падают на его лицо), однако из душевного равновесия его выводит отнюдь не это. Ощущение её губ на его собственных - вот что парализует его с такой силой, что из его головы огоушительно вышибает все мысли разом. Ему не позволяют даже дёрнуться, но он и не пытается; лишь машинально вскидывает руки вверх, но нелепо останавливает их, опускает и затем полностью замирает - и, возможно, заторможенно, будто всё же не до конца осознавая действительность; мыслями почему-то только останавливается на том, что её губы ощущаются чуть обветренными. Боясь сделать хотя-бы одно неверное движение, он закрывает глаза, чувствуя, что его голову начинает кружить от нехватки воздуха, и... ...и его голову рывком поворачивают так, что среди размытых пятен людей он различает мрачные цвета солдатских фуражек. Плечи почти начинают напрягаться сильнее прежнего, однако вдруг по его нервам разносится странная боль. Отвлечённый ею, бывший военный замечает, что Ася чуть вдавила ногти в его кожу. И вместе с тем сам он... будто снова начинает чувствовать не только сумасшедший гул в ушах, заглушивший уличный шум, но и понемногу связь с окружением, пускай и твердь под ногами всё ещё грозится просто взять и уйти. И, конечно же, наконец чувствует, как всё это время его колено не переставало неприятно пульсировать, но, признаться, ему теперь не то чтобы вообще до него. Уж точно не сейчас. Одна из ладоней отрывается от его лица и ложится на его плечо, чтобы незаметно вернуться на место снова, правда, чуть сместившись к его шее. Но он знает намёки Корневой лучше - особенно когда они столь резки - и потому, чуть медля, аккуратным движением перемещает руки на её талию. Проходят секунды, но, кажется, Корнева не возражает, но этого недостаточно. В голове лишь единственный вариант того, чего он избежал из страха сделать что-то из колеи вон выбивающееся; что-то самонадеянное. И всё же выбора не остаётся, и Белов, на мгновение отрываясь, заставляет себя вобрать хотя-бы немного воздуха. А затем отвечает на её поцелуй. Медленно, осторожно прижимаясь губами, слабо подражая ей, пока под рёбрами начинает стучать совсем неистово, будто грозясь и вовсе проломить грудную клетку. Но Пётр старается скрыть и намёк на нервы, напоминая себе, что его напряжённость теперь Ася чувствует и физически, и аккуратно обхватывает её затылок ладонью. Прежде чем он это понимает, его палец чуть смещается вверх, потирающим движением касаясь её виска. Практическое отсутствие реакции Корневой и то, что за его действием не последовало ничего, из-за чего он бы тут же попытался отстраниться - верный знак, что он, к своему облегчению, не пересёк черту, а просто сделал то, на что она сама рассчитывала, потому что это просто вынужденная мера, но не более, он не должен думать об этом столько много, это непозволительно. И потому, пропуская неясный укол сквозь сердце, бывший шпион снова расслабляет брови и лицо. Однако едва его тело начинает отпускать напряжение, как отчего-то вся эта ситуация и прикосновение чужих губ начинают ощущаться иначе, что он осознаёт лишь тогда, когда снова не может заставить себя дышать. На мгновение он не чувствует опору под собственными ногами достаточно надёжной - конечности почему-то вдруг становятся ватными. И тут до Белова доносятся явные японские ругательства, услужливо и вовремя вернувшие его в реальность. Некоторые из слов он урывками понимает и из того, сколько в них слышит недовольства, с некоторым облегчением и даже сарказмом делает вывод, что уловка оказалась до стыда и срама успешной: солдатам не особо хотелось глазеть на требующую личного пространства сцену. Однако сосредоточиться на их речи ему больше не удаётся, потому что Петра внезапно притягивают ближе; его щёки вспыхивают в стократ ощутимее, чем от тепла ладоней, прижатых к его лицу, и он почти позволяет этому отвлечь себя, пока не чувствует, как краешки губ Аси сгибаются в... улыбке? Прежде чем он успевает сделать неверный вывод, его мысли снова возвращаются к возгласам японцев, и через пару мгновений до него с облегчением и щемящим чувством в груди доходит: ей и знание чужого языка не нужно, чтобы понять, что могло заставить их вмиг разразиться ругательствами и даже отвернуться. В таком положении ему трудно наблюдать за отдалением солдат, поэтому раньше него это делает Корнева: выжидает некоторое время и медленно отстраняется, разрывая поцелуй. Только когда она кладёт руку на грудь Белова, он вспоминает про своё до сих пор не успокоившееся сердцебиение и, понимая, что она теперь наверняка его чувствует, машинально старается отвести взгляд и только разве что, будто пуганная птица, головой не дёргает. Размытая руки, он даёт ей больше пространства и возможности двигаться. Она озирается, всё ещё опираясь на него, а затем прижимается щекой к его плечу и наблюдает за происходящим за его спиной. Потом - еле слышно произносит: - Ушли, скоро могут и вернуться. Увидят - точно остановят. И Пётр слушает, хоть и не кивает. Вместо этого - ждёт, когда она развернётся и взглядом укажет на переулок, за которым они позже скроются. И, конечно, сразу после ему станет настолько необходимо уйти от мыслей о произошедшем попыткой сделать это менее заметно, что он не позволит молчанию возникнуть даже ненадолго. - Я даже знаю, отчего этот... план так хорошо сработал, - боковым зрением Белов даже видит, как брови Аси вопросительно выгибаются. - Насколько я помню, у них такие откровенности на публике считаются нарушением общественных порядков, так что зрелище это для них действительно было даже на грани срама. Некоторые японцы спустя время привыкают к различию порядков и культуре на чужих территориях, но эти, скорее всего, здесь только недав... - Некультурно это было, значит? - вдруг хмыкает Ася, привлекая внимание Петра, к которому одним шагом вплотную приближается, приподнимает голову, и заговорчески шепчет, дотягиваясь до его уха: - Ни стыда ни совести, да? Белов не успевает даже толком задуматься над её словами: чужой выдох скользит по напряжённой шее, заставив его дёрнуться, а пульс отчего-то и вовсе вновь сбиться. И только он начинает мысленно прокручивать её фразу, как она чуть отстраняется и, не делая пауз, саркастично заканчивает своё зубоскальство: - Как всегда, своих намёков не скрываешь. Параллельно её руки тянутся, чтобы поправить его воротник рубашки. Он же сам разве что растягивает бледные губы в притворно-виноватой улыбке на заявление партизанки и пожимает плечами, даже не собираясь переубеждать её в чём-либо. Слишком удобный момент для разряжения атмосферы, чтобы портить его. Тем более, если Асю подколки явно так веселили, то он не прочь их подхватить. - Предпоследнее Вы сами признали. Точно точка невозврата, но о ней Белов не жалеет ни тогда, когда ладонь Аси, старательно возвращающая ткань рубашки в более-менее приемлемый вид, вдруг недобро сминает её, пока сама она застывает так на пару секунд, прежде чем замахнуться в его сторону, и ни тогда, когда он, увернувшись, крайне неловко ставит ногу и тут же сгибается в три погибели от прострела боли в конечности. Корнева сначала вроде и чуть удерживает его за плечо в сочувствии, но вскоре, убедившись, что он, вроде бы, умирать не собирается, лишь только похлопывает его по спине. С виду - утешительно, но бывший военный видит насмешливый блеск глаз партизанки, ясно говорящий о её мстительным ликованием над его бедой. - Не волнуйся, - хмыкает та, - ты и сам себя иногда выдаёшь больше, чем хочешь. Он раздражённо сморщивается, осознавая в эту самую секунду кое-что важное с предельной уверенностью: Асе изводить его и впрямь бальзам на душу. Одно-единственное, что эту мысль подтверждает донельзя ясно, но про что сам он навряд ли когда-то узнает - это про её улыбку, которую она старательно скрывала, смотря на его попытки не думать о произошедшем на набережной. Или же про то, что ладонь она положила тогда ему на грудь лишь из-за собственной прихоти, желая прочувствовать весь беспорядок, в который превратилось его сердцебиение после выходки партизанки. И одно-единственное, что он, возможно, когда-нибудь наконец поймёт - это то, что, несмотря на всю его готовность стоять на своём до последнего, не поддаваясь ничьему мнению - даже её собственному, - сама Корнева теперь ведает о его слабости, на которую вскоре теперь обязательно надавит. Когда-нибудь он узнает, что однажды отказ от сопротивления может оказаться не столь уж и обиден.