Часть 56. Пенсия для мэтра Лардо

Мы здесь в гостях у времени - пока.

                                   Мы только в Вечности бываем дома.

                                               Л.Н.Гумилёв

Генрих все утро с помощью Сюлли разбирал прошения на королевское имя, главным образом о пенсиях и субсидиях. Бумажную работу он, в силу живости характера, не любил, она его утомляла и раздражала. К тому же он не любил и читать, по доброй воле прочитывал за один «присест» лишь несколько страниц, за исключением любимых книг – Плутарха, рыцарского романа об Амадисе Галльском и, конечно, Библии, которую, благодаря своему кальвинистскому воспитанию, знал чуть ли не наизусть. А прошения, в отличие от книг, еще и писаны были от руки, подчас – таким почерком, который сошел бы за шпионскую тайнопись. Неудивительно, что через три четверти часа король весь взмок от усилий, ерзал и мечтал о хорошей кавалерийской атаке. - Сир, ее величество королева не просит, а требует денег, - крепко недолюбливавший Маргариту Сюлли подал Генриху письмо, как дохлую крысу. - Опять все потратила?! – то ли восхитился, то ли возмутился Генрих. Богоданная супруга вызывала у него амбивалентные чувства. – Ну, мотовка! Ну, размах! - Размах-то размах… - буркнул Сюлли. Но, при всей своей недворянской прижимистости, он понимал: держать в черном теле королеву, бывшая она там или настоящая, неприлично. Генрих присвистнул, бегло просмотрев письмо все еще законной супруги, и начертал утвердительную резолюцию. - Так, а это что? - Странная просьба, - брови сюринтенданта поползли вверх. -  Крестьянка Жанна Лафуркад, жена Жана Лазанса из деревни Бильер, просит о привилегии высечь на камне у входа в свое жилище надпись «Приют короля»… Чтоо?.. И он уставился на Генриха с таким красноречивым немым укором, точно накануне его покусал Дюплесси-Морнэ. Или Агриппа д,Обинье. Оба пребывали в отставке по собственному желанию, дуясь на короля. - А!.. Да нет! – рассмеялся Генрих, догадавшись, в чем конкретно его подозревают. – Это же матушка Жанна, моя кормилица. Жива старушка!.. Первые два года своей жизни я действительно провел в ее доме. Вопреки обычаю, мой дед не ее поселил в замке, а меня отдал в ее семью… Так что – пусть делает что хочет. Может даже мою физиономию выбить на этом камне, если найдет того, кто оказал бы ей эту услугу. И пошли ей в подарок от меня ливров пятьсот. - Будет сделано, - кивнул Сюлли. Личность простой гасконской бабушки, гордой своим питомцем, не вызвала у него возражений. - Что дальше, Максимилиан? - Вдова главного прево просит субсидию. Шестнадцать тысяч ливров – куда ей столько? Вы же ей после смерти  мужа единовременное пособие выписали, целых двадцать тысяч! - Как куда? У нее детей пятеро, мал мала меньше, имение разорено. Надо дать ей денег, Максимилиан.  Маркиз Ришелье* служил верой и правдой и королю, моему брату, и мне. Хворал, походную жизнь переносить уже не мог, а отставки не просил – знал, что заменить его некем. Так и умер на своем посту. И взяток сроду не брал, поди найди второго такого! Где это видано, чтобы верховный судья королевства оставил вдове одни долги? Генрих подписал прошение маркизы Ришелье. Сюринтендант промолчал  – возражать королю, когда  тот горячился, было опасно. Генрих нетерпеливо протянул руку за следующим прошением, но Сюлли  накрыл бумагу ладонью: - Сир, это не стоит вашего внимания. Капитан какой-то ларошельский пенсию просит. Мол, шестой десяток разменял, сошел на берег – кости от сырости ноют, брюхо солонины** не принимает, только свежее. Ну, пусть женится на какой-нибудь вдовой трактирщице. Если мы  будем всем, кто на старость ничего не скопил, пенсии выплачивать – по миру пойдем! - Постой, погоди! Что за капитан? Звать-то его как? – насторожился король. - Жакоб Лардо. - Дай сюда! – Генрих проворно выхватил бумагу у недоумевающего Сюлли, пробежал глазами. – Это он!.. Ну, нет, Максимилиан, этому капитану я пенсию назначу! А ты, мой друг, изволь без проволочек ее выплачивать! - Да кто он, сир? – недовольно спросил Сюлли, наливавшийся ревностью всякий раз, когда у повелителя обнаруживались неведомые ему друзья. …По стене ларошельской крепости прогуливался Генрих, принц Вианский – невысокий, ладно скроенный четырнадцатилетний подросток. Он возвратился из первого в своей жизни настоящего боевого похода. И пусть для солдат он был пока что скорее  знаменем, чем командиром, зато показал себя храбрецом, и его признали за своего. Ну, и командный голос у него выработался будь здоров. Поэтому, когда сегодня он рявкнул на свою свиту, требуя отойти подальше и не мозолить глаза, - никто не посмел ослушаться. Как всякому четырнадцатилетнему мальчишке, принцу очень надоели недреманные очи телохранителей и гувернеров. Генриху не нравились продуваемые всеми ветрами равнины Пуату, унылые ланды нагоняли на него тоску. Он скучал по родным Пиренейским горам, вершины которых вздымались к небу, как мечи, соперничая с башнями неприступного Наварранкса. Генриху не хватало в здешнем пейзаже вертикалей, и он при всяком удобном случае старался забраться повыше – хотя бы на крепостную стену, как сейчас. Хорошо было отсюда смотреть на море, на пристань с множеством кораблей, и грезить о будущих сражениях и походах – когда он будет по-настоящему командовать армией, а не просто скакать в атаку в кольце телохранителей, которые даже не дают ему схватиться с врагом – убивают всех, кто к нему приблизится! Вдруг, замечтавшись, Генрих поскользнулся на влажных от соленых водяных брызг, отполированных ветром камнях и полетел вниз. Он даже не вскрикнул. Зато свитские заголосили дурниной. Генрих умел плавать, но, упав с высоты, больно ударился о поверхность моря и мгновенно наглотался воды. Соленая влага обожгла легкие. Набухший бархатный, отороченный мехом плащ, сапоги и тяжелая шпага потянули вниз. Внизу по пристани, направляясь к пришвартованному кораблю с деревянным изваянием борзой на носу, шел молодой мужчина, по виду моряк. Увидев падающее тело, он скинул шляпу и куртку и прыгнул в воду. Нырнув, он поймал Генриха за волосы, вставшие в воде дыбом, и поплыл с этой ношей к берегу сильными размашистыми гребками, как будто утопленник при шпаге, в плаще и сапогах был не тяжелее щенка. Спаситель выволок улов на пристань, где уже собралась толпа, и, устроив обмякшее тело на собственном колене головой вниз, принялся выжимать из него воду. Тряс, нажимал на ребра, сердито и даже злобно приговаривая: «Ну, давай, парень! Дыши!» Генрих наблюдал за происходящим со стороны, паря на тонкой серебристой нити над своим бездыханным телом. Ему было не страшно, а любопытно. Вот эта мерцающая нить – если ее оборвать, он сможет полететь куда захочет? Например, в Пиренеи?.. …Весть о несчастье с принцем мгновенно облетела город. Королева Наваррская примчалась на пристань верхом, хотя редко садилась в седло из-за пошатнувшегося здоровья. Моряк к тому времени добился своего – Генрих  захрипел, надсадно закашлялся, и его  вырвало. Врач, прискакавший следом за королевой в карете, принялся хлопотать над ним, избавляя от мокрой одежды, кутая в теплый сухой плед, суя флакон с нюхательной солью и флягу с граппой***. О том, что спасителю глоток граппы тоже не помешает, он не подумал. Жанна, сняв надушенную перчатку, протянула  моряку руку для поцелуя. Ей очень хотелось броситься к Генриху, но она была королевой. - Вы спасли моего сына, сударь. Благодарю от всего сердца. Кто вы? Моряк догадался поцеловать руку, хотя было видно, что он имеет смутное понятие о придворном этикете. - Жакоб Лардо, капитан флейта «Грейхаунд», мадам. - Королеву Наварры называй «ваше величество», олух! – прошипел кто-то. Моряк моргнул, сложил в уме роскошный наряд юного утопленника и пышную свиту дамы – и преклонил колено. С него ручьями текла вода. - Простите, ваше величество, не сообразил. - Встаньте, мэтр Лардо. Вы были достаточно сообразительны, чтобы спасти принца Вианского. В отличие от тех, кому я неосмотрительно доверила его безопасность. Свитские пригнулись. - Так они, может, плавать не умеют, - разумно предположил капитан. Королева взглянула на моряка с эстетическим удовольствием, которое испытывает безупречно добродетельная женщина, глядя на красивого мужчину и отдавая должное его привлекательности. - Как же мне вас наградить, капитан? Хотите, пожалую дворянство? - Благодарю, мадам… то есть ваше величество, я своей судьбой доволен. Да и какой из меня дворянин? Я по-благородному ни сказать, ни встать не умею. А лучше дайте мне что-нибудь на память. Жакоб Лардо бесхитростно и дружелюбно улыбался королеве. Он и не думал робеть перед ней: грозная для врагов, со своими вассалами Жанна д,Альбре обходилась почти по-семейному. Так уж повелось на Юго-Западе, так держал себя с поданными ее отец, Генрих д,Альбре, и эту манеру впоследствии усвоил ее сын. Кто-то принес и подал королеве берет принца, выловленный возле пристани. Щегольский,  темно-вишневого бархата берет, украшенный рубиновым в золотой оправе аграфом. Анри носил его лихо заломленным набок. Жанна вдруг представила себе, как бы ей подали ТОЛЬКО этот берет… А Анри бы не нашли… или нашли - холодным, обезображенным жуткой смертью утопленника… Ее затрясло, стиснувшие ни в чем не повинный берет тонкие пальцы побелели. Жанна открепила аграф и вложила его в ладонь капитана. - Это вещь моего сына. Возьмите на память, а если настанут плохие времена – продайте. Она стоит как небольшой дом. И обернулась к врачу и свитским: - Дайте же и капитану водки! Принцу пока еще рано употреблять ее в таком количестве. А вы живо принесите  мэтру Лардо что-нибудь сухое - переодеться! *** - Сир, где вы бродите? У вас было видение? - А?.. – Генрих изумленно огляделся, не узнавая окружающий мир. Выражение испуга на надменном, значительном лице Сюлли выглядело как-то нелепо. А у него еще и голос дрожал… - Я назначаю Жакобу Лардо пенсию из казны, пятьсот ливров ежегодно. - Да кто же он? – повторил вопрос сюринтендант, уже не пытаясь возражать. - Просто один моряк, который спас мне жизнь. Мне было четырнадцать лет, я упал в море со стен Ла-Рошели. Он бросился в воду, понятия не имея, что я важная персона, что он получит награду. Я падал камнем – много тут разглядишь? Сюлли молчал. - А еще, Максимилиан, я узнал кое-что о моей матери, - продолжал король. – Мы с ней часто ссорились и плохо расстались, как оказалось – навсегда. Она была сурова, я был упрям. Иногда я спрашивал себя, была ли она человеком, женщиной – или только королевой? Был ли я для нее сыном – или только принцем, из которого она растила вождя, полководца, короля? - И что же, сир? - У моей матери было сердце. - Не сомневаюсь, вы ведь ее сын, - ответил Сюлли. – Одного не могу понять: я ведь читал письмо, там ни слова об этом случае в Ла-Рошели. Почему он не захотел напомнить о себе? - Он прав, - сказал Генрих. – Он просит помощи у короля, а не у парня, которого вытащил из воды. Не потому, что я его должник, а потому что я государь и обязан заботиться о подданных. Он внимательно посмотрел на друга. - Ты плохо выглядишь, Максимилиан. - Я отроду некрасив, вы только что заметили? – удивился Сюлли. - О твоей красоте пусть судят дамы. Но ты постарел. Тебе всего-то тридцать шесть, а по виду все пятьдесят. Устал, может? Так поезжай на воды, подлечись, отдохни. Новоиспеченный герцог и вправду заматерел, лишился доброй трети волос, зато набрал весу, оброс бородищей, как московит,  и выглядел старше Генриха, у которого некогда служил пажом.  Сам Генрих в свои сорок три года стариться и не думал. Заметив, что ношение шлема плохо сказывается на его шевелюре – кудри стали отступать от висков, образуя залысины, - он… просто перестал надевать шлем. Обзавелся шляпой со стальным каркасом внутри – от скользящего удара, может, убережет, от прямого – развалится надвое вместе с головой. Зато кудри воспрянули. - Вы, сир, душой молоды, - то ли завидуя, то ли осуждая, вздохнул Сюлли. – А я - не очень. - Вздор говоришь, - поморщился Генрих. – Душа бессмертна и вечно молода. *Франсуа дю Плесси, маркиз де Ришелье, главный королевский прево - министр внутренних дел при Генрихе Третьем, служивший в этой должности и Генриху Четвертому до самой своей смерти от лихорадки во время одного из военных походов, в возрасте 42 лет. Отличался честностью, неподкупностью, преданностью королю, оставил свою семью в крайней бедности. Вдова и дети жили на пособие, которое выплачивалось по распоряжению короля из казны. Отец великого кардинала Ришелье. **Моряки питались сухарями и солониной, отчего массово болели цингой и расстройствами пищеварения. ***французская виноградная водка.