Часть 55. Лосось и лягушки

Подтвердив свой королевский статус бескровным занятием столицы, Генрих поспешил на театр военных действий, где дела без него шли не так хорошо, как хотелось бы, и снова лично повел войска в бой. Он сходу, располагая лишь двумя сотнями кавалерии и сотней аркебузиров, ринулся в схватку с коннетаблем Кастилии Веласко и спас попавшего в окружение молодого Бирона – менее способного полководца, чем его отец. Победа при Фонтен-Франсез, одержанная ничтожными силами и малой кровью, была не такой масштабной, как при Кутра и Иври, но имела огромное моральное значение. Испанцы отступили, имея подавляющий численный перевес, и в тот момент, когда собирались раздавить окруженные полки Бирона. «Повесьтесь от зависти, что вас не было рядом со мной в этой битве, где мы творили чудеса», - писал король одному их друзей. Его решение с тремя сотнями броситься на целое войско было безумным, но принесло успех. Майенн, на котором Веласко сорвал досаду за поражение, всерьез задумался, не начать ли переговоры… *** Настал 1596 год. После долгих тайных переговоров с Сюлли главнокомандующий Лиги - Шарль Майеннский, он же Боров – явился к королю с изъявлением раскаяния и верноподданнических чувств. - А вот и вы, - без всякого выражения проговорил Генрих. – Кабинетный труд так утомителен, хочется размять ноги. Вы не в претензии, герцог? И, не дожидаясь ответа, он зашагал по кабинету, достаточно просторному, чтобы хоть на лошади по нему скакать, если вдруг придет такая охота. Герцогу пришлось последовать примеру короля, как того требовал этикет. Генрих был неутомимым ходоком и любил гулять, впрочем, он любил разные способы размяться и освежить голову – верховую езду, танцы, фехтование, теннис. Он наслаждался ощущением слаженной работы своих тренированных мускулов, силой и гибкостью своего тела, - лучшие решения приходили ему в голову во время конной или пешей прогулки. Герцог Майеннский не мог разделить этого удовольствия. Он был грузным, страдал одышкой, колени его ныли под тяжестью тучного тела, он быстро выбивался из сил. Тем не менее приходилось поспевать за королем, быстрым и легким шагом идущим по кабинету. А тот, как нарочно – конечно, нарочно! – шагал все быстрее, так что на Майенна от его стремительной походки веяло ветром. Чтобы не отстать, толстяку приходилось почти бежать. По пятам за Майенном следовал невидимый последнему Генрих Валуа и то делал ему рожки, то школярским и недостойным ни королевского, ни ангельского чина образом примеривался пнуть его  под зад. Через четверть часа ходьбы Майенн запыхался и побагровел. Генрих поднял бровь: - Вы румяны как заря. Что с вами? - Здесь душно, сир, - прохрипел герцог. - Окна открыты настежь, - король пожал плечами и ускорил шаг. Спустя полчаса герцог пыхтел и отдувался, по его лицу градом катился пот. - Ва-ваше… величество! Не могли бы вы… не могли бы… - Водички? – любезно спросил Генрих. - Было бы отлично… Король, не останавливаясь, подхватил со стола кувшин с водой и протянул Майенну. Тот стал жадно, большими глотками пить воду, тоже на ходу. Пить из кувшина было неудобно, вода лилась на шитый золотом темно-синий дублет.  Король покосился на него с брезгливой жалостью. - Какого дьявола, кузен, вы не сдались раньше? Герцог громко булькнул, едва не захлебнувшись от неожиданности, закашлялся, потом пробормотал: - Я бы сложил оружие раньше, если бы не уверенность в том, что вы меня ненавидите. - Не ненавижу, - сухо возразил король, - а просто зол на вас. Это не одно и то же.  Не надо преувеличивать. И снова прибавил шагу. Минуло три четверти часа. Лицо Майенна приняло оттенок сырой говядины, глаза налились кровью. - Ва-ваше величество, я больше не могу-у! - Чего вы там не можете? – деланно удивился Генрих. - Вы отлично бегаете, столько раз вы улепетывали с поля боя с такой прытью, что я не мог вас догнать. - Не мо-гу-у я бо-о-льше! – отдуваясь, простонал толстяк. – Смилуйтесь, государь! Генрих резко остановился, Майенн едва не налетел на него и близко увидел большие серые глаза Беарнца – в этих глазах, обычно словно подсвеченных солнцем, смешливых, лукавых и ласковых, сейчас не было ни веселья, ни теплоты. - Я поклялся колесовать и сжечь всех причастных к убийству короля Генриха Третьего. Кроме вашей сестры – не поднялась рука на женщину… Но вы-то мужчина, герцог. - Я-я совершенно ни при чем! Я был против убийства! Это все Катрин, она прямо сбесилась после того, как король посмеялся над ее чувствами! Я бы помешал ее планам, если бы сам не боялся ее, как… как скорпиона! - Лададида. Знакомая песня. Это не вы, вы не это. Оно само. Почему я должен верить? Майенн потупил голову. «А ты не врешь, голубчик. Меченый был тупицей, храбрым вследствие отсутствия воображения, а ты трус, зато ты умней. Ты не мог не понимать, что это добром не кончится». - Что нужно сделать, герцог? – холодно спросил король. - Я же не встану! – поняв намек, плачущим голосом возопил Боров. - Ну, значит, будете стоять на коленях в моем кабинете, пока не похудеете, – усмехнулся Генрих. Майенн, кряхтя, тяжело и неуклюже опустился на колени. Выглядел он просто жалко, как какая-то бесформенная куча. Несколько  минут в кабинете было слышно только тиканье часов и хриплое, тяжелое дыхание толстяка. - Встаньте, - наконец проговорил король. - Ва-ваше… величество…- едва ли не прохныкал Майенн и попытался встать – точнее, поерзал, опираясь о пол ладонями, - но безуспешно. Но Генрих не выдержал характер, ему претило всякое унижение людей. - Вставайте же, - сказал он и, протянув руку, легко оторвал тушу Майенна от пола. И усмехнулся: - Теперь, когда я посчитался с вами таким образом, можете не опасаться какой-либо другой мести с моей стороны. «Тебя всегда было легко разжалобить». «А ты этим бессовестно злоупотреблял. Посылал против меня войска – и письма,  полные жалобных уверений в вечной братской  любви». «И я не лгал. Как видишь, любовь таки оказалась вечной». «Отрабатывай, отрабатывай!»

***

За ужином полузадохшийся, все еще красный как свекла Майенн сказал: - Ваше величество, теперь, когда мы урегулировали наши разногласия, могу ли я задать вам личный вопрос? - Попробуйте, - нейтральным тоном ответил Генрих. - Направляясь сюда, я взвешивал вероятность того, что вы захотите меня анвелировать.  Кивнете вашему Ла Гиру или Крийону… Крийон душить за портьерой откажется, но вызовет на дуэль – и как долго я продержусь против первой шпаги Франции, размахивая пузом? - Какое же у вас грязное воображение, герцог, - поморщился король. - Не без того, - не обиделся Майенн. – Итак, я взвесил эту возможность и нашел, что вам это будет невыгодно. Я побежден, но не разгромлен, и в случае моей смерти мои солдаты  доставили бы вам немало хлопот. В целом это обошлось бы дороже, чем мир, и испугало бы оставшихся у вас противников – Бушажа*, например. Словом, я опасался худшего, но надеялся на благоприятный исход, именно потому, что я – принц и владетельный сеньор. А мой вопрос, собственно, вот какой: прощая таких врагов, как я, вы поступаете как мудрый политик, стоящий выше личных чувств, умеющий предвидеть последствия того или иного решения. Но вы также прощаете людей маленьких, незначительных, от которых ничего не зависит, чья лояльность не принесет вам выгоды. Почему? Разве не полезнее было бы показательно их карать? Генрих долго молчал. - Монарх, герцог, - это земной бог для своих подданных, наместник и подобие Царя Небесного. Что за радость - быть злым богом? Когда я решаю судьбу маленького человека, я думаю: пусть хотя бы у кого-нибудь в этом хаосе будет все хорошо.

***

Герцог Сюлли поехал провожать Шарля Майеннского, возвращавшегося к своей армии, чтобы распустить ее. Зачем провожать? Ну, мало ли. Чтоб не заблудился и никуда не свернул. - Вы счастливы служить его величеству? – неожиданно спросил Майенн. - Я живу ради этого, - ответил Сюлли. – Да, я счастлив. Он - лучшее, что случилось со мной в жизни. - Понимаю, - задумчиво протянул толстяк. – Какой удивительный человек!.. - «Удивительный» - это очень точное слово. С того дня, когда я, ребенок, впервые его увидел, я не перестаю ему удивляться. - Все  хорошо, - продолжал Майенн, - я сохранил жизнь, свободу, титулы и владения, король даже дал мне денег, чтобы заплатить жалованье моим солдатам и распустить их по домам, дабы они не превратились в разбойников… Сюлли поднял бровь. - Понимаю вашу иронию, герцог, - вы находите, что они и есть разбойники. В сущности, вы правы. Но позвольте мне закончить мою мысль: все складывается благополучно для меня, так почему же мне так грустно? - Совесть замучила? - предположил Сюлли. Майенн усмехнулся: - Вы мне льстите. Нет, просто мне выпало быть современником великого человека, такого, какие рождаются раз в несколько столетий, - и я бездарно упустил шанс связать свою судьбу с его звездой. Лучше бы мне, как Бирону, вовремя положить свой меч к его ногам. А теперь поздно, я старое больное животное,  которому доползти бы до теплой лежанки. Я не чувствую к королю ненависти, я хотел бы любить его. Но… это возможно для моего юного племянника, только не для меня. - Всякий выбор влечет за собой последствия, - сухо заметил Сюлли. – Как говорит мадам Маргарита, - слишком поздно даже для сожалений. - Я нахожу, что ваше бесстрастие прекрасно уравновешивает сердечность короля. *** Генрих размышлял о том, каким разным получалось примирение с разными противниками – кузеном Валуа, Бироном, Майенном, Монсоро… - А в чем ты видишь разницу? – спросил помянутый кузен, подозрительно принюхиваясь к горячему шоколаду. – Корицы твой кондитер пожалел. Жулик! - Что касается Майенна, - медленно, с расстановкой проговорил ответил Генрих, - я ничего не забыл и не простил. Я сознательно пожертвовал правосудием, поскольку, чтобы взыскать с него пролитую кровь, пришлось бы пролить еще больше крови. Я предаю Шарля Майеннского правому суду Божьему. Этот суд не ошибается, но порой медлит; пусть покается, если он способен на покаяние. Что же касается тебя – в этом вопросе я отказываюсь требовать у Бога справедливости. Я прошу, чтобы Господь покрыл Своей благодатью все наши обоюдные долги. И, немного стесняясь того, как торжественно это прозвучало, после паузы совсем другим тоном продолжил: - Итак, жирный лотарингский лосось приплыл в наши сети. Остается переловить лягушек. Генрих Валуа поперхнулся шоколадом: - Чего? Кого?.. - А я тебе разве не рассказывал? – оживился Генрих Бурбон. – Это случилось, когда двор сопровождал твою сестру Елизавету к жениху – Филиппу Испанскому, мы тогда были детьми. - Помню, - мечтательно улыбнулся Валуа. – Славные были деньки. Помнишь потешный морской бой, в котором мы участвовали, переодетые турками? - В Марселе? Конечно, помню. Ты еще свалился с галеры в воду... А то, о чем я начал рассказывать, случилось в Байонне. Королева Екатерина конфиденциально беседовала с герцогом Альбой, а я пробрался в ее кабинет и спрятался в камине, который в тот день не топили из-за жары. - Ну, Анрио, с тобой не соскучишься! – ахнул кузен. – А если бы матушка вытащила тебя из камина за ухо? - Я бы сказал, что мы играли в прятки, вот я и спрятался в камине, задремал и ничего не слышал. Так рассказывать про лосося или нет? - Конечно, извини, что перебил. - Испанец говорил, что король Филипп недоволен политикой веротерпимости, которую проводит королева-регент, что с гугенотами нужно покончить. Твоя матушка возразила – мол, у нее недостаточно войска, чтобы захватить все укрепленные города протестантов на Юго-Западе, да к тому же солдаты, возможно, откажутся исполнять приказ о поголовном истреблении жителей этих городов. Герцог Альба удивился, неужели, мол, в целой Франции не найдется одного хорошего кинжала? «Не понимаю вас, герцог», - ответила королева. Тогда-то испанец и сказал: «Десять тысяч лягушек не стоят одного лосося». После этого они стали шептаться, так что я уже ничего не мог подслушать, но главное понял, хотя и был ребенком. Я только гадал, кто же этот лосось – моя мать, мой дядя Конде, адмирал?..  - Неужели Варфоломеевская резня была запланирована еще тогда?! – в больших глазах Генриха Третьего плеснулся ужас. – Нет, Анрио! Не может быть! Никто до последнего не верил, что до этого дойдет! - Так всегда и бывает, - грустно ответил Генрих Четвертый. – Никто не верит, что до этого дойдет… а потом дьявол вмешивается. *Анри дю Бушаж - брат Жуайеза, принявший монашеский постриг. Во время войны Лиги с Генрихом Наваррским снял сутану и воевал на стороне Лиги.