В начале было слово

      Однажды появилось первое слово, и стало оно именем для первого каллигрима.       Никто уже не вспомнит, было ли то слово короткое и резкое, звучное и мелодичное, и какой из народов его произнёс; было ли то мольбой о дожде, молитвой к Богу, безутешным кличем горя или самым искренним проклятием. Каллигрим принял его, как люди принимают судьбу, написанную в линиях на руках; как безымянные принимают свой путь, высеченный в далёких звёздах; как герои принимают навязанные им роли.       На смену первым каллигримам, первобытным, шероховатым и резким, как первые слова, вскоре пришли другие; как существа учились слову, учились облекать сущее в истории и предания, так каллигримы учились менять форму, родниться с ними, походить на них. Человек человеку рассказчик, каллигрим человеку — самый преданный слушатель. И было так до тех пор, пока каждого из каллигрима не поймали за крылья и не вложили в книги, как вкладывают цветочные закладки; как никто не вспомнит первое слово, так никто не вспомнит времена, когда каллигримов звали так, а не проще, утонченнее — книжными феями.       Однажды ро▇▇я пер▇й ▇мпо▇тор, и со▇▇л ▇ пе▇▇ ме▇▇ю, и т▇ поя▇▇▇ ▇▇▇.       Однажды была написана первая нота для тогда ещё безымянной оперы, и так появилась Октавия. Рождение её было сопровождено семью нотами, исполненными на октаву выше, чем остальные, и были они наполнены нежностью и складностью. Идеальная гармония, которую в себе воплотила та, для которой весь мир стал чёрно-белый партитурой; та, которой однажды стало не хватать диезов, бемолей и скрипичных ключей, и так она познала энигмату, заплатив за это небольшую, справедливую цену.

***

      Октавия, рождённая полниться трепетом перед музыкой, рождённая быть перезвоном нот и мелодий, по своей воле научилась понимать и принимать смерть. Будь то смерть звёзд, обречённых тысячелетиями остывать в бескрайнем космосе, в котором никому нет до этого дела; будь то целые миры маленьких, бессильных созданий, брошенных один на один со своей бедой.       Октавия не по своей воле научилась сочувствию и пониманию. Кровь её, служащая чернилами для Эонов, что переписывают на свой лад историю вселенной, могла послужить ей для того, чтобы помочь несчастным, обречённым на гибель людям — так Октавия и поступила, отправившись в долгое путешествие.       Приходила она на планеты, растерзанные войнами, утопленными в крови, и записывала последние слова людей, обречённых больше никогда не увидеть рассвет. Записывала их «я её любил», их «эоны, за что мне это всё», и даже «когда-нибудь это обязательно закончится». Записывала и оставляла лишь для себя одной — как не восходило для них солнце, как нужные люди больше не слышали нужных слов, так и остальной космос более не знал историю, что Октавия забрала для единоличного хранения.       Приходила она на планеты, обречённые сгореть в вечном огне; планеты, готовые вспыхнуть сверхновой в бескрайнем космосе; планеты, вынужденные оставить после себя одну лишь безжизненную скорлупу. Приходила и забирала и их истории тоже. Хранила их близко к тому, что обычные люди назвали бы сердцем.       Октавия была самым участливым, самым терпеливым, самым внимательным слушателем историй, которым было суждено кануть в небытие. Но они оставались с ней. Были в её единоличном владении.       Возводила в своей памяти словесные сады — для себя одной. У каждого лепестка, у каждого листка в этом саду было своё собственное имя, своя личная история, и Октавия помнила каждую из них. Знала, как они звучат — каждая в своей уникальной тональности; знала, какие они на ощупь — каждая с уникальной текстурой; знала, как они выглядели — даже если слепа к мирскому.       И никому.       никому       больше не показывала.       Никого не пускала в свои сады, никому не показывала свои коллекции. Они — только для её слепых глаз, для её ненасытного нутра, для её бессмертного голода по новым историям. Никто и никогда не поймёт её тоску по новым знаниям, новым песням, новым рассказам, а значит, никто и никогда не заслужит право притронуться к тому, что она собрала за свои бесконечные странствия.       И то была небольшая, справедливая цена за то, чтобы эти миры продолжали жить — в её памяти.       Однажды Октавия пришла на планету, промёрзшую до самого ядра. Медленно утопая в снегах, погребённые во льду больше не отзывались ни на один сигнал, не отображались ни на одном радаре. Октавия пришла к ним, верящим в три Ада и три Рая, и была готова услышать и их историю.       Чтобы запомнить её — пока забывают все остальные.       Пили они оленью кровь (горькую, горячую), кутались в кожу (грубую, потёртую) и пели Октавии колыбельные, на которых выросли сами (нежные, смиренные). Ходили за солнцем, с места на место, и за собой гнали оленей; показывали ей самодельных безголовых кукол, показывали свои тесные чумы, плясали с ней и молились Богам; краснощёкие дети щербато улыбались Октавии, спрашивали, как там — за пределами неба, и Октавия напевала им колыбельные чужие, незнакомые для слуха. Соглашалась приоткрыть калитку своего сада, но лишь на миг — за честный обмен.       Октавия согласна была обменять слово на слово.       Раньше для Октавии холод был звонкими, высокими нотами — как звучит перезвон льда; после для Октавии холод стал чувством, белоснежной далью, покалывающей кожей, снегом, узором на стёклах.       И под рёбрами щемило пустоту, которую она безуспешно пыталась накормить, а та лишь становилась ещё голоднее; скулила спокойным, но ненасытным зверем, пока Октавия баюкала её колыбельными, собирала для неё песни со всех народов, но как только та ощущала на языке привкус новых слов — сходила с ума, не имея возможности насытиться. Как же много в мире было слов, о которых она не имела ни малейшего понятия; как же много в мире было невиданного, неизвестного, чего она ни разу не видела!..       Ей нужно было больше. Больше слов, больше историй, больше, больше, больше…             — Я наконец-то поймала тебя, маленькая каллигримка.       В тот день снегопад был сильнее обычного, точно планета готовилась укрыться густым снегом, как одеялом, и наконец-то заснуть — в последний раз. И посреди белого поля стояла та, чьё имя ей ещё предстояло узнать.       В отличие от Октавии, была она человеком — незаурядным, смертным человеком. Куталась в тёплую шубу, стойко сносила мороз, и всё ради того, чтобы забрать у Октавии её новообретённую свободу.              Однажды на всех языках появилось слово «несправедливость», и стала им Энн Митрани.