Первое слово было «здравствуй»

      По всей галактике регулярно загораются и гаснут миллиарды звёзд. Карлики, гиганты. Красные, оранжевые, жёлтые, белые, синие. Звёзд, оказывается, так много, что все не сосчитать, даже сейчас, когда Фаенон, резко разжалованный со статуса Спасителя, имеет достаточно времени — пока сам не станет сверхновой.              Звёздный экспресс был достаточно милосерден, чтобы забрать его с собой; дать новый приют, новый смысл для существования. Посмотрели на Фаенона, что миллиарды лет провёл на привязи в ожидании счастливого финала, но дождался лишь того, что его отвязали и прогнали прочь, как вшивую шавку.              Мир, более не нуждающийся в спасителе, это счастливый мир.       Или разрушенный.              Оба варианта означают, что Спаситель может тихо-мирно подохнуть и никто этого не заметит.       Фаенону нравится думать, что он лучше этого. Лучше того, что плещется под его кожей, смешивается с золотой кровью, разъедает внутренности, чтобы заполнить собою. Фаенону нравится думать, что он человек. Но у людей кровь красная, жидкая плазма; всегда — эритроциты, лейкоциты, тромбоциты, никогда — божественные чернила, которыми будет написана самая безнадёжная история, которую сохранит всего один (не)человек.       Фаенону нравится думать, что он всё ещё является собой — что бы ни случилось. Правда в том, что он ничего не чувствует по поводу того, что Амфореуса больше нет. Он последнее наследие мира, что никогда не существовал для других. Космос слишком огромен и безмятежен в своём безразличии к мирам-пустоцветам.       Фаенон может погаснуть тридцать три миллиона раза, но солнце, заменяющее ему внутренности, станет гореть лишь ярче.       Кем на деле является Фаенон?       Не Спаситель.       Не Каослана.       Не Похититель Пламени.       Не Сталесклеп.       Не NeiKos496.              Фаенон.       Есть ли кто-то, кто вспомнит об этом, если сам он — даже не знает, чего хочет от жизни?       Есть ли кто-то, кому важно узнать, о чём думает Фаенон, если сам он — собирательный образ из тридцати трёх миллионов циклов Амфореуса?       Дань Хэн заходит в общий вагон, и Фаенон машинально оборачивается раньше, чем его окликают:       — Идём?       С ним обращаются с той же бережностью, с какой обращаются с взрывчаткой, способной сдетонировать. Можно ли винить Первопроходцев за это?              На их месте он не дал бы себе шанса.              Тридцати трёх миллионов раз хватило, чтобы он понял, что ничего не может сделать как нужно. Первопроходцы ещё не знают, насколько он — безнадёжный случай; во втором цикле и Фаенон верил, что годен хоть на что-то.       — Иду.       Дань Хэн приглашает его в свою комнату — в архив экспресса. Наследие, оставленное прошлыми первопроходцами для новых. Наследие, что сохранят новые первопроходцы для следующих. Настоящее наследие для настоящих людей. Март с Келусом загорелись желанием посетить одну из прошлых их остановок, пройтись по любимым магазинчикам — идеальная возможность, чтобы в тишине вскрыть информационную сокровищницу.       Космическая станция Герты. Белобог. Лофу Сяньчжоу. Пенакония.              Март показывала Фаенону фотографии, видео, открытки; Келус перебивал её, рассказывал, как это было — драться с лагерем антиматерии и Фантилией, убегать от властей Белобога, погружаться во сны наяву. Дань Хэн ждал, пока они наговорятся, и позвал посмотреть на записи в архиве — про историю, культуру, мироустройство.              Есть в этом нечто успокаивающее, утешающее — сидеть с Дань Хэном на полу экспресса, на импровизированной кровати из обычного матраса, сброшенного на пол, и листать бесконечные книги-записи-статьи. Какие-то из них сделаны рукой Дань Хэна, сохранив в себе его почерк, какие-то — людьми, с которыми Фаенон уже никогда не увидится. Всё, что от них осталось, это их мысли и моменты, пойманные в цифровой янтарь.              Фаенон отвлекается от чтения, когда затекает шея; откладывает одну из книг, что посоветовал ему Дань Хэн, разминается, всматривается в узор на полу, что повторяет морские блики.              — Есть ещё что-нибудь про эонов? Я бы с радостью углубился в эту тему.              Дань Хэн, перебирающий записи в архиве, оборачивается на Фаенона. Когда они остаются вдвоём, без Март и Келуса, всегда знающих, как завести разговор, и без Химеко с Вельтом, оберегающих своим пониманием, становится немного неловко. Дань Хэн, без драконьих когтей и хребта, полностью очеловеченный, ничем не выдающий в себе остатки Амфореуса, напоминает Фаенону о том, что сам он на Экспрессе — залётный чужах. Они собрались вместе из разных уголков Вселенной, должен чувствовать себя своим, а всё равно чужой-чужой-чужой.              — Ты можешь свободно пользоваться архивом в любое время, не спрашивая меня, — спокойно напоминает Дань Хэн, — но если тебе недостаточно и той информации, что хранится здесь, то, хм…              Тянет извиниться. Не хотел сказать ничего дурного — уважает и Дань Хэна, оберегающего, точно дракон злато, записи в архиве, и самих первопроходцев за их самоотверженность и безграничную жажду покорения новых горизонтов.              Но не может не чувствовать себя так, словно не дотягивает. Знает преступно мало — до сих пор путается, стоит только заговорить про пути и эонов, про другие планеты и галактики. Хочет разобраться, хочет научиться — всему и сразу. Чтобы соответствовать, чтобы не пришлось больше направлять, чтобы…              Чтобы не чувствовать себя щенком, которого, чтобы научить плавать, выбросили в открытое море.              Сильно ли отличается Спаситель, в котором больше никто не нуждается, от собаки-поводыря, которую больше не берут с собой на прогулку?              Фаенон молчит об этом. Дань Хэн продолжает:              — Могу познакомить тебя с Октавией.              Фаенон на мгновение хмурится, но сразу же натягивает обратно добродушную улыбку. Перебирает в памяти имена эонов, арбитров, генералов и учёных, но не находит ни единого отклика. Сдаётся и переспрашивает:              — Октавией?              — Тебе никто ещё не успел рассказать о ней? Она обменивает информацию на информацию, — поясняет Дань Хэн, — она называет это… бартером историями. С Октавией трудно договориться, но её знания весьма полезны. Многие записи в архиве про древние цивилизации и события были восстановлены и дополнены с её помощью.              — Кто она?       — Зависит от того, как ты хочешь её воспринимать, — неопределенно отвечает Дань Хэн, — книжная фея, эманатор энигматы, фикциолог истории… или полезный источник знаний. Мне не особо по душе вариант Келуса с «живой википедией» но… в целом, подходит.       Фаенон пытается распробовать новые слова, уловить суть.       Книжная фея.       Эманатор энигматы.       Фикциолог истории.       У каждого слова — привкус горьких чернил.       — Я примерно понимаю, кто такие эманаторы, — Фаенон наклоняет голову, — и, допустим, имею представление о пути энигматы. Но что за книжные феи?       — Это… сложно объяснить, что это за существа, — теряется Дань Хэн, — Октавия мало говорит о них, а остальные известные нам книжные феи… не самые содержательные собеседники. Впрочем, лучше один раз узнать, чем пытаться понять из объяснений.       Книжные феи… они похожи на фей из меморного лабиринта?       Такие же очаровательные, яркие, радушные?       Нет смысла гадать — Фаенон знает лишь, что у него есть то, в чём нуждается Октавия.       — Значит, ей просто нужно рассказать историю? Это я могу, к счастью, я знаю их достаточно. Но о чём её лучше спросить? Экспрессу нужно узнать что-то конкретное от неё?       Дань Хэн отдёргивает сам себя от ответа. Молчит с мгновение, пережёвывает мысль о том, чтобы получить выгоду от ситуации. Выдаёт спокойное, отстранённое:       — Спрашивай у неё то, что сам хочешь узнать. Только будь осторожнее с ней, она… достаточно хитра. Не соглашайся на то, что она предлагает, пока не уверен в том, что она не обманет тебя.       Фаенон усилием воли держит улыбку.       — Звучит как-то ещё приключение. Уверен, что не хочешь получить от неё конкретную информацию?       — Октавия безвредна, мелкие пакости это всё, на что она способна, — Дань Хэн пожимает плечами, — и да, я уверен. Воспользуйся возможностью так, как хочешь сам.       Фаенон чувствует, как изнутри его скребёт разочарование.       С каких пор Спаситель может чего-то хотеть для себя?

***

      Келус, едва узнав о том, куда они направляются, увязывается следом за ними. Говорит между делом:       — Над Октавией всегда весело подшучивать. Она мелкая и злобная.       И Фаенон улавливает в этом невысказанную обиду. Тонкую, возможно и вовсе им надуманную — стоит только спросить прямо, и эта мысль рассеется, как туман. Фаенон выбирает не рисковать и интересуется обходным путём:       — Ты спрашивал её о чем-то?       Келус поджимает губы и притихает, отворачиваясь. Точно спрашивал. Фаенону не знакома эта история — самая нежная, самая личная, вымененная на безразличие.       Возможно, Фаенон боится обнажить всё самое дорогое, что у него было, свести к сухому, обезличенному рассказу, и получить в ответ: мне это неинтересно.              Возможно, Келус получил именно такой ответ.       Какая она? Эта чернильно-горькая Октавия,       книжная фея       эманатор энигматы       фикциолог истории.       Фаенон вспоминает профессора Анаксагора. Не всезнающего, но способного на любое безумие, чтобы достичь ответа. Фаенон вспоминает Аглаю. Бесчеловечную, но знающую цену за то, чтобы удержать на своих плечах целый мир. Фаенон вспоминает Триббиос. Игривых, ребяческих, шутливых, но милосердных в своих учениях.              Похожа ли Октавия на них?              Они сходят на космический корабль, как входят в берлогу животного, впавшего в спячку; кожей чувствуется присутствие чего-то, с чем не хочется столкнуться лицом к лицу; словно он снова входит в гробницу Сталесклепа. Зрение застилается рябью — приходится смаргивать, как внезапное наваждение.              — Этот корабль принадлежит одной женщине из общества гениев, — произносит Дань Хэн, по-хозяйски разблокирую дверь и пропуская их из зоны прибытия в основной коридор, — не знаю деталей, но… кажется, у неё был конфликт с Октавией, и с тех пор она безвылазно обитает здесь, а сам корабль является огромной библиотекой, в которой, если сама Октавия того захочет, найдётся практически всё необходимое.              Фаенон внимательно вслушивается в объяснения Дань Хэна, но недолго — взгляд быстро увлекают крошечные создания, мелькнувшие где-то на перииферии зрения. Только и успел оглянуться на них, как со всех сторон послышались встревоженные перешёптывания (гости! гости!), и все маленькие сплетницы звонким эхом разбежались.              — Это другие книжные феи, — поясняет Дань Хэн, — я говорил тебе про них. Они пугливы и редко выходят на контакт, потому с ними не договориться.              — Но они милые, — вклинивается в разговор Келус, точно забыл уже о неприятном вопросе.              Внезапно оказывается совсем рядом — почти врезается в Фаенона сбоку, случайно пихает локтём, и кивает в сторону, куда прошмыгнули крылатые сплетницы:              — У них у всех имена есть! Увидишь черно-красную феечку, знай, это Тирнан. Она забавная и только поначалу всех шугается. Всех, кроме Дань Хэна — она мне по секрету сказала, что он зануда, так что не хочет с ним общаться.              Фаенон улыбается и кивает — принимает к сведению. Дань Хэн вздыхает, но ничего не говорит.              Они доходят до конца коридора, выходят к массивным дверям, что пропускают их внутрь, в главное помещение. Искусственный свет приглушен, но его хватает, чтобы рассмотреть причудливое строение комнаты.              (пришли! пришли!)              Вместо стен — бесконечные книжные полки, уходящие спиралью ввысь; не видно ни потолка, ни конца стеллажам. Оказавшись в этом месте, чудится, что эта библиотека куда больше, чем кажется снаружи — едва верится, что относительно небольшой, минитарюрный корабль способен вместить в себя подобное.              (Октава! Октава!)              В самом центре — открытое пространство читальный зал для одной единственной преданной читательницы; удаётся мельком рассмотреть спящую девушку, спрятавшуюся от всего мира за горами из книг. Рядом с ней солнечными зайчиками мелькают блестящие крылышки маленьких феечек.              (чужак! чужак!)       Стоит ступить на её территорию, и Октавия, окончательно растревоженная гостями и навязчивым шёпотом, просыпается, недовольно дёрнув острыми ушами. Выпрямляется, щурится, и голос звучит сонно и недовольно:       — Опять, первопроходцы? Я же в прошлый раз сказала…       — Здравствуй, Октавия, — вежливо здоровается с ней Дань Хэн, не обращая внимание на сварливость. — У нас есть дело к тебе.              Фаенон следует за всеми, оказываясь в центре библиотеки. Задирает голову, и всматривается в бездну — не может понять, откуда исходит лёгкий свет, если не видно ни единой лампы или светильника. Ощущение дискомфорта не покидает — то ли из-за того, что ощущает себя совершенно не к месту здесь, то ли из-за того, что само место — сюрреалистичное, но не выдающее, что в нём неправильное, искажённое.              Оставив в покое эти размышления, Фаенон возвращает внимание к Октавии. Она каждым жестом выдавая свою незаинтересованность; скрещивает руки в замок, опирается щекой, оборачивается в их сторону с ленивым прищуром.       — У нас есть новые истории для тебя.       Стоит Дань Хэну сказать это, и Октавия нехотя всматривается в них. Сразу же цепляется взглядом за Фаенона, и он чувствует, словно рёбра пощекотало пером, и призрачное прикосновение мурашками разбежалось по коже.              Возможно, что-то не так не с самим местом — с Октавией.              Остальные привыкли к ней или не замечают?       — О, вижу.       Келус, отчего-то, прыскает; Октавия не обращает на него внимания, поднимаясь на ноги и отгоняя от себя мельтешащих, словно мотыльку у лампы, феечек. Щёлкает когтистыми пальцами — приглушенный свет сменяется на достаточно яркий, чтобы рассмотреть корешки многочисленных книг.       Ни один из языков Фаенон не узнаёт, сколько бы не всматривался в причудливые буквы.       — Я согласна на обмен, — легко отвечает Октавия, по-хозяйски махнув на книги позади себя, — любая из этих историй в обмен на ту историю, что я ещё не слышала. Справедливое условие, верно?       Дань Хэн хмурится.       — Ты согласилась подозрительно быстро для себя. Что-то задумала?       Октавия потягивается, показательно игнорирует высказанное недоверие. Остальные феечки, успокоенные её ладным расположением духа, чуть осмелели — больше не прячутся. Выглядывают из-за книг на столе, любопытными глазками, переливающимися, как разноцветные жемчужинки, поглядывают на гостей, хихикают, словно шелестят страницами. И блестят — блестят тонкими, стеклянными крылышками, закованными в оправу, отделанную цветной гальваникой.       Они в самом деле такие же книжные феи, как Октавия?       У Октавии нет крыльев. Нет цвета, что разбавлял бы монохром.       Октавия чёрно-белая. Словно взяли чистый лист, сложили оригами-человечка и пролили него самые тёмные чернилы; отлили изогнутые рога, вплели несколько клякс в густые косы, заставили окунуть руки по локоть, закрасили глаза.       Видимо, так и появилась Октавия. А остальные феи?              — Разве я когда-то была несправедлива с вами? Напоминаю — книжные феи безвредные хранители фольклора. То, что вы сами навлекли на себя мой гнев, поделившись со мной наискучнейшими историями, что я уже слышала — исключительно ваша беда.       Дань Хэн вздыхает. Не спорит с ней, лишь предупреждает:       — Без глупостей, Октавия. Фаенон — один из безымянных.       Октавия хмыкает:       — Интересные вы, первопроходцы. Разве я могу что-то сделать, находясь здесь? Даже мои способности — и те деградированы до уровня фокусов магов-любителей. Вызволите меня отсюда — тогда и поговорим про сотворение глупостей.       — Она точно что-то задумала, — Келус поворачивается к Фаенону, нарочито-громко шепчет, — не ведись. И не дай себя обмануть. Она самая неприятная из феечек.       Октавия вновь щёлкает пальцами, резко привлекает себе внимание — и сразу же указывает на дверь позади них:       — Пошли прочь. Я готова потратить своё время исключительно на единственное живое создание в этой комнате, что ещё не успело меня разочаровать и вывести из себя.       Келус хмыкает, Дань Хэн оборачивается на Фаенона — безмолвно спрашивает, хочет ли тот остаться.       — Думаю, я справлюсь с разговором наедине. Всё в порядке.       (уходят! уходят!)       Октавия косится в сторону перешептывающихся феечек, и те разом все смолкают, попрятавшись меж книг — и хвостов-закладок не видать. Уходят и первопроходцы — Октавия, едва дождавшись этого момента, важно скрещивает руки на груди и обращает внимание на Фаенона.       — Значит, новый первопроходец? Я вижу, что за твоим присоединением кроется крайне любопытная история, но хочу услышать её напрямую от тебя. Это один из моих принципов — я никогда не завладеваю историей силой, ими со мной делятся добровольно.       Фаенон собирается с духом.       — Ты… когда-нибудь слышала про Амфореус?       Октавия задумывается с видом, словно листает мысленный каталог всех собранных в этой библиотеке книг.       — Полагаю, что нет. Это название мне не знакомо. Удивительно — такого давно не случалось.       Октавия разворачивается на каблуках — отстукивает шесть шагов вглубь библиотеки, на седьмом останавливается и, не оборачиваясь, произносит:       — Так и будешь стоять? Следуй за мной.       Догнать её не сложно, даже если Фаенон теряется поначалу и не сразу выполняет просьбу. Несколько широких шагов хватает, чтобы оказаться аккурат за ней. Она важно вышагивает вперёд и начинает говорить:       — Обмен со мной происходит по простой и понятной схеме: ты рассказываешь мне историю, что удовлетворит моё любопытство, а я в ответ сделаю всё возможное, чтобы удовлетворить твоё. Поскольку я одна из самых выдающихся каллигримок, что ты сумеешь найти в ближайшем окружении, то я, безусловно, смогу отыскать ответы на любые интересующие тебя вопросы. Лорды опустошители? История безымянных? Первые экспедиции, куда они отправились? Легион антиматерии? Назови мне тему — я подберу подходящую историю. Не сложно, верно?       Когда не ворчит — забавно тараторит, сама по себе торопливая, но приходится следить за тем, чтобы не перегнать её — шаг у неё короткий. Фаенон едва улавливает смысл разговора, случайно отвлекшись на то, как Октавия забавно дёргает ушами, когда кажется взволнованной — просто наблюдать за ней крайне увлекательно.       Октавия резко оборачивается, не дождавшись ответа — Фаенон едва не наступает на неё, как на мешающего под ногами кота.       Совсем ведь крошечная.              Вблизи — почти что кукольная, игрушечная, что-то на грани выдумки и настоящего; макушкой и до плеча не достаёт, укутана в черно-белое утонченное платье, как в подарочную упаковку. А голосок — недовольный, почти властный:       — Ты меня слушаешь?              И как такую всерьёз воспринимать? Приходится напоминать себе о предостережении Дань Хэна.       — Да.       — Недостаточно внимательно, значит. Повторяю…       Фаенон ловит Октавию на том, что ему в лицо она не смотрит; взгляд всегда устремлён прямо, никогда — вверх. На пробу машет рукой над её макушкой, и она внезапно запинается на полуслове.       — Что ты делаешь?       — Мне просто стало интересно проверить…              …видишь ты или нет.       Октавия важно ведёт плечами, хмыкает.       — Баловство.       И снова отворачивается.              Ворчливая. Крошечная и ворчливая — едва ли злобная, как говорил Келус. Ходячая загадка — явно зрячая, но словно видит то, что другим недоступно. Потеряв веру в него, как в слушателя, Октавия продолжает свой путь уже молча, пока Фаенон, отчего-то, оглядывается.              И понимает, что центр комнаты, кажется, совсем от них не отдалился, хоть и прошли они достаточно.              Октавия щёлкает пальцами, возвращает внимание к себе.              — Не отставай. И ответь, наконец, на мой вопрос.              Фаенон ещё раз оборачивается, не до конца доверяя себе, а после всё же нагоняет Октавию.              — Это место… странное. Мне ещё на входе показалось, словно что-то не так. Словно…              — Пространство здесь работает иначе, — перебивает его Октавия, — ты быстро заметил. Вероятно, на входе ты почувствовать влияние, оставленное каллигримами на это место. Можешь гордиться собой — не все восприимчивы к их присутствию.              — Каллигримы… — произнёс вслух это причудливое слово и уловил привкус чернил на языке, — ты не в первый раз упоминаешь их. Что это? Другое название для книжных фей?              Октавия вздыхает, устало трёт прикрытые веки, словно этот вопрос — заноза под ногтём, от которой она не может избавиться не один год.              — Я отвечу на этот вопрос в следующий раз, если таковой будет. Пока… просто считай, как хочешь. Раз первопроходцы не потрудились со всей ответственностью объяснить тебе, кто я такая.              Возможно, Фаенон начинает понимать, почему об Октавии говорили нехотя. Она действительно… необычная. Про такую не рассказать словами, только — познакомить лично.       — Они тебе не доверяют. Дань Хэн, Келус… почему?       — Их проблемы, — безразлично отзывается Октавия, — право слово, я люблю беседы, но с ними? Они невыносимы. Видимо, им не по душе, когда откровенно заявляют об их несостоятельности, как интересных собеседников. Господин Янг приятнее них, но он крайне редкий гость, как и госпожа Химеко. В отличие от… той розовой девочки.              Розовая девочка. Хочется улыбнуться — легко представить забавное возмущение Март на подобное прозвище, но Фаенон предательски вспоминает Кирену.              Кирене бы понравилось, если бы он рассказал её истории Октавии?       Кирене бы понравилось, если бы она увидела это место?              Или она бы вспомнила о гробнице, что была построена всем златиусам ещё при жизни?       — Что ты имела в виду? — спрашивает Фаенон. — Когда говорила, что ничего не можешь, пока находишься здесь.       — Стоп. Ты задаёшь неоправданное количество неуместных вопросов, — Октавия мотает головой и, кажется, злится, — не заговаривай меня. Или желаешь обменять свои истории на рассказы о моей жизни? Это всё равно что приобрести энциклопедию и увлечься не её содержание, а биографию автора. Многими авторами энциклопедий ты интересовался?              Хочется сказать сущую глупость, разрядить обстановку неуместной шуткой — так, как он привык. Или просто согласится с ней и не торговаться — так, как будет проще, несмотря на предостережения Дань Хэна.              Но Фаенон осознаёт.              Осознаёт, что именно Октавия предложила ему до этого.              И это заставляет его повременить с ответом.              — Я могу воспользоваться твоим предложением позже?       Октавия задумчиво наклоняет голову.       — Хочешь просто развлечь нас обоих историями?              — Верно. Надеюсь… тебе понравится.              Когда-то так было записано тобой, Кирена.       Теперь так будет рассказано мной.              — Будь по твоему, я согласна. С тобой уже куда приятнее иметь дело, чем с остальными первопроходцами. В таком случае можем вернуться в более подходящее место для рассказа историй. Я была уверена, что верно считала твои потребности, но… видимо, даже великие ошибаются.              Октавия проводит когтями по корешкам с аккуратностью, даже любовью — самый внимательный и ответственный архивариус, отчаянно влюблённый в свою коллекцию, что кропотливо собирал и собственноручно сортировал. Для ворчливой феечки она слишком трогательно бережёт свою библиотеку.              Более чем очевидно, насколько всеведующей является Октавия, хтоническая собирательница историй, которая знает и видит больше других. Но…              Лорды Опустошители.       Почему ты первым делом предложила истории про эманаторов разрушения?